Каникулы

Только слово, что каникулы, а на самом деле у всех было дела по горло.

Лялечка целые дни занималась худением, так как с осени решила учиться декламации, а декламировать она любила все вещи чрезвычайно нежные и поэтичные: «Разбитая ваза», «Я чахну с каждым днём», «Я умерла весною», «Отчего побледнели цветы»…

— Ну как я скажу перед публикой, что я умерла, когда у меня щёки красные и трясутся?! — мучилась Лялечка и отказывалась от супа.

Младшая сестра Лялечки, гимназистка Маруська, тоже была сильно занята. Чтобы направить её мысли на математический путь, учитель арифметики велел ей за лето решить пятьдесят задач.

И каждый день от завтрака до пятичасового чая, в самое жаркое время, когда мухи жужжат, лезут в рот и путаются в волосах, стонала Маруська над задачами, но, несмотря на всё своё усердие, не смогла решить ни одной.

— Господи! Да что же это такое?! Здесь, верно, ошибка в ответе. Либо опечатка. Не может же быть, чтобы это всё было неверно.

Шла за помощью к Лялечке. А Лялечка сидела злая, с поджатыми губами, и думала о пироге с налимом, который заказан к обеду, и который все будут есть, кроме неё.

— Не для меня… не для меня,— горько думала Лялечка.— Чего тебе ещё? Только мешаешь сосредоточиться!

— У меня задача не выходит,— плаксиво тянула Маруська.— Видишь: молочник продал три аршина яблоков… То есть три десятка молока… Господи, ничего не понимаю! Я совсем заучилась! Я не могу летом задачи решать, у меня всё в голове путается.

— Ну чего ты ревёшь, как корова! — урезонивала сестру Лялечка.— Такую ерундовую задачу не можешь решить.

— Так что же мне делать?

— Очень просто. Что у тебя там, молочник? Ну, раздели молочника и отвяжись.

— Да когда он не делится! Хм!

— Ну помножь!

— Тебе легко говорить! Сама бы попробовала.

— Пошла вон и не лезь с ерундой. Раз тебе задано — значит, сама и решай. А какая же тебе польза будет, если я за тебя учиться стану?

— Скажи лучше, что не умеешь.

— Дура!

— Сама дура. Старая девка!

— Вот я папе скажу — он тебе задаст.

Последнее педагогическое средство помогало лучше всего: Маруська удалялась с громким рёвом, оставляя Лялечку наедине с её горькими думами о пироге с налимом.

— Не для меня… не для меня придёт весна…

Приходила старая ключница, подпирала по-бабьи щёку и долго смотрела на Лялечку с глубоким состраданием, как на больную корову.

— И чего же это ты, желанная, не ешь-то ничего, ась? Нонеча к завтраку картофельные лепёшки особливо для тебя пекла. В прошлом годе как ела-то, матушка моя,— все пальчики облизывала, а нынче и в рот не взяла! Прямо ума не приложу, чем не угодила. Коли сметаны мало положила,— скажи. Отчего же не сказать-то? Дело поправимое.

— Просто мне ничего не хочется,— тоскливо говорит Лялечка.

— Ну, погоди, милая моя, Митрий обещал раков наловить; я тебе раковый суп сварю, любимый твой. Уж этим не побрезгаешь.

— Нет, ради бога! — всколыхнулась Лялечка.— Ради бога, не надо ракового супа. Мне даже подумать о нём противно, даже тошнит.

— Так ведь это так, за глаза, родная ты моя. А как увидишь,— ей-богу, слюнки потекут, верь совести.

Лялечка тихо стонет.

— Не хочу! Не хочу! Не мучьте меня! Уйдите!

Старуха испуганно качает головой и уходит на цыпочках.

Лялечка подходит к зеркалу, втягивает, сколько можно, твёрдые красные щёки, подымает брови и декламирует замогильным голосом:

«Отчего я и сам всё бледней? и печальнее день ото дня?!»

Красные крепкие щёки прыгают и напоминают глупую дерзость, сказанную перед отъездом из города старшим братом:

— Какие, дюша мой, у вас щёки красные — плюнешь, так зашипит!

Лялечка смолкает, настроение гаснет и падает. Нос поворачивается к открытому окошку и тянет, втягивает аромат поджариваемых в кухне котлет.

Вдруг вбегает Маруська. Лицо у неё испуганно-счастливое и растерянное:

— Лялька! Лялька! У меня задача вышла! Ей-богу! Смотри — ответ верный.

— Быть не может! — пугается Лялька.

— Смотри сама — ответ верный.

— Не может быть! Ты, верно, где-нибудь ошиблась, оттого и ответ вышел верный. Давай-ка, проверим вместе.

Стали проверять.

— Это что? — спрашивает Лялечка.— Ты тут зачем делила 40 на пять? А?

— А как же? — лепечет Маруська.— Сорок человек съели по пяти яблок…

— Так ведь множить надо в таком случае! Множить, а не делить! Эх ты! Математик! Я говорила, что ответ случайно совпал. Пойди-ка, переделай.

Маруська краснеет, надувает губы и уходит, понурив голову.

— Не для меня придёт весна! — шепчет Лялечка.

Из кухни дерзко и настойчиво потянуло тёплым пирогом с налимом.

1913