Сватовство

Она подмазала брови и губы, причесала волосы гладко, чтобы чётко выделился профиль, и надела тёмно-красное платье, потому что для своей Каточки, для своей милой подружки, готова была на всё.

Коренев эстет. Коренев и разговаривать не станет с вульгарно причёсанной и пошло одетой женщиной.

А нужно его заставить не только разговаривать, но внимательно вслушаться в её советы и доводы. Вслушаться и послушаться.

Она волновалась. Смотрела в зеркало, репетировала наиболее ответственные фразы.

— Вы должны это сделать! — говорила она сама себе в зеркало и властно сдвигала подмазанные брови.— Вы должны сделать Каточку своей женой. Любовь одной рукой даёт нам права, а другой накладывает на нас обязанности… — Нет, положительно, лицо должно быть при этом бледнее!

Она долго и тщательно втирала пудру, подправляла кисточкой брови и снова репетировала:

— Любовь одной рукой даёт права, а другой… Теперь лучше.

Как это всё трудно! Но, милая Каточка, ты можешь быть спокойна. Ты доверила свою судьбу другу умному и опытному.

Наконец!

Коренев пришёл очень оживлённый и немножко удивлённый.

— Вы меня очень обрадовали, милая Лидочка, вашей запиской, но очень удивили обещанием какого-то серьёзного разговора. В чём же дело?

Она повернулась в профиль, властно сдвинула брови и сказала твёрдо:

— Владимир Михайлович! Любовь одной рукой даёт вам права, а другой накладывает…

— Как? — удивился Коренев.— Другой рукой накладывает?

— Не перебивайте меня! — вспыхнула Лидочка.— Другой рукой накладывает обязанности.

Коренев подумал, потом взял собеседницу за обе руки и поцеловал сначала одну, потом другую.

— Я всегда знал, что вы хорошая и серьёзная женщина. Только почему вы говорите со мной, точно миссионер с эфиопом? В чём я провинился?

Лидочка растерялась.

— Нет, Вовочка, вы не провинились; только вы очень легкомысленный человек, и я боюсь за судьбу моего друга.

Лицо Коренева сделалось серьёзным.

— В чём дело, Лидочка, говорите прямо?! Дело идёт, очевидно, о Каточке?

— Да, вы угадали. Я лучший друг Каточки. Я дала ей слово, что никому ничего не скажу. И я сдержу клятву. Вы знаете, что Каточка уехала к тётке в Киев?

— В Киев? Когда? Зачем?

— Вчера. Уехала от вас. И я поклялась, что не открою вам место её пребывания, и я не открою.

— Да ведь вы же сказали, что она в Киеве.

— Разве? Ну, это я так, вскользь.

— Послушайте, Лидочка, не мучьте меня! Скажите мне правду — в чём дело? Уверяю вас, что для меня это очень серьёзно.

Он даже побледнел. Лидочка посмотрела на него с некоторым недоумением.

Неужели он действительно серьёзно любит эту Катюшку-вертушку?

— Извольте, я скажу вам правду,— торжественно ответила она.— Мой друг, Каточка Леженева, любит вас серьёзно и искренно. На лёгкий флирт она не способна. Она рождена быть женой и матерью, а вы рвёте её сердце и относитесь к ней легкомысленно. И вот она решила бежать от вас и там, в уединении, или забыть вас или…

Она зловеще замолчала. Он схватил её за руки.

— Лидочка? Ради бога? Что вы говорите! Ведь я же люблю её!

— Может быть,— иронически скривила губы Лидочка.— Может быть, и любите, но не той любовью, какую заслуживает такая женщина.

— Но ведь это же недоразумение? Я люблю её очень серьёзно. Я собирался просить её руки.

— Неужели? — совершенно некстати удивилась Лидочка.

— Да! да! Я считаю Каточку очень серьёзной и умной девушкой…

— Ну, относительно этого я, положим, с вами не согласна. В гимназии она еле плелась. На выпускном экзамене ответила, что Геростат был конь Александра Македонского. Нет, уж будем откровенны — умной её никак нельзя назвать. Я могу это сказать, потому что я лучший её друг.

— Я, конечно, не спорю,— замялся Коренев,— но у неё такая серьёзная и глубокая душа, какой я не встречал у современных женщин.

Лидочка вспыхнула. Кому приятно выслушивать такие вещи?

— Серьёзная, ха-ха! За новую шляпку душу продаст!

— Ну, что вы говорите! Конечно, она любит всё красивое, как всякое талантливое существо.

— Это Каточка-то талантливая? Каточка, которая с трудом одним пальцем на рояли тренькает. «Мадам Лю-лю-у! Я вас люблю-у!» Как моторный гудок. Ха-ха! Ну и удивили же вы меня!

— Так вы не находите её талантливой! — опечалился Коренев.— Что-ж,— может быть, вы и правы. Когда смотришь на такое очаровательное личико, как у неё, то невольно приписываешь ему какие-нибудь душевные качества. У неё очаровательная внешность. Она так выделяется между всеми своими приятельницами. Такая изящная красота! Акварельная какая-то!

Лидочка даже побледнела.

«Вот идиот какой нашёлся! Прямо какой-то бешеный».

— Ну, знаете, Владимир Михайлович, можно быть смешным, но не до такой степени! У Каточки изящная красота! Конечно, когда она вымажет на себя четыре банки краски всех цветов, так трудно не сделаться акварелью. А вы бы посмотрели на неё утром, пока она не успела ещё навертеть на себя фальшивые подкладки да накладки. То-то бы удивились! Мне вы можете верить. Я её лучший друг и знаю все её тайны.

Коренев притих и долго молчал.

— Лидия Николаевна,— сказал он наконец.— Не щадите меня, она, скажите мне всю правду — она поручила вам поговорить со мною?

— Нет!.. то есть да. Я дала слово не выдавать её, но ведь вы же ей не скажете об этом! Это было бы неловко, раз я её лучший друг.

— Та-ак. Значит, она всё-таки любит меня? Значит, она, несмотря на своё легкомыслие и э-э-э… ограниченность, способна на искреннее и серьёзное чувство, в наш век, когда женщины…

— Ах, перестаньте, Вовочка! Ну, что вы наивничаете. Каждая барышня старается так или иначе выйти замуж. Точно вы не понимаете. Каточка — мой лучший друг, и я, конечно, не позволю сказать о ней ничего дурного, но само собой разумеется…

— Позвольте, Лидочка? А как же вы намекали как будто даже на самоубийство с её стороны. Или мне это показалось?

— Ну, конечно, показалось.

Оба помолчали. Лидочка глубоко вздохнула и сказала с печалью и состраданием:

— Ну, что же, милый друг, ведь придётся вам жениться, ничего не поделаешь.

Коренев тоже вздохнул.

— Я ничего не имею против брака вообще. Боюсь только, что мы с Каточкой мало подходим друг к другу. Ну, да свет не клином сошёлся.

Он ушёл печальный, но спокойный. Лидочка долго улыбалась себе в зеркало, тоже печальная, но спокойная.

— Милая Каточка! Я сделала всё, что могла! Но ведь этот Коренев такой упорный идиот!

1918