Ораторы

Ораторы — это моя слабость. Моё блаженство и мученье. Завидую. Хочу тоже говорить — и не умею.

Удивительное это дело. Иногда какой-нибудь маленький, корявенький человечек сидит тихо, жуёт банкетную телятину, да вдруг как вскочит, стукнет вилкой об стакан и пошёл, и пошёл — откуда что берётся!

— Милостивые государи! Под этой гостеприимной кровлей, объединяющей могучим куполом… Господа! Я хочу обрисовать перед вами доступными мне штрихами личность Семёна Петровича, которого вы видите сейчас среди нас, окружённого друзьями и семьёй, представленной в лице кумовой свояченицы.

Вспомните, господа, слова поэта:

Казак на север держит путь,
Казак не хочет отдохнуть.

Вынем эти слова из уст поэта и вложим их в уста Семёна Петровича. И что же получится? Не получится ровно ничего…

Волны красноречия бегут, набегают друг на друга, гонят, тонут, хлещут, блещут.

А потом подымется другой и скажет задушевно и вдумчиво:

— Господа! Я не оратор. Слёзы мешают мне говорить.

Не знаю, что было бы, если бы они не мешали, потому что и с этой помехой он легко и свободно заполняет полтора часа. И чего-чего только не коснётся это талантливое существо: Фридриха Барбароссы, планетоидов, пророка Самуила, Анны Павловой, геологических наслоений северной Гвинеи, «Подарка молодым хозяйкам» Молоховец, аппендицита, Оскара Уайльда, малороссийских бахчей, Пифагора, фокстрота, Версальского договора, швейной машины, лечения рака радием, церковного пения, амфибрахия, кровообращения у насекомых, флагеляции у древних развратников, Юлия Цезаря, птичьих паразитов, Конфуция, фашизма, вороньего насморка, и всё это подведёт так ловко и тонко и из всего этого так ясно выведет, что юбиляр Семён Петрович был, есть и будет замечательным страховым деятелем. Да так просто и убедительно, что никто даже и не удивится, каждому покажется, что именно через амфибрахий и лежал прямой логический путь к сущности Семёна Петровича.

Но самый страшный тип оратора — оратор спокойный, который перед своею речью взглянет на часы, щёлкнет крышкой и скажет твёрдо:

— Господа! Я буду краток.

Ах, не верьте ему!

— Господа! Я не задержу долго вашего внимания и не отниму у вас много времени. Повторяю — я буду краток.

И пойдёт!

— Мы собрались здесь, объединенные общей целью отпраздновать юбилей высокочтимого Семёна Петровича Чолкина. Дорогой Семён Петрович! Думали ли вы, когда невинным ребёнком резвились в полях и рощах Тамбовской губернии, сначала в дошкольном возрасте, затем гимназистом, думали ли вы, что когда-нибудь в далёкой, чуждой вам стране друзья ваши будут праздновать ваш юбилей? Но тут я попрошу разрешения сделать маленькое отступление и описать подробнее природу Тульской губернии, столь цветущую весною и летом, но зимою покрытою снегом и подвергнутую увяданию. Таким образом я открою перед вами всю картину, так сказать, физического воздействия на юную душу Семёна Петровича, чтобы затем перейти к влиянию окружающей среды, впечатлений эстетических, влияний политических и стечение обстоятельств. Проследим шаг за шагом жизнь нашего дорогого юбиляра.

Оратор этого сорта имеет одну хорошую сторону, он решительно ничего не замечает. Во время его речи громко разговаривают, ходят друг к другу в гости, иногда даже начинают концертное отделение. И когда после полуторачасовой речи оратор скажет:

— Я боюсь утомить вас и поэтому просто предложу: выпьем за здоровье нашего доро…

Он с изумлением видит, что стоит один перед пустым столом в пустой комнате, а в соседней зале юбиляр под ручку с двумя дамами кренделяет уже третью фигуру кадрили.

* * *

Самая лучшая торжественная речь, которую я когда-либо слышала, была произнесена скромным бородатым человеком, инспектором уездного училища, по случаю открытия физического кабинета.

Кабинет был оборудован на славу: на стене висело изображение уха в разрезе, на полке стояла змея в спирту и Лейденская банка.

Оратор встал на фоне уха, под самой змеей, и окинул толпу орлиным взором. Толпа — два учителя, батюшка, городской глава, человек двадцать мальчишек и я.

— Господа,— начал оратор.— Ещё с незапамятных времен, когда дикие кочевья скифов оживляли унылые степи спалённого солнцем ковыля и осокоря… вернее, даже несколько позже… гм… Всеволод Большое Гнездо… оставим Всеволода, скажу просто: когда татары, тяжким игом своим надавившие на святую Русь, и в тысячу сто одиннадцатом году в битве при Калке… да и не в битве при Калке это было, а значительно позже. В юность Иоанна Грозного, вот когда. Когда Сильвестр и Адашев мудрыми советами своими направляли будущего свирепого царя на… да и вовсе не во время Иоанна Грозного это было, а вернее, что при Петре Великом, при великом нашем реформаторе, зажёгшем свой фонарь от европейской свечи и который, как поётся в народной песне:

Сам с ружьём с солдатским братом,
Сам и пушку заряжал…

Труден был путь молодого царя, но Пётр не унывал. Пётр… но при чём тут Пётр? Тут скорее Екатерина, мудрая правительница, матушка Екатерина, одним взмахом пера уничтожившая взятки. Окружённая блестящей плеядой сотрудников, преимущественно из высшего общества, Екатерина Великая… да и не при Екатерине всё это было, господа, не при Екатерине, а вернее, что при Императоре Павле Петровиче… да позвольте,— вдруг совсем простым бытовым тоном обратился оратор в сторону учителей и батюшки,— позвольте: когда к нам в последний раз попечитель-то приезжал?

— Два года тому назад,— отвечали учителя.— Как раз два года.

— Ну так вот,— радостно продолжал оратор.— Вот уже значит когда! Ещё два года тому назад возник вопрос о том, что нашему училищу необходим физический кабинет. Вот теперь, после долголетних трудов и хлопот, мы его и открыли.

С какой завистью жала я его руку!

* * *

Сама я говорила только один раз. Без подготовки, по вдохновению.

Справляли свадьбу какого-то старого дурака (ненавижу его с тех пор!). За обедом говорили речи. И вдруг все привязались ко мне — скажите да скажите. Я долго отказывалась, говорила, что не подготовилась, а экспромтом не умею. Ничего не помогло. Заставили.

А новобрачного дурака, надо заметить, звали Владимир Иванович Поликарпов.

Я встала, взволновалась, но взяла себя в руки и громко и чётко произнесла:

— Дорогой Владимир Поликарпович. Вот вы сегодня вышли замуж…

Остановилась, спохватилась и поправилась:

— То есть Поликарп…

И это было всё. И я с ужасом увидела, что больше мне сказать абсолютно нечего. Криво усмехнулась и села.

С тех пор я не выступаю публично.

Но что значит вся эта произнесённая мною ахинея? Это идиотское «то есть Поликарп»?

Может быть, это и есть ораторское вдохновение, которое охватывает человека, и как он ни отбивайся, несёт вихрем, пока не треснет лбом об какого-нибудь такого Поликарпа.

Говорите, говорите, милые ораторы, а я буду слушать вас. Я — птица с опалёнными крыльями… Я уж не запою!

1927