У гадалки

На окошке фуксия. Над фуксией верещит в клетке канарейка.

Круглый стол покрыт филейной салфеткой. Облупленные кресла.

Из дверей тянет жареным луком.

Все это вещи и явления самые обыденные, но здесь они кажутся необычайными и полными какого-то особого значения, высшего и тревожного, потому что находятся в приёмной комнате у гадалки Пелагеи Макарьевны.

Канарейка как будто не совсем так попрыгивает, как их сестре полагается. Уж, видно, недаром у гадалки живёт.

Филейная салфетка выглядит так серьёзно, что хочется извиниться перед ней за суетное перо на шляпе.

А что луком пахнет — так уж это, видно, так нужно. Уж раз Пелагея Макарьевна, женщина, видящая как на ладони всю судьбу всего мира, находит нужным жарить лук,— тут есть над чем призадуматься.

Принимает Пелагея Макарьевна своих клиенток по одной персоне. Мужчин совсем не пускает.

— Мужчинская судьба известно какая,— объясняет она любопытствующим.— Всё больше насчёт девиц. А меня за этакую судьбу живо полиция прикроет.

В приёмной у неё всегда полно, как у модного врача.

Влюблённая девица с подругой, взятой для храбрости.

Прислуга, на которую хозяева «грешат» из-за пропавшей ложки.

Две тётки в бурнусах — насчёт Машенькиной свадьбы,— быть ей или не быть.

Толстая лавочница с дутым браслетом на отёкшей руке. Сидит и тупо думает:

— А шут меня знает, чего меня сюда понесло. И как это так, возьмёт нелёгкая и понесёт человека, и шут его знает, зачем? Чесался, видно, полтинник в моём кармане.

Три гимназистки хихикают под канарейкой.

— Нет, она удивительно говорит! Она всю правду говорит. Она мне в прошлом году сказала, что я выйду замуж за Григория. Прямо удивительно!

— Так ведь ты же не вышла.

— Ну да, потому что я ещё не знакома ни с одним Григорием. Но ты только подумай, как она может так всё знать.

— Мне ужасно неловко, у меня полтинник не целой деньгой, а мелочью. Она может обидеться…

— Действительно, неприлично.

— Ничего, она всё равно по картам увидит, что ты ворона… Хи-хи-хи!

— Перестань!

— Хи-хи-хи!

Тётки в бурнусах бросают на них негодующие взгляды и шепчутся про свои дела. Изредка, из уважения к месту, в котором находятся, произносят слова, не выдыхая, а, наоборот, втягивая воздух в себя. Получается как бы свистящее всхлипывание, полное таинственности и значения.

— И не быть тебе,— грит,— за ним, а быть тебе,— грит,— за каронным брунетом. И што п вы думали? Пост проходит, а в мясоеде за чиновника выскочила. Ведь как по писанному.

— Господи, помилуй! Ведь даст же бог человеку!

— А намедни Силова тоже к ней ходила. И што п вы думали?..

Дверь, ведущая в комнату гадалки, с треском раскрывается.

Через комнату, ни на кого не глядя, сконфуженно проходит в переднюю дама в трауре.

— Пожалуйте, кто следующий по очереди,— говорит певучий, сдобный голос.

Прислуга, «на которую грешат», вскакивает, испуганно оглядывается и, украдкой крестясь, на цыпочках идёт к заветной двери.

— Пожалте-с! — приглашает клиентку Пелагея Макарьевна.— Присядьте на стулик.

И тут же, разом прикончив с официальной частью приёма, говорит просто:

— Садись, что ли. Полтинник принесла?

Клиентка развязывает узелок платка сначала дрожащими руками, потом щёлкающими зубами. Гадалка, внимательно оглядев монету, опускает её в карман.

— Чем антиресуешься?

— Ложкой! — лепечет клиентка.— Мы ложкой антиресуемся. Ложка ихняя пропала, а они на меня. На что мне их ложка? Не видала я ложки! Я ложек очень даже много видала. Даже большое множество.

Гадалка берёт со стола пухлую колоду карт, приобретшую от постоянного общения с потусторонним миром особый, очень неаппетитный вид. Точно смазанные чем-то липким, карты с трудом отставали одна от другой, и гадалка часто, многозначительно скосив глаза на клиентку, облизывала большой палец правой руки.

— Н-да-с. Посмотрим твою ложку. На бубновую кралю… Девица?

— Девица,— виновато отвечает клиентка.

— На бубновую кралю… На сердце у тебя трефонный разговор… Трефонный разговор про червонную дорогу, а может, это и не дорога, а просто к тому выйдет, что бубённый король перечит. Ну, однако, перечить ему это самое не выйдет, потому из трефонного дому через вечерний разговор по утренней дороге вот при своих хлопотах амурное свидание с денежным, значит, антиресом,— ну, только дли кого, ещё не известно. Ну, а теперь, все тридцать шесть карт, скажите всю правду, что бубновой крале ждать. Ну-с, дли дому твоего жди семёрку трефей — вечерний разговор. Разговаривать, значит, вечером будешь с кем-нибудь. Дли сердцу твоего пиковая дама будет с бубённым королем про свои дела разговаривать. Чем кончится?.. Кончится утренним разговором. Будешь, значит, утром с кем-нибудь разговаривать. На чём сердце успокоится?.. Успокоится твоё сердце на всяких хлопотах, и болезнь близкого человека, и деньги, быдто, потеряешь. Что удивит?.. Удивишься ты на собственных слезах. Ну, вот и всё. Благодарить не надо, а то не исполнится. Ну, чего ещё?

— Да я насчёт ложки бы. Ложка у меня на душе! — тоскливо лепечет клиентка.

— Ложка? Так бы и говорила! Насчёт ложки скажу я тебе, что оченно я это дело хорошо вижу, только не по картам — карты ложку не говорят,— а через воздух. И скажу я тебе прямо, что, кто ложку взял, до поры до времени не узнаешь, потому взял её человек хитрый, и ни руки своей, ни ноги на месте том не оставил, чтобы никто, значит, его, вора, то есть, узнать не мог. Так, вот, значит, и понимай, что взял твою ложку хитрый человек, на хитрого, значит, и думай, за хитрым, значит, и примечай! Кто следующий? Пожалуйте, чья очередь!

Прислуга, «на которую грешили», на цыпочках прошла через приёмную, и все, затихнув, с благоговением смотрели на её растерянное, покрытое красными пятнами лицо и на её круглые, испуганные глаза, только что так дерзко заглянувшие в сокровенные тайны будущего.

— Пожалуйте, чья очередь!

1913