Ничтожные и светлые

Маленькая учительница села Недомаровки переписывала с черновика письмо.

Она очень волновалась, и лицо у неё было жалкое и восторженное.

— Нет, он не будет смеяться надо мной! — шептала она, сжимая виски вымазанными в чернилах пальцами.— Такой великий, такой светлый человек. Он один может понять мою душу и мои стремления. Мне ответа не надо. Пусть только прочтёт обо мне, о маленькой и несчастной. Я, конечно,— ничтожество. Он — солнце, а я — трава, которую солнце взращивает, но разве трава не имеет права написать письмо, если это хоть немножко облегчит её страдания?

Она перечитала написанное, тщательно выделила запятыми все придаточные предложения, перекрестилась и наклеила марку.

— Будь, что будет! Петербург… его высокоблагородию писателю Андрею Бахмачёву, редакция журнала «Земля и Воздух».

* * *

В ресторане «Амстердам» было так накурено, что стоящий за стойкою буфетчик казался порою отдалённым от земли голубыми облаками, как мадонна Рафаэля.

Бахмачёв, Козин и Фейнберг пили коньяк и беседовали.

Тема разговора была самая захватывающая. Волновала она всех одинаково, потому что все трое были писатели, а тема касалась и искусства, и литературы одновременно. Одним словом, говорили они о том, что актриса Лазуреводская, по-видимому, изменяет актёру Мохову с рецензентом Фриском.

— Болван Мохов! — говорил Бахмачев.— Отколотил бы её хорошенько, так живо бы все Фриски из головы выскочили.

— Ну, это могло бы её привлечь к Мохову только в том случае, если она садистка! — заметил Фейнберг.

— Причём тут садистка? — спросил Козин.

— Ну, да, в том смысле, что если бы ей побои доставляли удовольствие.

— Так это, милый мой, называется мазохистка. Берёшься рассуждать, сам не знаешь о чём!

— Ну, положим,— обиделся Фейнберг.— Ты уж воображаешь, что ты один всякие гадости знаешь.

— Да уж побольше вас знаю! — злобно прищурил глаза Козин.

— Плюньте, господа,— успокоил приятелей Бахмачёв.— Кто усомнится в вашей эрудиции! А где Стукин?

— Не знаю, что-то не видно его.

— Он вчера так безобразно напился,— рассказывал Бахмачёв,— что прямо невозможно было с ним разговаривать. Я, положим, тоже был пьян, но, во всяком случае, не до такой степени.

— Он уверяет, между прочим, что ты свою «Идиллию» у Мопассана стянул.

— Что-о? Я-а? У Мопассана-а? — весь вытянулся Бахмачёв.— Что же общего? Откуда? Пусть, наконец, укажет то место.

— Уж я не знаю. Говорит, что у Мопассана.

— Ничего подобного! Я даже никогда Мопассана и не читал.

— Вот Иволгин — молодец,— вставил Фейнберг.— По десяти раз тот же фельетон печатает. Сделает другое заглавие, изменит начало, изменит конец,— и готово. Я, говорит, теперь на проценты со старых вещей живу. Один фельетон регулярно каждую весну печатает. Это, говорит, мой кормилец, этот фельетон.

— Ну, десять раз трудно,— сказал задумчиво Бахмачёв.— А по два раза и мне приходилось.

— Закажем что-нибудь ещё? — предложил Козин.— Жалко, что теперь не лето,— я ботвинью люблю.

— Я закажу поросёнка,— решил Бахмачёв, и вдруг весь оживился и подозвал лакея.

— Слушай-ка, милый мой! Дай ты мне поросёнка с кашей. Только, чтобы жирррный был и хрустел. Непременно, чтобы жирррный и чтобы хрустел. Понял?

Лакей уже отошёл исполнить заказ, а Бахмачёв ещё долго блуждал глазами и не вступал в общий разговор, и всё лицо у него выражало, как он поглощён одной мыслью.

Кто так поглощён мыслью, тому, в конце концов, трудно становится душевное одиночество. Он повернулся к Козину и поделился сомнением:

— А как ты думаешь, найдётся у них хороший поросёнок?

Козин вместо ответа оглядел зал и сказал, зевая:

— Не стоит сюда ходить. Ни одной женщины! Это уж не «Амстердам», а Амстермужчин. Ха-ха!

А Бахмачёв деловито нахмурился и спросил:

— А правда, что балетная Вилкина живёт с Гвоздиным?

* * *

Бахмачёв вернулся домой поздно, нашёл присланные из редакции корректуры и письмо.

Корректуру отложил, письмо, зевая, распечатал:

«Не сердитесь, что я осмелилась написать вам,— я, маленькая сельская учительница, вам, великому и светлому. Я знаю, что я очень ничтожная и должна трудом искупать дерзость, что смею жить на свете. А я ещё ропщу, хочу лучшей жизни, и утром, когда бывает угар от самовара, плачу со злости.

Я бы хотела хоть разок в жизни невидимкою побывать около вас и только послушать, когда вы с вашими друзьями собираетесь, чтобы горячо и пламенно говорить, как нужно учить нас, маленьких и ничтожных, лучшей светлой жизни.

Я бы только послушала и потом уже, не жалея ни о чём, умерла.

Учительница Савелкина».

Бахмачёв сложил письмо и написал на нём красным карандашом:

«Можно использовать для рождественского рассказа».

1913

Автор

Надежда Тэффи

Надежда Александровна Тэффи, настоящая фамилия — Лохвицкая, в замужестве — Бучинская (21 мая 1872 года, Санкт-Петербург — 6 октября 1952 года, Париж) — русская писательница и поэтесса, мемуаристка, переводчица. Была известна сатирическими стихами и фельетонами, входила в состав постоянных сотрудников журнала «Сатирикон». Её называли первой русской юмористкой начала XX века, «королевой русского юмора».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *