Точки зрения

Был обычный парижский воскресный день начала лета.

Ни жарко, ни холодно.

Как всегда, парижский плебс понёсся по всем дорогам и всеми способами — в трамваях, автобусах, автомобилях и по железным дорогам — вон из города.

Василий Петрович Капов вывел Татьяну Николаевну Рыбину на прогулку.

Он — высокий, худощавый, тусклой окраски, молчаливый, любит, стиснув зубы, шевелить желваками скул.

Она — плотненькая, не чересчур молодая, окраски произвольной золотистой. Выражение лица обиженное.

Идут.

1. Её прогулка

Ужасный день!

Что может быть отвратительнее парижского воскресенья!

От реки дует. Дует, может быть, и в будний день, но тогда это не так заметно. В будний день Татьяна Николаевна бежит на службу или со службы, спешит, торопится — до погоды ли ей. А сегодня, в воскресенье, когда она на улице, так сказать, для собственного удовольствия, эта отвратительная погода раздражает и злит.

Солнце светит — неприятно светит. Сеет на носы веснушки и больше ничего. И ветер. И иди как дура и радуйся.

И что это за манера непременно идти гулять. Следовало бы хоть немножко считаться с её вкусами. Ну как не понять, что ей хочется в синема. Она, конечно, человек деликатный и прямо этого высказать не может. Во-первых, потому, что, может быть, у него мало денег, а во-вторых, это слишком явно покажет, что ей с ним скучно, что говорить с ним не о чем и что он ей надоел, а если он это поймёт, конечно, сейчас же начнутся упрёки и трагедии, появится какой-нибудь ржавый револьвер, как у Ивана Николаевича, и будет он вертеть этим револьвером то перед своим, то перед её носом. Что может быть хуже истерических мужчин! А он — истерик. Он именно из тех, которые с особенным смаком терзаются. С ним надо быть осторожной.

Скучно гулять. Но всё же лучше, чем сидеть в крошечной комнатушке и от нечего делать полировать себе ногти, а он будет курить или шлёпать пасьянс. О-о-о! И за что! За что весь этот ужас?

Она остановилась на мосту и долго смотрела через перила, как бежит и кружится вода.

— Пойдём,— сказал он.— Не надо так смотреть.

Он как будто что-то понял. Неужели он догадывается? Надо быть осторожной. У него какой-то странно напряжённый взгляд. И за что он так безумно полюбил её?

Ну что ж, она с своей стороны делает всё, что может. Вот сейчас, в воскресенье, вместо того, чтобы пойти к Варе Валиковой, у которой, наверное, собрался народ (Господи! ведь всё веселее этой идиотской прогулки),— она должна тащиться, как коза на верёвке, за этим врождённым самоубийцей.

— Может быть, зайдём в кафе? — спрашивает он.

— Нет, мерси,— отвечает она.— Лучше погуляем.

Зайти в кафе — это значит сидеть в душной, пропахшей табаком и пивом атмосфере, смотреть, как играют в беллот добродетельные мелкие буржуа, а их жёны сидят рядом и тупо засматривают им в карты. А её кавалер заведёт тягучий разговор, абсолютно ей не интересный.

Сказать бы ему прямо:

— Я знаю, я верю, что вы любите меня, но я-то, я-то вас не люблю. Поймите это и оставьте меня, без трагедии и без смертей.

Вот они переходят через улицу, и он взял её под руку.

«Он ищет случая дотронуться до меня,— думает она с отвращением.— Как ужасна эта примитивная страсть!»

— Может быть, вы хотите пойти в синема? — вдруг спрашивает он, и она видит на его лице странное выражение не то мольбы, не то отчаяния.

Вероятно, он хочет доставить ей удовольствие и боится, что она согласится, потому что это будет значить, что ей скучно с ним и говорить не о чем.

— Нет,— говорит она,— я с удовольствием пройдусь ещё немного. А в синема нельзя ни видеть друг друга, ни разговаривать.

Вот! Больше жертвовать собою, чем она жертвует, уже невозможно. И всё из жалости, всё из страха как бы этот слюнявый неврастеник, выродок, провались он пропадом, не покончил с собой.

Надо бы поговорить о чём-нибудь.

— Посмотрите, какой милый пёсик бежит,— сказала она, страдальчески улыбнувшись.

— Н-да,— отвечал он.— Бежит, чего ему делается.

Она поняла, что ему неприятен этот пустой разговор о пёсиках.

«Но ведь нельзя же всё время бубнить о своих чувствах! — молча возмущалась она.— Уж очень он простецкий тип. Он не может поддерживать даже самого простого разговора. И как могла я допустить нашу близость. Где были мои глаза!»

— Помните нашу первую встречу у Беликовых? — невольно спросила она.

По лицу его пробежала судорога.

— Гм…— ответил он и чуть-чуть покраснел.

— Что значит «гм»? — раздражённо спросила она.— Вам не хочется со мной разговаривать?

Он испуганно подхватил её под руку.

— Что вы, что вы! Напротив, страшно хочется.

Ужасно хочется. Прямо безумно хочется. Какой истерик!

— Ну так чего же вы молчите, когда вас спрашивают?

— Я просто как-то не сообразил, что ответить. То есть не то, что ответить, а как ответить. Словом, растерялся. Ради бога, не подумайте… Ну просто человек удивился, что вдруг так, на мосту, и прямо, так сказать, как говорится, всколыхнулись воспоминания. Дорогая, вы как-то странно на меня смотрите, вы точно не верите мне. Вы же знаете…

— Знаю, знаю, всё знаю,— с раздражением перебила она.— Проводите меня домой, у меня голова болит.

— Нет, здесь что-то не то,— взметнулся он.— Я чувствую, что здесь не то. Вы, очевидно, меня не так поняли. Вы ведь не можете сомневаться в моём чувстве к вам? — воскликнул он с отчаянием.

— Да нет же, нет, верю, верю,— с раздражением отвечала она и, вздохнув, прибавила: — Проводите же меня домой.

У дверей своего дома она внимательно вгляделась в его расстроенное лицо и вдруг с отчаянием повернулась к нему и поцеловала его в лоб.

— До свиданья. Приходите скорей,— буркнула она, с ужасом глядя, как от её поцелуя он весь расцвел, порозовел и бодрой, молодцеватой походкой зашагал по улице.

2. Его прогулка

Какой чудесный день! От реки лёгкий ветерок, солнце весенне-яркое. Прелесть! Если бы можно было провести этот день как хочется! Без всяких идиотских романов, вздохов и психологии, а просто сговориться бы, скажем, с Мишкой Петуховым да пойти пешком, скажем, в Сен-Клу, там в каком-нибудь кабачке закусить, дёрнуть по рюмочке-другой-третьей коньячку, отвести душу, поругать скаредов Поршевичей, мошенника Борискина, дуру Клопотову, всё просто, душевно, уютно и радостно.

А тут эта пава насандалилась и выступает. Непонятая натура! Нудная, как разваренная телятина. Идёт и молчит. А ведь не зайди за ней в воскресенье, таких истерик наделает, что за неделю не расхлебаешь. А может быть, и ничего? Надо как-нибудь храбрости набраться, да и ляпнуть сразу. Один конец. Повесится? Да, это именно такой тип. И смерть, наверное, выберет самую мерзкую, с высунутым языком. Ну вот и води её, как серб обезьяну.

Она остановилась на мосту и стала смотреть на воду.

«Какой у неё унылый нос,— подумал он с отвращением.— И чего уставилась? Наверное, мысли о самоубийство и прочая истерия. Вот навязалась!»

— Пойдём,— сказал он.— Не надо так смотреть.

Какая тоска! И с каждым шагом раздражение всё увеличивается.

— Зайдём в кафе,— предлагает он.

Она отказывается. Назло, конечно. И чего она злится? Изволь ей всё время в любви изливаться. Ведь родятся же такие Иродицы!

Она мельком взглянула на него, и он с испуга схватил её под руку. Предложил пойти в синема. Не хочет. Ну и чёрт с ней.

Идут.

Невыносимо идут. Прямо зареветь можно.

— Посмотрите, пёсик бежит! — вдруг умилилась она.

«Ах ты старая перечница,— думает он.— „Пёсик бежит“, нежности какие! „Пёсик“. Какая, подумаешь, деточка, никогда не видала, как собака бежит. Прямо за человека стыдно».

А рожа у неё, между прочим, презлая. Ну да всё равно, только бы не перешла на нежности.

— А помните нашу первую встречу?

Трах! Вот оно, началось!

Его так и передёрнуло. Заорать бы на всю улицу: «Помню, чёрт тебя дери, эту встречу. По-о-омню!» Уф, даже в жар кинуло. Что она там стрекочет?

— Вы не хотите разговаривать, и тра-та-та, и тра-та-та…

Ну, пошло! Успокою её, как могу. Вот навязал себе на шею! Голова болит? Ну и слава богу. Только бы не заманила к себе пасьянсы шлёпать. И зачем столько ерунды на свете? Столько глупой, глупой ерунды!

У подъезда она вдруг поцеловала его в лоб.

— Дорогая,— пробормотал он, но, кажется, она не слышала.

Ну и пусть не слышала. К чёрту! Какое счастье, что у людей иногда голова болит! Какой простор, что болит, то есть простор для другой головы, которая не болит.

Куда теперь? Да никуда. Просто вот так пошагать пешком вдоль набережной. Что за прелестный вечер! А ведь придётся завтра же зайти. А то, кто её знает, ещё повесится. Право, никогда ни одной минуты нельзя быть спокойным с таким типом. Я человек добрый, мне это тяжело. Хотя, может быть,— вот грешная мысль! — может быть, так было бы и не хуже.

1934