Маркита

Душно пахло шоколадом, тёплым шёлком платьев и табаком.

Раскрасневшиеся дамы пудрили носы, томно и гордо оглядывали публику — знаю, мол, разницу между мною и вами, но снисхожу.

И вдруг, забыв о своей гордой томности, нагибались над тарелкой и жевали пирожное торопливо, искренно и жадно.

Услужающие девицы, все губернаторские дочки (думали ли мы когда-нибудь, что у наших губернаторов окажется столько дочек), поджимая животы, протискивались между столиками, растерянно повторяя:

— Один шоколад, один пирожное и один молоко…

Кафе было русское, поэтому — с музыкой и «выступлениями».

Выступил добродушный голубоглазый верзила из выгнанных семинаристов и, выпятя кадык, изобразил танец апаша. Он свирепо швырял свою худенькую партнёршу с макаронными разъезжавшимися ножками, но лицо у него было доброе и сконфуженное.

— Ничего не попишешь, каждому есть надо,— говорило лицо.

За ним вышла «цыганская певица Раиса Цветкова» — Раичка Блюм. Завернула верхнюю губу, как зевающая лошадь, и пустила через ноздри:

Пращвай, пращвавай, подрутва дарагавая!
Пращвай, пращвавай — цэганская сэмэа!..

Ну что поделаешь! Раичка думала, что цыганки именно так поют.

Следующий номер была — Сашенька.

Вышла, как всегда, испуганная. Незаметно перекрестилась и, оглянувшись, погрозила пальцем своему большеголовому Котьке, чтоб смирно сидел.

Котька был очень мал. Круглый нос его торчал над столом и сопел на блюдечко с пирожным. Котька сидел смирно.

Сашенька подбоченилась, гордо подняла свой круглый, как у Котьки, нос, повела бровями по-испански и запела «Маркиту».

Голосок у неё был чистый, и слова она выговаривала просто и убедительно.

Публике понравилось.

Сашенька порозовела и, вернувшись на своё место, поцеловала Котьку ещё дрожавшими губами.

— Ну вот, посидел смирно, теперь можешь получить сладенького.

Сидевшая за тем же столиком Раичка шепнула:

— Бросьте уж его. На вас хозяин смотрит. Около двери. С ним татарин. Чёрный нос. Богатый. Так улыбнитесь же, когда на вас смотрят. На неё смотрят, а она даже не понимает улыбнуться!

Когда они уходили из кафе, продавщица, многозначительно взглянув на Сашеньку, подала Котьке коробку конфет.

— Приказано передать молодому кавалеру.

Продавщица тоже была из губернаторских дочек.

— От кого?

— А это нас не касается.

Раичка взяла Сашеньку под руку и зашептала:

— Это всё, конечно, к вам относится. И потом я вам ещё посоветую — не таскайте вы с собой ребёнка. Уверяю вас, что это очень мужчин расхолаживает. Верьте мне, я всё знаю. Ну ребёнок, ну конфетка, ну мама — вот и всё! Женщина должна быть загадочным цветком (ей-богу!), а не показывать свою домашнюю обстановку. Домашняя обстановка у каждого мужчины у самого есть, так он от неё бежит. Или вы хотите до старости в этой чайной романсы петь? Так, если вы не лопнете, так эта чайная сама лопнет.

Сашенька слушала со страхом и уважением.

— Куда же я Котьку дену?

— Ну пусть с ним тётя посидит.

— Какая тётя? У меня тёти нету.

— Удивительно, как это в русских семьях всегда так устраиваются, что у них тётей нет!

Сашенька чувствовала себя очень виноватой.

— И потом надо быть повеселее. На прошлой неделе Шнутрель два раза для вас приходил, да, да, и аплодировал, и к столику подсел. А вы ему, наверное, стали рассказывать, что вас муж бросил.

— Ничего подобного,— перебила Сашенька, но густо и виновато покраснела.

— Очень ему нужно про мужа слушать. Женщина должна быть Кармен. Жестокая, огненная. Вот у нас в Николаеве…

Тут пошли обычные Раичкины чудеса про Николаев, роскошнейший город, Вавилон страстей, где Раичка, едва окончив прогимназию, сумела сочетать в себе Кармен, Клеопатру, Мадонну и шляпную мастерицу.

На другой день черноносый татарин говорил хозяину чайной:

— Ты мэнэ, Григорий, познакомь с этим дэвушкой. Она мэнэ сердце взяла. Она своего малшика поцеловала — в ней душа есть. Я человек дикий,— а она мэнэ теперь, как родственник, она мэнэ, как племянник. Ты познакомь.

Маленькие, яркие глазки татарина заморгали, и нос от умиления распух.

— Да ладно. Чего ж ты так расстраиваешься. Я познакомлю. Она, действительно, кажется, милый человек, хотя — кто их разберёт.

Хозяин подвёл татарина к Сашеньке.

— Вот друг мой — Асаев, желает с вами Александра Петровна, познакомиться.

Асаев потоптался на месте, улыбнулся растерянно. Сашенька стояла красная и испуганная.

— Можно пообедать,— вдруг сказал Асаев.

— У нас… у нас здесь обедов нет. У нас только чай, файф о клок до половины седьмого.

— Нэт… я говору, что мы с вами поедем обедать. Хотите?

Сашенька совсем перепугалась…

— Мерси… в другой раз… я спешу… мой мальчик дома.

— Малшик? Так я завтра приду.

Он криво поклонился, раз-два, точно поздоровался, и отошёл.

Раичка схватила Сашеньку за руку.

— Возмутительно. Это же прямо идиотство. В неё влюбился богатейший человек, а она его мальчиком тычет. Слушайте, я завтра дам вам мою чёрную шляпу и купите себе новые туфли. Это очень важно.

— Я не хочу идти на содержание,— сказала Сашенька и всхлипнула.

— На содержание? — удивилась Раичка.— Кто же вас заставляет? А что вам помешает, если богатый мужчина за вами сохнуть станет? Вам помешает, что вам будут подносить цветы? Конечно, если вы будете всё время вздыхать и нянчить детей, то он с вами недолго останется. Он человек восточный и любит женщин с огнём. Уж поверьте мне — я всё знаю.

— Он, кажется, очень… милый! — улыбнулась Сашенька.

— А если сумеете завлечь, так и женится. Зайдите вечером за шляпой. Духи у вас есть?

Сашенька плохо спала. Вспоминала татарина, умилялась, что такой некрасивый.

— Бедненький он какой-то. Любить его надо бы ласково, а нельзя. Нужно быть гордой и жгучей и вообще Кармен. Куплю завтра лакированные туфли. Нос у него в каких-то дырочках и сопит. Жалко. Верно, одинокий, непригретый.

Вспоминала мужа, красивого, нехорошего.

— Котьку не пожалел. Танцует по данцингам. Видели в собственном автомобиле с жёлтой англичанкой.

Всплакнула.

Утром купила туфли. Туфли сразу наладили дело на карменный лад.

— Тра-ля-ля-ля!

А тут ещё повезло: соседка-жиличка начала новый флюс — это значит дня на три, на четыре — дома. Обещала присмотреть за Котькой.

В Раичкиной шляпе, с розой у пояса, Сашенька почувствовала себя совсем демонической женщиной.

— Вы думаете, я такая простенькая? — говорила она Раичке.— Хо! Вы меня ещё не знаете. Я всякого вокруг пальца обведу. И неужели вы думаете, что я придаю значение этому армяшке? Да я захочу, так у меня их сотни будут.

Раичка смотрела недоверчиво и посоветовала ярче подмазать губы.

Татарин пришёл поздно и сразу к Сашеньке.

— Едем. Обэдыть.

И пока она собиралась, топтался близко, носом задевал.

На улице его ждал собственный автомобиль. Сашенька этого даже и вообразить не могла. Немножко растерялась, но лакированные туфли сами подбежали, прыгнули,— словно им это дело бывалое… На то, вероятно, их и сладили.

В автомобиле татарин взял её за руку и сказал:

— Ты мэнэ родной, ты мэнэ как племянник. Я тэбэ что-то говорить буду. Ты подожди.

Приехали в дорогой русский ресторан. Татарин назаказывал каких-то шашлыков рассеянно. Всё смотрел на Сашеньку и улыбался.

Сашенька выпила залпом рюмку портвейна, думала, что для демонизма выйдет хорошо. Татарин закачался, и лампа поехала вбок.

Видно, не надо было так много.

— Я дикий,— говорил татарин и заглядывал ей в глаза.— Я такой дикий, что даже скучаю. Совсэм один. И ты один?

Сашенька хотела было начать про мужа, да вспомнила Раичку.

— Один! — повторила она машинально.

— Один да один будет два! — вдруг засмеялся татарин и взял её за руку.

Сашенька не поняла, что значит «будет два», но не показала, а, закинув голову, стала задорно смеяться. Татарин удивился и выпустил руку. «Надо быть Кармен»,— вспомнила Сашенька.

— Вы способны на безумие? — спросила она, томно прищурив глаза.

— Нэ знаю, нэ приходилось. Я жил в провинции.

Не зная, что говорить дальше, Сашенька отколола свою розу и, вертя ею около щеки, стала напевать: «Маркита! Маркита! Красотка моя!..» Татарин смотрел грустно.

— Скучно тэбэ, что ты петь должен? Тяжело тэбэ?

— Ха-ха! Я обожаю песни, танцы, вино, разгул. Хо! Вы меня ещё не знаете!

Розовые лампочки, мягкий диван, цветы на столах, томное завывание джаз-банда, вино в серебряном ведре. Сашенька чувствовала себя красавицей испанкой. Ей казалось, что у неё огромные, чёрные глаза и властные брови. Красотка Маркита…

— У тебя хороший малшик,— тихо сказал татарин. Сашенька сдвинула «властные» брови.

— Ах, оставьте! Неужели мы здесь сейчас будем говорить о детях, пелёнках и манной каше. Под дивные звуки этого танго, когда в бокалах искрится вино, надо говорить о красоте, о яркости жизни, а не о прозе… Я люблю красоту, безумие, блеск, я по натуре Кармен. Я — Маркита… Этот ребёнок… я даже не могу считать его своим — до такой степени моё прошлое стало мне теперь чуждым.

Она вакхически закинула голову и прижала к губам бокал. И вдруг душа тихо заплакала!

— Отреклась! Отреклась от Котьки! От худенького, от голубенького, от бедного…

Татарин молча высосал два бокала один за другим и опустил нос.

Сашенька как-то сбилась с толку и тоже молчала.

Татарин спросил счёт и встал.

По дороге в автомобиле ехали молча. Сашенька не знала, как наладить опять яркий разговор. Татарин всё сидел, опустя нос, будто дремал.

— Он слишком много выпил,— решила она.— И слишком волновался. Милое в нём что-то. Я думаю, что я его ужасно полюблю.

Расставаясь, она многозначительно стиснула его руку.

— До завтра… да?

Хотела прибавить что-нибудь карменное, да так ничего и не придумала.

Дома встретила её жиличка с флюсом.

— Ваш мальчишка хнычет и злится. Сладу нет. Я больше никогда с ним не останусь.

В полутёмной комнате, под лампой, обёрнутой в газетную бумагу, на огромной парижской «национальной» кровати сидел крошечный Котька и дрожал.

Увидя мать, он затрясся ещё больше и завизжал:

— Где ты плопадала, дулища!

Сашенька схватила его на руки, злого, визжащего, и шлёпнула, но прежде, чем он успел зареветь, она заплакала и крепко прижала его к себе.

— Ничего… потерпи, батюшка милый. Немножко ещё потерпи. И нас с тобой полюбят, и нас отогреют. Теперь уж недолго…

На другое утро хозяин Сашенькиного кафе встретил на улице Асаева.

Татарин плёлся уныло, щёки синие, небритые, глаз подпух.

— Чего такой кислый? Придёшь к нам сегодня?

Татарин тупо смотрел вбок.

— Нэт. Кончена.

— Да ты чего такой? Неужто Сашенька отшила?

Татарин махнул рукой.

— Она… ты не знаешь… Она — дэмон. Ашибка вышла. Нэт. Нэ приду. Кончена!

1925