Летом

В жасминовой беседке душно и томно от сладкого запаха.

Прогудит шмель мандолинной струной, задрожит лёгким шорохом тонкий витой стебелёк и затихнет.

Травяной паучок висит, качается на своей липкой ниточке, слушает, как цветут цветы.

В жасминовой беседке старая скамейка так густо обросла мохом и гнилушками, что стала будто живая, будто сама выросла из земли, как старый, размякший гриб.

На скамейке две девочки: одна длинноногая, белобрысая, с веснушками на круглом носу, в ситцевом платье и драном гимназическом переднике. Это Лиза Кириллова, только что одолевшая ужасы науки приготовительного класса.

Другая — припомаженная, принаряженная, с чисто вымытыми красными руками,— Люня Донацкая, приехавшая с визитом.

Девочки знают друг друга плохо, и беседа не клеится.

Лизу смущает великолепие голубого банта в Люниной косе.

Ей кажется, что Люня не может не презирать её за драный передник и веснушчатый нос.

Но нужно как-нибудь выпутываться из тяжёлого положения. Кроме того, она хозяйка и должна занимать гостью.

— Вы любите театры? — спрашивает она самым светским тоном, прикрыв ладонью дырку на переднике.

— Очень люблю. Ужасно люблю,— отвечает гостья с лёгким польским акцентом.— Только я ещё никогда в театре не была. Мы всегда в Горках живём, а в Горках театров нет.

— Я тоже люблю театры. Я очень часто в театре бываю. На Рождестве нас возили в ложу, и потом ещё была один раз, когда была совсем маленькая; только уж не помню… Вот мама, та ещё чаще ездит.

— Ваша мама ужасная красавица,— покраснев, говорит Люня.— Моя мама тоже ужасная красавица, но ваша ещё ужаснее.

Лиза молча дрыгает ногами.

— А что, у вас в гимназии очень трудно? — спрашивает Люня.

Лиза выпрямилась и гордо вскидывает голову:

— В гимназии? Ерунда, пустяки! Конечно, для новеньких очень страшно. Вы бы, наверное, перетрусили. Уж конечно,— где вам!

— А вы не боитесь?

— Я-то? Ничуть! Марья Николаевна говорит мне: «Снимите локти со стола»,— а я — хоть бы что. Даже нарочно другой локоть хотела положить, только некогда было.

— Какая вы! — заискивающе улыбается Люня.— Я бы ни за что не могла!

— Хо! Я ничего не боюсь! Даже батюшка спросил: «Кто это там на второй скамейке вихрами трясёт?»

— Ой! Ой! Как это вы так можете? А учиться трудно?

— Учиться? Ужасно трудно. Масса предметов. Чистописание очень трудно. У нас страшно строго. Если букву пропустишь или если клякса — сейчас выключат, и пропала на всю жизнь. Вы бы ни за что не могли.

Люня из почтительности передвинулась на самый краешек скамейки. Лиза развалилась и гордо расправила дырявый передник, как старый ветеран своё доблестное знамя, простреленное в боях.

— У нас в классе тридцать девочек. Я всех на память знаю: Александрова, Андреева, Асланова, Бабарусова, Батарникова, Букина…

— Как это вы так можете! — благоговейно шепчет Люня.

Она вся съежилась, подавленная и растерянная, и даже голубой бант сконфуженно обвис.

— Подождите, не перебивайте! Разве можно перебивать, когда называют фамилии. Теперь из-за вас я должна опять сначала начинать. Александрова, Андреева, Асланова, Бабару… Вот видите, как глупо перебивать, теперь я опять должна начать сначала: Александрова, Андреева…

— Вам, может быть, тесно на скамейке? — робко и почтительно шепчет Люня.— Так вы ложитесь как следует, а я могу здесь на травке посидеть.

— Ну, ещё платье перемажете.

— Нет, нет, ничего. Да я могу и постоять.

— У нас в классе есть одна полька, Клембицкая. Вы её знаете?

— Нет, не знаю.

— Какая же вы после этого полька, когда вы своих не знаете! Вы, должно быть, так только,— простая католичка.

Лиза развалилась на всю скамейку, одну ногу перекинула на спинку, а другою болтала по воздуху. Люня робко, сложив руки, как масон на молитве, смотрела и слушала в благоговейном экстазе.

— Бабарусова, Батарникова, Букина, Вериго, Ёлкина… Не смотрите мне в рот, это меня сбивает.

— А куда мне нужно смотреть?

— Вот сюда куда-нибудь.

— На листья?

— Ну, можно и на листья… Ёлкина, Значкова… опять вы на меня! Какая вы, право! Ужасно трудно с вами разговаривать! Я устала, я буду спать.

— Хорошо, вы спите, а я посторожу. Если прилетит пчела, я её прогоню.

Лиза закрывает глаза и лежит тихо.

Люня стоит, сложив руки, и старается не дышать.

Что-то тихо щёлкнуло, и задрожал листик.

Это свалился сверху маленький жучок.

Люня вздрогнула, испуганно скосила глаза на Лизу и погрозила жуку пальцем.

Томно и душно от сладкого запаха.

Качается травяной паучок, слушает, как цветут цветы.

1916