Время

Это был отличный ресторан с шашлыками, пельменями, поросёнком, осетриной и художественной программой. Художественная программа не ограничивалась одними русскими номерами, «Лапоточками», да «Бубличками», да «Очами чёрными». Среди исполнителей были негритянки, и мексиканки, и испанцы, и джентльмены неопределённого джазовского племени, певшие на всех языках малопонятные носовые слова, пошевеливая бёдрами. Даже заведомо русские артисты, перекрестившись за кулисами, пели на «бис» по-французски и по-английски.

Танцевальные номера, позволявшие артистам не обнаруживать своей национальности, исполнялись дамами с самыми сверхъестественными именами: Такуза Иука, Рутуф Яй-яй, Экама Юя.

Были среди них смуглые, почти чёрные, экзотические женщины с длинными зелёными глазами. Были и розово-золотые блондинки, и огненно-рыжие, с коричневой кожей. Почти все они, вплоть до мулаток, были, конечно, русские. С нашими талантами даже этого нетрудно достигнуть. «Сестра наша бедность» и не тому научит.

Обстановка ресторана была шикарная. Именно это слово определяло её лучше всего. Не роскошная, не пышная, не изысканная, а именно шикарная.

Цветные абажурчики, фонтанчики, вделанные в стены зелёные аквариумы с золотыми рыбками, ковры, потолок, расписанный непонятными штуками, среди которых угадывались то выпученный глаз, то задранная нога, то ананас, то кусок носа с прилипшим к нему моноклем, то рачий хвост. Сидящим за столиками казалось, что всё это валится им на голову, но, кажется, именно в этом и состояло задание художника.

Прислуга была вежливая, не говорила запоздавшим гостям:

— Обождите. Чего же переть, когда местов нету. Здесь не трамвай.

Ресторан посещался столько же иностранцами, сколько русскими. И часто видно было, как какой-нибудь француз или англичанин, уже, видимо, побывавший в этом заведении, приводил с собой друзей и с выражением лица фокусника, глотающего горящую паклю, опрокидывал в рот первую рюмку водки и, выпучив глаза, затыкал её в горле пирожком. Приятели смотрели на него, как на отважного чудака, и, недоверчиво улыбаясь, нюхали свои рюмки.

Французы любят заказывать пирожки. Их почему-то веселит это слово, которое они выговаривают с ударением на «о». Это очень странно и необъяснимо. Во всех русских словах французы делают ударение, по свойству своего языка, на последнем слоге. Во всех — кроме слова «пирожки».

* * *

За столиком сидели Вава фон Мерзен, Муся Ривен и Гогося Ливенский. Гогося был из высшего круга, хотя и дальней периферии; поэтому, несмотря на свои шестьдесят пять лет, продолжал отзываться на кличку Гогося.

Вава фон Мерзен, тоже давно выросшая в пожилую Варвару, в мелкозавитых сухих букольках табачного цвета, так основательно прокуренных, что если их срезать и мелко порубить, то можно было бы набить ими трубку какого-нибудь невзыскательного шкипера дальнего плавания.

Муся Ривен была молоденькая, только что в первый раз разведённая деточка, грустная, сентиментальная и нежная, что не мешало ей хлопать водку рюмка за рюмкой, безрезультатно и незаметно ни для неё, ни для других.

Гогося был очаровательным собеседником. Он знал всех и обо всех говорил громко и много, изредка, в рискованных местах своей речи, переходя по русской привычке на французский язык, отчасти для того, чтобы «слуги не поняли», отчасти потому, что французское неприличие пикантно, а русское оскорбляет слух.

Гогося знал, в каком ресторане, что именно надо заказывать, здоровался за руку со всеми метрдотелями, знал, как зовут повара, и помнил, что, где и когда съел.

Удачным номерам программы громко аплодировал и кричал барским баском:

— Спасибо, братец!

Или:

— Молодец, девчоночка!

Многих посетителей он знал, делал им приветственный жест, иногда гудел на весь зал:

— Comment са va? Анна Петровна en bonne sante?¹

Словом, был чудесным клиентом, заполнявшим одной своей персоной зал на три четверти.

Напротив них, у другой стены, заняла столик интересная компания. Три дамы. Все три более чем пожилые. Попросту говоря — старухи.

Дирижировала всем делом небольшая, плотная, с головой, ввинченной прямо в бюст, без всякого намека на шею. Крупная бриллиантовая брошка упиралась в двойной подбородок. Седые, отлично причёсанные волосы были прикрыты кокетливой чёрной шляпкой, щёки подпудрены розовой пудрой, очень скромно подрумяненный рот обнажал голубовато-фарфоровые зубки. Великолепная серебряная лисица пушилась выше ушей. Старуха была очень элегантна.

Две другие были малоинтересны и, видимо, были нарядной старухой приглашены.

Выбирала она и вино, и блюда очень тщательно, причём и приглашённые, очевидно, «губа не дура», резко высказывали своё мнение и защищали позиции. За еду принялись дружно, с огнём настоящего темперамента. Пили толково и сосредоточенно. Быстро раскраснелись. Главная старуха вся налилась, даже чуть-чуть посинела, и глаза у неё выпучились и постекленели. Но все три были в радостно возбуждённом настроении, как негры, только что освежевавшие слона, когда радость требует продолжения пляски, а сытость валит на землю.

— Забавные старухи! — сказала Вава фон Мерзен, направив на весёлую компанию свой лорнет.

— Да,— восторженно подхватил Гогося.— Счастливый возраст. Им уже не нужно сохранять линию, не нужно кого-то завоёвывать, кому-то нравиться. При наличии денег и хорошего желудка это самый счастливый возраст. И самый беспечный. Больше уже не надо строить свою жизнь. Всё готово.

— Посмотрите на эту, на главную,— сказала Муся Ривен, презрительно опустив уголки рта.— Прямо какая-то развесёлая корова. Так и вижу, какая она была всю жизнь.

— Наверно, пожито отлично,— одобрительно сказал Гогося.— Живи и жить давай другим. Весёлая, здоровая, богатая. Может быть, даже была недурна собой. Сейчас судить, конечно, трудно. Комок розового жира.

— Думаю, что была скупа, жадна и глупа,— вставила Вава фон Мерзен.— Смотрите, как она ест, как пьёт, чувственное животное.

— А всё-таки кто-то её, наверное, любил и даже женился на ней,— мечтательно протянула Муся Ривен.

— Просто женился кто-нибудь из-за денег. Ты всегда предполагаешь романтику, которой в жизни не бывает.

Беседу прервал Тюля Ровцын. Он был из той же периферии круга, что и Гогося, поэтому и сохранил до шестидесяти трёх лет имя Тюли. Тюля тоже был мил и приятен, но беднее Гогоси и весь минорнее. Поболтав несколько минут, встал, огляделся и подошёл к весёлым старухам. Те обрадовались ему, как старому знакомому, и усадили его за свой стол.

Между тем программа шла своим чередом.

На эстраду вышел молодой человек, облизнулся, как кот, поевший курятинки, и под завывание и перебойное звяканье джаза исполнил каким-то умоляюще-бабьим воркованием английскую песенку. Слова песенки были сентиментальны и даже грустны, мотив однообразно-уныл. Но джаз делал своё дело, не вникая в эти детали.

И получалось, будто печальный господин плаксиво рассказывает о своих любовных неудачах, а какой-то сумасшедший разнузданно скачет, ревёт, свистит и бьёт плаксивого господина медным подносом по голове.

Потом под ту же музыку проплясали две испанки. Одна из них взвизгнула, убегая, что очень подняло настроение публики.

Потом вышел русский певец с французской фамилией. Спел сначала французский романс, потом на «бис» — старый русский:

Твой кроткий раб, я встану на колени.
Я не борюсь с губительной судьбой.
Я на позор, на горечь унижений —
На всё пойду за счастье быть с тобой.

— Слушайте! Слушайте! — вдруг насторожился Гогося.— Ах, сколько воспоминаний! Какая ужасная трагедия связана с этим романсом. Бедный Коля Изубов… Мария Николаевна Рутте… граф…

Когда мой взор твои глаза встречает,
Я весь мучительным восторгом обуян,—

томно выводил певец.

— Я всех их знал,— вспоминал Гогося.— Это романс Коли Изубова. Прелестная музыка. Он был очень талантлив. Морячок…

Так благостные звёзды отражает
Бушующий, бездонный океан,—

продолжал певец.

— Какая она была очаровательная! И Коля, и граф были в неё влюблены как сумасшедшие. И Коля вызвал графа на дуэль. Граф его и убил. Муж Марии Николаевны был тогда на Кавказе. Возвращается, а тут этот скандал, и Мария Николаевна ухаживает за умирающим Колей. Граф, видя, что Мария Николаевна всё время при Коле, пускает себе пулю в лоб, оставя ей предсмертное письмо, что он знал о её любви к Коле. Письмо, конечно, попадает в руки мужа, и тот требует развода. Мария Николаевна страстно его любит и буквально ни в чём не виновата. Но Рутте ей не верит, берёт назначение на Дальний Восток и бросает её одну. Она в отчаянии, страдает безумно, хочет идти в монастырь. Через шесть лет муж вызывает её к себе в Шанхай. Она летит туда, возрождённая. Застаёт его умирающим. Прожили вместе только два месяца. Всё понял, всё время любил её одну и мучился. Вообще это такая трагедия, что прямо удивляешься, как эта маленькая женщина смогла всё это пережить. Тут я её потерял из виду. Слышал только, что она вышла замуж и её муж был убит на войне. Она, кажется, тоже погибла. Убита во время революции. Вот Тюля хорошо её знал, даже страдал в своё время.

Бушу-у-ющий бездонный океан.

— Замечательная женщина! Таких теперь не бывает.

Вава фон Мерзен и Муся Ривен обиженно молчали.

— Интересные женщины бывают во всякую эпоху,— процедила наконец Вава фон Мерзен.

Но Гогося только насмешливо и добродушно похлопал её по руке.

— Посмотрите,— сказала Муся,— ваш приятель говорит про вас со своими старухами.

Действительно, и Тюля, и его дамы смотрели прямо на Гогосю. Тюля встал и подошёл к приятелю, а главная старуха кивала головой.

— Гогося! — сказал Тюля.— Мария Николаевна, оказывается, отлично тебя помнит. Я ей назвал твоё имя, и она сразу вспомнила и очень рада тебя видеть.

— Какая Мария Николаевна? — опешил Гогося.

— Нелогина. Ну — бывшая Рутте. Неужто забыл?

— Господи! — всколыхнулся Гогося.— Ведь только что о ней говорили!.. Да где же она?

— Идём к ней на минутку,— торопил Тюля.— Твои милые дамы простят.

Гогося вскочил, удивлённо озираясь.

— Да где же она?

— Да вот, я сейчас с ней сидел… Веду, веду! — закричал он.

И главная старуха закивала головой и, весело раздвинув крепкие толстые щёки подмазанным ртом, приветливо блеснула ровным рядом голубых фарфоровых зубов.

1938

1. …Comment са va? Анна Петровна en bonne sante?… — Как дела? Анна Петровна здорова? (фр.).