Сильна, как смерть

Андрей Степанович был влюблён, и влюблён не совсем-то просто.

Предметом его страсти была очаровательная венецианская графиня из рода дожей, стройная и златокудрая.

Андрей Степаныч несколько лет подряд ездил на Лидо терять голову. Терял он её до тех пор, пока догаресса не уехала в Америку, выйдя замуж за богатого американца.

Тогда Андрей Степаныч ушёл в себя, затих и засел в провинции.

И вдруг, после долгого отсутствия, вынырнул на удивление друзьям счастливым молодожёном.

— Приходите ко мне в четверг обедать все, все! Вы увидите мою жену, мою догарессу.

Взволнованные и завидующие друзья сбежались в четверг, как на пожар.

Он встретил их сияющий, потирал руки, улыбался.

— Пожалуйте, пожалуйте! Сейчас выйдет моя догаресса.— Анна Антоновна, ты скоро? — Я, между прочим, должен предупредить вас, господа, что жена моя не имеет ничего общего с той венецианкой, которою я так увлекался. Сходство между ними чисто внешнее. Вот увидите. Я ведь вам показывал портреты той.— Анна Антоновна, догаресса моя, ты скоро?

И вошла догаресса Анна Антоновна.

Это была очень толстая особа, лет под сорок, темноволосая, круглая и такая курносая, что, казалось, будто ноздри у неё прорезаны не под носом, а как раз посредине.

— Боже мой! — тихо ахнул один из приятелей.

— Да ведь это Анна Антоновна! Я её знаю. Она была бонной у Еремеевых.

— Совершенно верно! — радостно подхватил счастливый молодожён.— Бонной у Еремеевых. Я сразу увидел, что это неподходящее для неё место. Женщина с наружностью догарессы не может утирать носы еремеевским поросятам. И вот — она моя жена!

Гости слушали, смотрели, удивлялись, ничего не понимали.

А когда стали расходиться по домам, один из них, человек упорный и настойчивый, сказал:

— Нет, как хотите, если только он не сошёл с ума, он объяснит мне, в чём состоит сходство между красавицей венецианкой и бонной Анной Антоновной.

— Неужели ты не видишь этого сам? — искренно удивился Андрей Степанович вопросу приятеля.— Впрочем, может быть, это происходит оттого, что ты видишь только два крайних звена — догарессу и Анну Антоновну, а всей цепи не знаешь. Ну-с, так вот, я расскажу тебе, и ты всё поймёшь.

Когда я потерял свою венецианку, я с горя поехал в Харьков. Там на одном благотворительном вечере представили меня одной купчихе. Взглянул я на неё мельком — и обомлел. Купчиха смотрела на меня глазами догарессы. Та же бездонность, та же зелёная прозрачность. Ах, ты не можешь себе представить, что это за глаза! Прямо два зелёных озера — глубоких, чистых, хоть рыбу уди,— иллюзия полная.

Я, конечно, сейчас же потерял голову. Но купчиха оказалась замужняя и через неделю уехала с мужем в Нижний на ярмарку. Увезла с собою, конечно, и глаза догарессы.

Я совсем затосковал. И, как ни странно, мне казалось, что харьковская купчиха нравится мне гораздо больше, чем венецианская красавица, хотя красива она не была. Верхняя губа у неё была толстая, оттопыренная, будто она всё время на молоко дует… Н-да, а вот нравилась.

После купчихиного отъезда познакомился я на катке с молоденькой гимназисткой. Рожа была страшная, но почему-то понравилась мне несказанно.

Стал я приглядываться и понял, что меня к ней так привлекает: у неё была точь-в-точь такая губа, как у харьковской купчихи. Посмотришь на неё сбоку, и кажется, будто она на горячее молоко дует.

Ужасно она мне нравилась. Совсем уж было собрался голову терять, но настала весна, и увезли мою гимназистку в деревню.

В сущности, некрасивая ведь она была. Волосы белые, как у альбиноски, а лицо красное, темнее волос. Ну, бог с ней.

Стал уж было я поуспокаиваться, как вдруг прохожу раз по базару, вижу — сидит баба и торгует пряниками. Баба как баба, пряники как пряники, и ничего в этой картине не было бы удивительного, если бы не волосы этой бабы,— белые, как у альбиноски, гораздо светлее, чем её загорелая рожа.

Глазки у бабы были юркие, плутоватые, бегали, как мышки.

И стал я каждый день пряники покупать. Покупал, покупал, пока не поехал гостить к помещику Иволгину.

А у Иволгина оказалась свояченица, высокая, смуглая, красивая. Красивая,— ну, и бог с ней. Её счастье, а мне до этого дела нет.

Живу в деревне, угощаю всех бабьими пряниками, которые купил у неё на прощанье. Только раз за ужином говорит помещик Иволгин:

— Кто это у меня сегодня в столе рылся, интересно знать?

Взглянул я случайно на свояченицу и ахнул: глазки у неё стали юркие, плутоватые, бегают, как мышки.

Тут я и влюбился.

Сох, сох, пока она в Москву не уехала. Потом сох без неё, но долго не вытерпел — поехал и сам за ней.

Ехал, мечтал, вздыхал. Вдруг входит в вагон дама. Дама как дама, на голове — шляпа, в руках — картонка.

И вдруг говорит дама:

— Здесь место свободно?

А я обомлел и молчу. Голос-то у неё оказался точь-в-точь такой, как у свояченицы. Даже смешно!

Ну, что долго рассказывать! Влюбился я в неё из-за этого голоса, как безумный. Стреляться хотел, да меня её муж — умный был человек — урезонил:

— К чему, говорит, вам умирать? Всякая смерть есть небытие. Ну, и на что вам небытие, посудите сами!

Уехал в Киев. В Киеве встретил рыжую хористку с такой же фигурой, как у моей дамы.

Влюбился. Измучился. Встретил белошвейку, такую же рыжую. Потом познакомился с какой-то ломжинской чиновницей, у которой ноги были, как у этой модистки. Потом познакомился с учительницей, которая дёргала носом точь-в-точь как ломжинская чиновница; влюбился, томился, расстался; встретился с старой губернаторшей, смотрю — а она, старая ведьма, смеется совсем как учительница. Влюбился, испугался, удрал в Петербург, пошёл к Еремеевым, смотрю — а у их бонны губернаторшин нос. Тут я и пропал.

Даже к психиатру ходил советоваться. Хоть плачь.

Так влюбился я в эту бонну, что где там догаресса — и сравнить не смею.

Так сильна была любовь к догарессе в двенадцатом преломлении.

Есть теория такая относительно некоторых ядов, будто в двенадцатом делении они действуют сильнее всего.

Пускают каплю яда в стакан с водою, потом из этого стакана берут одну каплю в новый стакан воды и так далее, до двенадцатого. Одиннадцатый стакан можно выпить без всякого ущерба для здоровья, глоток же из двенадцатого убивает мгновенно.

Вот как я, в силу вечной любви моей к прекрасной венецианской догарессе, женился на курносой бонне Анне Антоновне.

Ибо сильна, как смерть, любовь.

1913

Автор

Надежда Тэффи

Надежда Александровна Тэффи, настоящая фамилия — Лохвицкая, в замужестве — Бучинская (21 мая 1872 года, Санкт-Петербург — 6 октября 1952 года, Париж) — русская писательница и поэтесса, мемуаристка, переводчица. Была известна сатирическими стихами и фельетонами, входила в состав постоянных сотрудников журнала «Сатирикон». Её называли первой русской юмористкой начала XX века, «королевой русского юмора».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *