Из-за рваного пегого облака появился серебристый самолет. Его тень поползла в июньской степи: по росистой траве и прозрачным озерам, вдоль кривых суходолов и лесополос — в направлении спящего города. А город досматривал утренний сон под покрывалом пряного смога, лишь веники дворников скрипели на улицах, да дребезжал красно-желтый вагончик по кольцу проржавевших накатанных рельс. Кроме того, было людно, конечно, на берегу широкой реки, где в полной амуниции стояли шеренги рыбаков; и в аэропорту, где разминались шустрые таксисты — объявлена как раз посадка рейса «Дюссельдорф-Барнаул». Вскоре потянулись на улицу усталые пассажиры, прибывшие в южную Сибирь из Северной Вестфалии. Среди них шагнул на бетонные ступеньки высокий господин средней респектабельности в мятом летнем костюме и легких плетеных туфлях. Высокий господин, — а вернее сказать, герр Вальдемар Роор — был возрастом, как говорится, пятьдесят плюс, имел примечательный нос с нелепо утолщенным кончиком, его редкие волосы цвета луковой шелухи, казалось, росли от затылка к бровям, прилипая к вискам и макушке. В руке он держал коричневый саквояж, прикрывая его от возможных касаний или ударов. Воздух не успел еще прогреться, был относительно чист, хотя и разбавлен горьким выхлопным привкусом от прокопченных автобусов и легковушек разных мастей. Небольшая площадь гудела, кряхтела, ворочалась, пассажиры расходились в разные стороны, садились в машины. Герр Вальдемар, прощаясь, кивнул складчатой тетке в сферообразном сарафане, обвел приветливым взглядом пространство и неуверенной жабьей припрыжкой направился к соснам, собравшимся в миниатюрный лесок напротив входа в аэропорт. Устроился в тени игольчатых веток, поставил саквояж между ног и с удовольствием закурил. Следом за Вальдемаром на расстоянии клановой субординации шел худощавый молодой человек в облегающей тело бледно-желтой футболке, соцветной его волосам, уложенным в прическу с прямым пробором. На отдалении — юноша, но вблизи — лапки морщин у глаз, синие вены на шее, стройному блондину никак не меньше тридцати. Он катил за собой дорожную сумку, колесики которой постоянно спотыкались о мелкую гальку, словно специально рассыпанную на асфальте. На ходу молодой человек отрывисто говорил в телефон с легким акцентом: «Добрый день. Это Ойген. Мы договаривались… Где вы? Да…». Ойген остановился возле Вальдемара и сделал попытку что-то сказать, но тот отрицательно мотнул головой и отвернулся, сделав полуоборот, не отрывая ног от саквояжа. Ойген набросил бейсболку и, изображая непринужденность, стал снимать всё вокруг на телефон, уделяя особое внимание рекламным баннерам и стендам. Нечаянно встречаясь взглядом с прохожими, он прятал глаза и втягивал голову в плечи. А герр Вальдемар стоял, вытянув спину струной, вслушивался в мерный птичий пересвист, ноздри его трепыхались, кожа на лбу играла гармошкой. Он вдыхал слабую хвойную свежесть, и свежесть чистейшая эта наполняла Роора спокойствием, силой и безмятежностью. Сквозь сосны в лицо струился прохладой западный ветер слегка подсоленный, вобравший в себя все ароматы алтайской степи. Крепкий игристый воздух очищал человека, как ночная молитва. Ветерок соскребал с Вальдемара бюргерский кожух внешнего образа, раскрывал сердечные схроны, обнажал сокровенное в памяти. И тогда — ожидаемо, кстати — осыпался импозантный герр Вальдемар, как пепел с сигареты. Какой там герр!? Существует ли он? Владимир Иванович, Вовка! Володя Роор приехал домой. Какой там «домой»?! Здесь так не говорят. До дому! С Германии до дому… Семнадцать лет прошло с тех пор, как их семья отправилась в Германию на ПМЖ в поздней волне немцев-переселенцев. В то время уже многие знакомые и родственники уехали, а Владимир Роор всячески откладывал — то ли боялся перемен, то ли не видел в них нужды. О возвращении на историческую родину больше радела супруга — природная славянка, между прочим. Точно также сразу после свадьбы Галина настаивала на переезде в город, но тогда Владимир, смог ее разубедить, сотворив жене ребенка, а уж то, что расти дитю полезней на селе, сомнению не подвергалось. Остались в деревне. Москалёво, малая родина, пашни, сенокосы, совхоз, три тысячи населения. Здесь Владимир на свет народился, в школу ходил, мячик гонял, пас стадо коров, грибы собирал, куда-то бегал, что-то делал, и было это все — эх ты, как здорово! А ничего особенного не было. Детство, юность…. Отсюда, из Москалевки, Владимир в армию ушел, боясь Афганистана — пронесло. Сюда же и вернулся бывалый и злой, с подгнившими пальцами ног, зато наполненный взрослым довольством и жизненной уверенностью. Кто не служил, тот не мужик, а он полноправный дембель, так что не последний парень на селе. Погулял, как положено, и к работе — за руль на сто тридцатый, на комбайн потом, на трактор и опять на грузовик. Десятки тысяч километров, тонны хлеба, кирпичи, дрова, сенаж, овес. Чего он только не возил! Долгие весны, бесконечные зимы мотался по битым дорогам, по полям без дорог, по просёлкам и просекам, представляя себе, что он в путешествии, не на работе. А настоящее путешествие было впереди. После распада Союза немцы, — а жило из в Алтайском крае немало — потянулись в Германию, которую их предки покинули в семнадцатом веке. Историческая родина манила, обещала и ждала. Там были молочные реки, колбасные берега и пивной фестиваль Октоберфест. «Поехали, и мы!» — «А что там делать?», — обычный разговор в семействе Рооров. Ну не хотел Владимир уезжать! Ему почему-то казалось, что в Германии нет горизонта. А Роору, видите ли, необходимо ежедневно видеть горизонт, чего только в степи сколько угодно. Без горизонта в поле зрения у него голова кружится и вообще неуютно. Но страшнее всего — он это знал наверняка — в Германии нет ленточных лесов, а без этого какая жизнь? Скукотища. Или вот идет он по Москалёвке в бороде недельной, с папироской в зубах, в сапогах с отворотом — честь по чести красавец, и тут его зовут: «Володь, а как ты думаешь?..», или: «Володёу! По соточке перед баней!», или: «Вов! Че-то на моей коленвал, хреневознат, хглянь, а?». Он — дома, свой среди своих. А кому Володя Роор нужен в той Германии? Из Галины какая немка? И сын еще маленький. Сыну было десять лет, когда соседского парня Леньку Полушкина убили в Чечне. В те времена на войну отправляли ребят, призванных на срочную службу. Полушкины-родители съездили туда, и у какой-то бюрократии — армейской или медицинской — со скандалами и проволочками забрали запаянный гроб с сыном Ленькой, который еще полгода назад играл за сборную района по футболу. Хоронили всем селом. Поминали. — Н-ну, — говорила Галина, сжимая опухшие веки. — Не повод уже решиться? У нас тож ребетёнок. — Так нашего-то лет через восемь призовут, — тянул Владимир. — Там от этой Чечни ни черта не остацца. — Россия! — Галина, как коренная сибирячка, произносила «РассЕя». Или даже: «Рыссея». — Россия всю дорогу на войне. И через восемь лет так тоже будет. Я для того рожала сыну?.. Вова! Уехам, и жизнь с нуля! На пьяном столе тарелки с кутьей, блюда с жареной рыбой. Портрет с траурной лентой, рядом безликий стакан, накрытый корочкой хлеба. Разговоры шепотом, рыдания шепотом, скрежет вилок по фаянсу. — А! Уехам, — твердо сказал Владимир и врубил себе в зубы граненую стопку. На следующий день Рооры в семейном кругу объявили о намерениях. Тесть Анатольич демонстративно брыкнул головой, фыркнул своим вечным сухим «Тьфу!» и ушел в дальний конец огорода, за которым лишь пустошь и небольшой буерак, рыхло наполненный хворостом. Тесть постоянно уходил сюда, когда злился. Теперь к злости добавилось уныние. После смерти супруги Федор Анатольевич поник, потерял ко всему интерес, настраивался на свой переход в мир иной. Но передумал. Взбодрила его, как ни странно, тоже трагическая кончина, но только не человека, а власти советской. Тогда вместо колхозов и совхозов стали появляться фермерские хозяйства, личные хлебопекарни, другой частный бизнес. В те времена было попроще: продал козу — открыл кафе. Или ларек. Или фирму любой направленности. А в Кулундинской степи, например, понятно — сельхозпредприятия, Алтай имеет все-таки аграрный темперамент. Возможность иметь свою — свою собственную! — землю разбудила в тесте могучие крестьянские инстинкты, какие-то кулацкие замашки. Распрямился Анатольич, зашагал, захлопотал, без проволочек оформил земельный участок, принялся трудиться. Крепко, упорно, словно хотел отдать земле долги, взятые во время совхозной безалаберности. Он сам не стремился к богатству, во всем обходился малым, но важно, что свое, своя земля. Поставив дом в два этажа, тесть говорил в минуты размягчения о том, что хочет жить большой семьей и непременно тремя поколениями, а если Бог даст — четырьмя, чтобы делиться накопленным опытом, чтоб помогать словом и делом. Староукладное крестьянское хозяйство, и в этом идеальном замысле Владимир был первым помощником, правой рукой. Наследником виделся внук — пока единственный, но уже безусловно старший. Отъезд Владимира и Гали для тестя стал крушением надежд. На мужа младшей дочери расчета не было — он сразу после свадьбы уехал на сезонные. А Радмила, сестра Галины, репатриацию родни страстно поддержала. — Галка! Наконец-то дожала своего степняка. Все немцы, как люди — в Германию, а твой -то? Тоже романтик! И че? Через когда? — Чем швыдче, тем лучше. Че тянуть?… Тянули тридцать месяцев. Собирали, продавали, заполняли, подбивали, да что там вспоминать! В итоге — этот же сквер у аэропорта семнадцатилетней давности, здесь Роор вытряхивал жухлую грязь, что напихал ему в карман похмельный Никитенко со словами, что это родная земля, ее надо взять на чужбину. Галина тогда плакала, слезы падали мелкой дробью. Семнадцать лет назад. Осень была. * * *Владимир докурил, поднял саквояж и пошел вслед за Ойгеном к стоянке такси. Автомобиль заказан заранее по интернету. А в двадцатом веке, помнил Роор, можно было долететь в свои края на маленьком самолете. Сейчас такой транспорт здесь не в чести, и это неправильно, потому как, если взглянуть на карту, то логично подумать, что уж где-где, а в этой стране с малой авиацией все в полном порядке. Добираться на машине триста с лишним километров до казахстанской границы представлялось Роору утомительным (в мнение москалевских родственников, что дороги делать научились, он не верил). Это раньше он был шофер и мог сутками сидеть за баранкой, а теперь совладелец автосервисной фирмы герр Роор ценит комфорт и время. У кисло-серой с шашечками «Мазды» стоял средних лет мужчина с внешностью метиса, свернувшего с тропы войны. Он переминался с ноги на ногу и, вытянув руку, как-то по-собачьи нюхал свою левую подмышку. Машина и водитель были опознаны Ойгеном, дорожная сумка отправилась в багажник. — Сын? — осведомился водитель у Роора, протянув руку за саквояжем. — Похож. Владимир прижал саквояж к животу. — Меня Артем зовут, еслиф че, — представился водитель, надевая темные очки, на азиатски хитрые глаза, обделенные бровями и ресницами. Владимир сел на переднее сиденье, устроив саквояж на коленях. Ойген плюхнулся назад, а Артем, открыв водительскую дверцу, посмотрел на небо и выдохнул: — Ну, с Богом! В город не свернули, путь лежал на запад. Автомобиль скользил лимонным зернышком по полированной поверхности. Нормальная дорога, признал Роор, не хуже, чем в Германии. Научились все-таки. Даже белеют пунктиром лепестки дорожной разметки. Камеры наблюдения, как и в Европе. В первой же деревне на пути перед машиной прошли по «зебре» две мощные старухи с пустыми ведрами. Артем очередью проплевал через плечо и побарабанил пальцем по рулю. Плохая примета, родившаяся в результате тысячелетних эмпирических исследований? Или суеверие, укрепившееся в народной памяти случайно? Непонятно откуда взялась эта настороженность к пустому ведру и рассыпанной соли. — За ягодой пошли, — сказал Артем. — Ягоды в этом году морьё! — Земляники? — уточнил Роор. — В полях-то, по ходу, клубника. Хотя кто ее различит? В селе Шахи через дорогу перешла хромая корова, за которой тащился престарелый пастушок. Он был без ведер, зато с длиннющим витым бичом. На дорожном указателе «Прутской» примостился сутулый коршун, у поворота к Черемному на обочине загорала овчарка. В логу притаилось зеленое озерцо. Ойген озирался по сторонам, пальцами скреб вареную спаржу волос, потом недовольно спросил: — А где река? Я сверху видел в иллюминатор. — Там, — Владимир махнул рукой направо. — Мы не доедем. — Обь! — радостно сказал водитель. — Великая сибирская река! Течет. А чего ей делать? Наши реки текут на север. Если хочете, можно подъехать. Там такой вид с косогора! Ё-моё просто. Как раз тут с того берега устье Чумыша. Да-а… — протянул загадочно Артем. — Чумыш означает коварная вода. Опасная. И в этом самом месте под рекой был похоронен великий хан Чингиз. Ну, в смысле — Чингизхан. Мало кто знает об этом, но так и есть. Вы спросите, почему? А я скажу. Когда старый хан Темучин Есугеевич помер, ему наследовал Угэдэй. Потом Гуюк — так себе царь, надо сказать. Хан Менгу — этот хороший. Но слишком большая страна, значит надо ее аккуратно поделить. Для удобства. То есть были потомки сыновей Чингизхана, а сыновья: Джучи, Чагатай, Угэдэй и Толуй. Так вот. Как раз по Оби и Чумышу были разделены наследственные земли. Мы сейчас на левом берегу Оби, что соответствует улусу Чагатая. Это можно, еслиф че, всегда в интернете посмотреть. А на правом берегу Оби и Чумыша — улус Джучи, то есть та самая Золотая Орда. Левый берег Чумыша — западная граница земель, принадлежащих ставке хана в Карокоруме. Каждый из наследников хотел, чтобы их героический дедушка Чингизхан был похоронен в евошнем улусе, поэтому решили: могила будет прямо на границе. Тело Чингизхана везли сюда в бочке с медом. Десять тысяч воинов под командованием верного темника долго шли из Монголии, убивая каждого встреченного. Встречного, попутного — всех, короче. Они гнали сотню лучших скакунов, везли лучшее оружие и утварь достойную владыки мира. Всё из золота. На берегу Оби вырыли могилу, зарезали жеребцов, бросили их в склеп, чтобы в загробном мире хан на них ездил. Зарезали тысячу девственниц, что бы в загробном мире… В общем, оборудовав могилу со всей этой самой роскошью, воины выкопали поверху ров, куда отвели реку Чумыш. Так появилось новое русло. Все, кто участвовал в погребении, были уме… умерщвлены. Кто их убивал, тоже были казнены. После палачам бошки отрубили, как курям. Так не осталось свидетелей. — Сам придумал? — с теплотой в голосе спросил Владимир. Артем прошелестел губами «Пф-ф-ф….», дескать, ничего не придумал, люди говорят, а я за что купил, за то и продаю. А Владимир только посмеивался. — Мы ведь не туристы, здешние уроженцы. Да, Жень? — Тут в Википедии несколько вариантов границ между улусами, — отозвался Ойген, он проверял рассказ Артема по смартфону. — Возможно при-бли-зи-тельно… — А, поди, докажи, что мой вариант неверный, — весело сказал водитель. — Кто опровергнет, что не под Чумышом? Никто. — Чайник Рассела, — произнес Ойген и закрыл глаза. Артем хотел было обидеться на «чайника», но передумал. Его историям нечасто верили. Мастерство нужно еще оттачивать, работать над формой. С содержанием он проблем не видел, сюжеты создавались, как мыльные пузыри, слушатели впечатлялись. Несколько лет назад Артем имел дом на берегу Катуни. Это были места столь же живописные, сколь и доходные — шайки туристов постоянно шляются по Горному Алтаю в поисках красивых уголков, которые им надо непременно засвинячить. Экологические вандалы. Да, не любил Артем приезжих, но места для отдыха в аренду сдавал, в летние выходные его владения принимали до двадцати пяти гостей, среди которых над альпинистами и рафтерами преобладала пьянь. Пьянь платила лучше. Тогда-то и раскрыл Артем в себе талант рассказчика. Вечерами у костра он развлекал туристов байками. Сначала это были обычные охотничьи истории и рыбацкие россказни. Потом от приукрашенного реализма он отошел, байки утяжелились, в них появились бесследно пропавшие в горах, погибшие под лавинами и эковандалы, разгневавшие духов Алтая. Как-то неожиданно в рассказы Артема пробрался белогвардейский атаман Кайгородов. Богатырь Сартакпай был заимствован из сказок, услышанных в детстве от бабки по матери — вечно курящей суровой алтайки, не чуждой шаманским обрядам. Тюркские ханы Бумын и Истеми были обнаружены в книгах Льва Гумилева, оттуда же почерпнуты сведения о гуннах и половцах, также имеющих прямое отношение к родным краям Артема. В итоге у него сформировалась стройная картина мира, в которой эпицентр развития человечества находился на Алтае, а все остальное — блеклая периферия. Этой исторической теорией, разложенной на мифы и хроники собственного сочинения, Артем щедро делился с туристами, снимающими у него койко-места. Нередко это происходило непроизвольно. Например, разводят арендаторы у гостевого домика мангал, подойдет Артем, спросит на правах хозяина все ли хорошо, какие пожелания? А потом уставится вдаль нарочито отстраненным взглядом, вздохнет и уронит глухо фразу вроде «Сегодня… в этот самый день… четыреста лет тому. Ровно». И вздохнет многозначительно. Туристы, конечно, начнут переспрашивать. Тогда Артем, импровизируя, излагает реальную (мне рассказал мой дед, ему — его дед) историю о том, как вон за той горой староверы нашли Беловодье. Или как художник Рерих сбежал из Шамбалы, прихватив древнюю книгу всей на свете мудрости и спрятал ее в пещере — тут неподалеку, три дня пути. Или расскажет про бой времен Гражданской войны, вплетя туда принцессу Укока и всех ее родичей, захороненных в алтайских курганах. Никакой выгоды от своего сочинительства Артем не имел, но и вреда никому не наносил. Свою склонность к выдумкам он объяснял жене и соседям, как психологически выверенную рекламную акцию, направленную на привлечение клиентов. Останавливаться он не собирался, не хотел. Видимо, произошел в его душе разлом, через который устремились вовне подавленные детские фантазии. Вероятно, это благостный разлом. С другой стороны,… Что мыслимо, то и возможно. А поди докажи, что было не так! Скифские курганы стоят? Да. И кержаки здесь скрывались, и Рерих путешествовал, и духи Алтая следят за людьми. Да посмотрите вокруг-то! Вокруг — настоящее! Сколько можно верить в навязанный мир?! Навязанный мир победил. Мирок Артема был разрушен вертолетом. Нет, его турбазу не бомбили. Просто летел на вертолете очень-очень важный человек. И глядел тот человек сквозь толстое стекло на горы, на Катунь. Восхитился. А сопровождающие это отметили, место запомнили — как раз в том районе, где было подворье Артема. Человек с очень-очень важным адресом отправился по месту прописки, местное же начальство взялось за сооружение на берегу Катуни оздоровительного комплекса, окруженного высоким бетонным забором. Приедет человек в следующий раз, а тут уже и дачка в две тысячи квадратов для него. С огородиком в три тысячи гектар. В том самом месте, которое ему понравилось. Глядишь, дотацию с Москвы подкинет, направленную на борьбу, допустим, с заболачиванием на высокогорном леднике. Артема административным пинком выгнали из дома, как и немногочисленных соседей. Участок изъят для государственных нужд, так закреплено в документах. Теперь на месте его дома идеально гладкая, пустая совершенно, но строго охраняемая трасса. Артем же стал вольным таксистом, скитался по Сибири от Чемала до Ямала. От лабиринта возвышенных гор до угрюмой стены суровой тайги, между которыми лежит равнодушное зеркало — степь. Степь может быть душистой, а может душной. Или душевной. Какие люди — такая степь. Небо и ветер ее побратимы, вечный простор, тысячелетний — незыблем и неизменен. Царапины автомобильных трасс, сгустки многолюдных городов, надолго ли они? Степь умеет стирать застывшую память, архитектура не выживает. Древние кочевники были мудры, не оставляли следов о себе, жили, не оскверняя землю своим недолгим присутствием. Вот у кого стоит учиться. * * *Артем размышлял о природе и гармонии, пассажиры, казалось, спали. Но вдруг Роор завертелся и предложил: — Свернем направо сейчас. Дельце есть, да и перекурим. По проселочной дороге проехав пару километров, автомобиль заплелся в травянистый бережок. Грустный прищур тихой речки пробивался сквозь ивняк. Волнистый мостик в две доски вел в деревушку из семи домов, выглядевших брошенными. У избушки на поляне привязанная к колышку кружила вислозадая коза. Начинало припекать, пахло травой и застарелой гарью. Ойген разминал ноги, делал наклоны, Артем достал тряпку и протирал капот. Владимир дымил сигаретой, мерил шагами берег, топча оплавленный пластик бутылок, тарелок, стаканчиков. Под старым, готовым упасть тополем лежал телевизор, сквозь экран которого проросла конопля, рядом Роор принялся срывать с земли плотный дерн. Ойгену же было ужасно неприятно — свалка у речки, зачем? Противно. И эти дома на том берегу! Покосившиеся, съежившиеся, словно от испуга. Коричневые трубы торчат из плесени крыш, шифер продавлен на каждой избе. Мутные окна в бревенчатых стенах казались незрячими, щербатый штакетник — забор нищеты, невообразимой нищеты в окружении крепкой крапивы. Кто-то здесь живет. Зачем? Владимир вернулся к машине, спросил у Артема лопату или нож. Нашлись и лопата, и нож, Роор стал разрывать почву под тополем. Возле мостика, куда не дотянулись прутья вербы, Ойген подошел к речушке, поболтал в воде ногой, обутой в сандалию. Наши реки текут на север, подумал он. Течения почти не было, глубины тоже. — А я еще помню, как здесь рыбу ловили, — крикнул Роор. Он выкопал краешек брезента и теперь тянул его из-под земли. Под брезентом оказалось несколько слоев целлофана, в который была завернута огромная верхонка. Из этой грубой варежки Роор достал витое ожерелье желтого металла с серо-красноватыми гранеными крупинками, прикованными к внешнему ободу. Протер драгоценность, глянул ее на свет, и тут же, обернувшись на водителя, спрятал во внутренний карман. — Нормальные водились караси. Мы здесь работали сезон, — сказал он, отряхивая брюки. — За домами поля идут. И хорошие, надо сказать, поля, — Роор подошел к краю воды, сюда же приковылял и водитель. — На фермера тогда калымили. Эх, запустение. Смотри-ка, люди ушли, и вода в речке стала будто бы чище. — Ключи бьют, — сказал Артем. — А в Ключах я тоже работал на фермера, — вспомнил Владимир. — Гуков такой. Васильич. — Помер как несколько лет. — Ну, земля ему… нормальный мужик. Если есть загробная жизнь, если есть разбирательство жизни земной, где на чаши весов бросается все, что заслужил человек, то это впроброс «нормальный мужик», сказанное без сомнения, наверняка перевесит богатую тризну, обелиск на могиле и все поставленные в храме поминальные свечи. Молитва за упокой — это речь адвоката, а слова «нормальный мужик» — вердикт очевидца, объективный и непредвзятый. — Не молодеем, — вздохнул Владимир и снова закурил. — Старость она и есть. Как в подтверждение его слов, на противоположном берегу речки из дома с синими ставнями вышел старик с седой бородой. Опираясь на кривой бадожок, еле поднимая калоши, он прошаркал к белой козе, жующей травинку. Склонив голову, старик смотрел на Ойгена, при этом дрожащей рукой гладил козу за рогами, как гладят любимую домашнюю собаку. А в соседнем дворе появилась сгорбленная бабушка в белом платке вокруг головы с узлом на затылке, она вцепилась в калитку и тоже всматривалась в незнакомцев. Еще чье-то смутно различимое лицо виднелось в окне желтого домика и из зарослей крапивы поблескивали толстые линзы очков. Обитатели избушек, старики, были такими жалкими, такими лишними! Они ничего не говорили, ничего не делали, они просто смотрели на тех, кто был на другом берегу. Смотрели. Ждали ли чего-то? Гнали ли непрошенных гостей? Просто старые люди, брошенные, забытые. Почти мертвецы. Просто молчат и смотрят. И непрошенным гостям сразу стало неуютно, а Ойгену даже растерянно-стыдно с отчетливым привкусом злости. Это было ощущение, какого он не испытывал никогда. Ему хотелось плакать, но в то же время хотелось и драться. Или сорвать свою дорогую футболку, разорвать ее на жгуты и хлестать по траве, по реке, разбрасывать брызги, смешать воду с илом, чтобы упасть в болотную муть. Ойген не знал, что это за чувство. Не знал, не испытывал раньше. Это было сострадание. Старики неподвижно стояли. Почти неживые, как и треснувший тополь, который, скорее всего, не достоит до зимы. Жутко. Жалко. — Пора бы, — Артем дотронулся до локтя Владимира. — Едем, — сказал тот. Потом посмотрел еще раз на стариков и еле заметно развел руками. Еле заметно пожал плечами. Отвернулся, вздохнул и повторил. — Ехам! * * *До тринадцати лет Ойген звался Евгением, Женькой. Переезд в Германию произошел в осознанном возрасте, и он помнил прекрасно Москалёво. Только воспоминания эти не были упорядоченными, складными — лишь сумбурные фрагменты. Вот Ванька Филин набирает из лужи воду в бутылку и значимо шепчет: «Карбид». И взрыв сдавленным хлопком. Кровь, страшно. Или в начале морозов дед режет поросенка Борьку. Кровь, вкусно. А еще весело, пьяно, шумные гости играют с Женькой, а больше всех — дядь Коля Никитенко, лучший друг отца. В первом классе на перемене Антоха Панфилов смотрит исподлобья: «Сёдня за школой махаться будем. Филя сказал, что ты мне дашь. А ни фига! Поглядаем еще». Помнилась черемуха, снежная горка, весенние ручьи, осенние набеги: «Рорик, айда арбузы воровать». Помнился местный говорок — быстрый, дробный топоток: «Хгаль, Хгалина, твой-то дома?» — «Та не, на работе, поле пахат» — «Когда он назад?» — «Бог его знат. Как распахат». Вся жизнь до тринадцати лет — картинки, эпизоды. Когда уезжали, родители были расстроены. Печальны друзья и знакомые, огорчена родня, и даже лошади были какие-то грустные. А Женька — спокоен. Никакого волнения, никакого расстройства. Невозмутимое ожидание новой жизни в новом месте. А старые места нехай сами. Родина? А что это? Так что со спокойным предвкушением нового Женька быстренько собрался…. Хотя нет! Кое-что напрягало. Прощание с пацанами. — Теперь уж не увидимся, — буркнул Ванька Филин. — Ну, давай. — Сдавил ладонь, тряхнул, отошел. Антоха приобнял Евгения, четыре шлепка по спине. — Ну, че… мы пошли, значит. Пиши там… еслиф будет возможность. Женька надеялся на слезное расставание. Все-таки всегда втроем, все друг о друге знали, все друг другу доверяли. А тут разлука навсегда и такая отстраненная холодность. Навсегда же! А они… как не родные. Тогда, в начале нулевых годов, Женька не мог предвидеть экспансию интернета, широкое распространение мобильной связи, воцарение соцсетей — всю эту шибко коммуникативную житуху. Но как же неожиданно приятно (не то слово! Восторг, блин, мешком по башке!), когда через несколько лет услышал он в трубке голос, который, казалось, забыл. «Слышь че, — Ванька Филин только так начинал разговоры, — посмотрел по камерам на ваш Дюссельдорф. Не город — хгамно. Здорово, Жека!» Современные средства связи позволяли Роорам иметь представление о том, чем живет Москалёво вплоть до малозначительных сплетен. И ехать туда они должны бы, как в место хорошо знакомое, но почему-то Ойген испытывал скользкий, тихий мандраж, такую беспокойную боязнь, словно эта недельная поездка, как путешествие к туземцам Амазонки, полное опасных сюрпризов. Именно безмолвные старики в деревне семи домов создали впечатление отдаленности, чуждости бывшей родины. Евгений смотрел в окно автомобиля и чувствовал неясную вину перед пустыми полями, опаленной гречихой, убогими селами, встречавшимися на пути. В чем состоит эта вина он бы не смог сказать. По-русски бы точно не смог. Будто пришел неготовым на экзамен к почитаемому наставнику — есть в этом доля предательства. Ойген трусил. Если бы сейчас ему сказали, что можно вернуться назад, он с радостью бы согласился. На самолет и обратно в Европу. Приеду попозже, может быть завтра, morgen, morgen nur nicht heute. Трасса в это время была не слишком оживленной, памятники на обочинах попадались чаще, чем встречные машины. Проехали чуть меньше полпути, от нехватки никотина Роор сердился на себя и ерзал на сиденье. В салоне морозит кондиционер, а снаружи — оглушающий зной. Жара, в густом воздухе мелкой волной рябит горизонт, солнечный змей стегает хвостом по полям, выжигая соцветия злаков, опаляя кроны деревьев. Владимир волновался: засуха — большая беда. Как в прошлом крестьянин, он беспокоился за судьбу урожая, задавал Артему специальные вопросы, но тот не знал ничего о кулундинской степи. — Сгорит, — сокрушался Роор. — Эх, сгорит. И, главное, смотрю, много непаханой земли. Нельзя же так. В девяностое трудное время было, но сеяли все же. А теперь… — А теперь вон че! — воскликнул Артем, показав рукой направо. — Ща будет. И оно появилось. Из-за растрепанного перелеска, через поля, параллельно дороге вынырнуло и растянулось грязно-желтое нечто диаметром более метра, в кольчуге из сетки- рабица с вплетением лагерной проволоки. — Трубопровод, — довольно сказал водитель. — Уродство какое-то, если уж честно. А почему не под землей, поверху? — Технология. Труба была совершенно лишней в степи. Короткие ножки металлической гусеницы нагло уперлись в бывшие пашни. Ойген сфотографировал, выложил и подписал: «Пустырь и трубопровод. Это Россия». — А когда-то здесь водились тигры, — с ностальгией произнес Артем. — И Чингисхан на них охотился, — сказал Ойген. — С вертолета. — О том есть докладная горного инженера Штильке Томскому губернатору Федору Бегеру, датированная сороковым годом девятнадцатого века. За добычу тигра платили по пятьдесят рублей. Мешок муки ржаной тогда стоил два рубля, — Артем вздохнул. — Ничего смешного. — Сибирский Бабр, — сказал Роор. — Лютый зверь, похожий на тигра. Вымер. Я под Читой служил, там знают. — Как тут не вымрешь, когда везде эти трубопроводы? — проворчал Артем с принужденной мрачностью, сплюнул три раза, постучал по рулю. Вскоре труба изменила свой цвет с желтого на фиолетово-ржавый, и ограждение местами пропало. Долго вдоль дороги тянулся трубопровод, Роора такой спутник раздражал. — А все! Теперь до места назначения и дальше, — сообщил Артем. — Длинно труба проложена, ваше Москалёво тоже прошивает. Некрасиво, зато газ у людей. Наверное. Владимир знал из телефонных разговоров, что для отопления дома, где живут тесть и семья свояка, закупаются дрова и обязательно уголь — орешек, как и семнадцать лет назад. Самому дому получается четверть века, но он постоянно менялся. С увеличением семьи тесть сооружал пристройки, утеплял сенцы, обшивал чердак, превращенный в мансарду. Сашка-свояк палец о палец не ударил, он работает вахтовым методом, и бывает в отъезде по полгода и больше. Как Радмила с ним живет? Еще и детей нарожали. Вот батареи свояк поменял интересно? Там батареям сто лет в обед. Как и котлу. Ну, котел должны были заменить. Углярку тоже должны переделать. Баня-то точно новая, Владимир видел фотографии. Так что там баня? Два дня работы. Если отсыпал подъезд к огороду, то Санек — молодец. Чтобы на тракторе подъехать, плуг цепануть и выкопать на хер эту картошку. Сколько можно вручную? Тестюге под восемьдесят, скоро станет как эти … почти не живой. А работы валом. Конечно, подмогнем, чем могем. Какой черт дернул брать обратные билеты на через неделю? Надо было на через две. Роор поправил саквояж на коленях. — Привал? — предложил он Артему. — Желание клиента… Гляди-ка. Расселся кто-то. Труба проходила метрах в тридцати от дороги, на ней сидели два человека. — Поздороваться с земляками, — пробормотал Роор. Артем остановил машину и, шагнув в жару как в парилку, отошел через липкий асфальт в кусты. Владимир закурил и направился, шелестя по траве, к «землякам». Они были странными, если не сказать неуместными. Сидят на трубе, подставившись по серию солнечных ударов, и совсем не походят на обслугу линейного объекта. Первый — худощавый, белесый, бесцветный, как отражение зеркала в луже, на переносице криво лежит оправа очков без дужек. Второй — постарше, красивше, с усами, волнистым чубом, в белой широкой рубахе. На коленях расстелена газетка с россыпью табака, чубатый мастерит самокрутку, пальцев на руках не хватает. Блондин посмотрел сквозь Роора, поболтал босыми ногами. Ойген отошел от машины, подошел поближе к людям на трубе. Пусть видят, что отец не один, у него за спиной кто-то есть. Остановился на расстоянии, достал телефон. — Привет отдыхающим! — неестественно бодро выкрикнул Роор. — Привет буржуям! — в тон ему прокартавил блондин. А чубатый-усатый провел языком по газетке, изготовив цигарку, которую вставил в угол рта, глянул на Роора, приподнял выжидательно бровь. В этот момент темное облако, словно слепое забрало на шлеме, упало на солнце, скрывая лучи; стало прохладно. Даже чересчур прохладно. Владимир сразу понял, что от него требуется. Он просеменил к трубе и чиркнул зажигалкой, испытывая четкое желание отрапортовать: «Будьте любезны, ваше благородие!». Словно не сам Роор, а кто-то проснувшийся внутри руководил им. Усатый выдохнул облако терпкого дыма. Ядреный дух махорки, перебивая все другие ароматы, повис над травой у трубы. — Кто таков? — отрывисто спросил чубатый, а Владимиру захотелось вытянуться по стойке смирно и доложить, мол, Роор Владимир Иванович, сержант запаса, следую на малую родину. Но вместо этого он решил пошутить, ввернуть цитату из старого фильма. — Люди делятся на две категории, да? Одни сидят на трубе, а другие больше про деньги. — Это Владимир Иванович Ро… тьфу ты! — картавому блондину фамилия давалась с трудом. — Роор. Сержант советской армии и срамной эмигрант. Какой, к черту, Иванович!? Иоганнович на самом деле. А вот этого он знать не мог! Владимир вздрогнул. Слухи летают в степи, и о приезде Роора могли бы проведать и эти. Но! Отца-то звали Иоганном очень давно и только в семье. Официально всегда он был Иваном. В послевоенное время даже здесь, в Сибири, была некоторая подозрительность к немцам. Братья отца носили такие имена, как Генрих и — что самое неприятное — Адольф. Как Гиммлер и Гитлер, поэтому при получении паспорта они записались Георгием и Андреем. Пенсне! Владимир разглядел и догадался: на лице блондина антикварные очки, которые пенсне. Их еще носят? Но откуда про отца?! — Непременно мы это знаем! — протрещал блондин, закинув ногу на ногу. — Информационная безопасность имперского трубопровода требует. Полномочия, подтвержденные мандатом! — Из Москалёво что ли? — спросил усатый-чубатый. — Так точно! — прочеканил Владимир. И опять хотелось добавить «вашбродь!». — Роор, Роор… Мельник? — Нет, — опешил Владимир. — Да не ты. Фридрих Роор был такой. От же шкура! И нашим, и вашим. Таких надо, я не знаю. Драть шпицрутенами! Абсурд, подумал Роор. Идиотский разговор. Подошел перекинуться парой слов, а тут… — Не обращай внимания, — посоветовал Владимиру блондин. — Их благородие господин атаман шутят. Следует подобострастно гыгыкнуть. Приехал-то надолго? А что ж не навсегда? Не надоело по Германиям шарохаться? Пролетел легкий ветерок, встрепав жидкие волосы блондина. — Это автосервис у него, — вспомнил атаман. — Лавочник, понимаешь. Блондин противно улыбнулся, снял свои очки-пенсне, начал протирать стеклышки. — Автосервис… Дюссельдорф, черт его дери! Красота! А то, что пахать некому, его не колышет. И эта глиста, — блондин резко кивнул на стоящего поодаль Евгения. — Менеджер! Вот холера. В гости они приехали. Ну не в гости, не в гости, понятно по скорбному делу. Тоже надо, не поспоришь. А потом обратно? Рыба ищет, где глубже, человек, где лучше. Так рыба она понимает. А люди? Тут Владимир подумал, что где-то под трубой установлена скрытая камера, а вдалеке стоит полный автобус зрителей, которые смотрят эту сцену и хохочут. От возможности показаться смешным у Роора заломило в суставах. А блондин продолжал вещать: — Все вроде бы верно. Кажется оно таким логичным, жить среди граждан своей нации. Чисто приятно. Деньги, дом большой, работа — все это замечательно. Чисто комфортно. Но это же, как сказать м-м-м, базовый уровень. На базовом уровне, люди как бы и жили в пещерах. Есть и более высокие э-э… потребности, — блондин прищепил очки на нос. — Ты ж свой, Владимир Иванович! Ты глянь окрест! Все ж гибнет. Твоя земля, твоя кровь. А тебя нет. Ведь скучаешь, сны видишь. Да ладно бы сны, а то бессонница. С чего бы бессонница? Думаешь, простатит? А, нет, ностальгия. Потому что не нация — твой дом, не государство, а там твой дом, где ты нужен. А кому-чему ты нужен, ты и сам догадываешься. Земля без хозяина — круглая сирота! Факт, — блондин повернулся к атаману. — В этом, кстати, следует признать фатальную ошибку марксистской теории. По крайней мере, на текущем этапе общественного развития. — Чуть века не прошло, — усмехнулся чубатый. — Комиссары признали ошибки. Владимир затушил окурок о подошву, оглянулся на Евгения. — Дурной разговор у нас вышел, ребята. Коли розыгрыш — звиняйте, не смешно. — Так и езжай себе, — атаман махнул трехпалой рукой. — Федор Анатольевич уже с ранья баню протопил. Радмила еды наворотила на кавалерийский эскадрон. Ступай. Was ist passiert? Владимир шел к автомобилю, когда его окрикнул картавый блондин-комиссар. — Владимир Иваныч! — Роор обернулся. — Самое главное! Гривну ты выкопал, это правильно. А дальше подумай. Хорошенько подумай, не ошибись! Выкопал?! Пораженный Роор испуганно прощупал внутренний карман — на месте. Подойдя к машине, снял измятый пиджак, сел на сидение. Согнув одеревеневшую шею, Владимир тихо спросил Евгения: — Слышал? Хохма какая-то? Непонятно все. — Для меня, конечно, непонятно, — зевая, ответил тот. — Тупой разговор про каких-то коров, про покос. Силос какой-то… Я уже забыл давно, что такое силос. — Корма, — сказал Артем, падая за руль. — Силос — это корма. Как эти бродяги сидят на трубе? Она накаленная, поди. Холодная кровь у людей. Владимир пристегнулся ремнем безопасности, устроил саквояж на коленях. Обернулся, посмотрел. Ему казалось, что два незнакомца на трубе должны мистически пропасть. Случайно встреченные посреди степи знали его, знали о его семье и о его секретных размышлениях, сомнениях и снах. А Женька! Он услышал совсем другое. Галлюцинация от перегрева? Исключено. Это должен быть морок, который исчезнет, как только Владимир дальше поедет. Но нет. Двое так и сидели на трубе. Роор посмотрел в Интернете. Гривна — валюта в Украине. Она же — единица веса Древней Руси. Не то. Гривна — украшение в виде обруча, которое носится на шее, была распространена у скифов и сарматов. То! Все правильно. Но как!?.. * * *Фридрих Роор действительно был мельником. И лютеранином. Но это не важно, главное то, что он обжился в кулундинской степи в конце девятнадцатого века, когда переехал в Сибирь из мелитопольского уезда Таврической губернии. В те времена миграция немцев — как и малороссов, кстати, с великороссами — происходила в восточном направлении. Сибирь славилась обширными незанятыми землями, плотными зрелыми лесами, реками, где рыбу ловят на пустой крючок; а ягоду здесь собирают, загоняя корову в чащобу, откуда она на рогах принесет до полутора ведер малины. Преувеличение, конечно, но уж слишком бедно, безземельно жилось в европейской части империи, так что с переездом в Сибирь никто ничего не терял. Немцы-колонисты селились рядом, создавая новые лютеранские и менонитские общины, Фридрих Роор поступал иначе, он водил дружбу с сибирскими старожилами, особенно с семьей Афанасия Москалёва, именем предка которого названо было село. В этом была бесспорная выгода. Старожилы сторонились самоходов, — не только немцев, а вообще «понаехавших из Рассеи», — а Фридрих постепенно стал своим, отчего и везли крестьяне зерно на мельницу к «Феде», покупали инструмент в лавке «Феди», когда срочно нужны были деньги, занимали у «Феди». С началом первой мировой Фридрих сразу сделал солидный взнос в пользу действующей армии, напился в хламину и ходил по селу, распевая «Гром победы раздавайся» и «Боже царя храни». Земляки между собой говорили, что Федя Роор хоть и германец, а ты смотри какой молодец, свой в доску. После отречения царя пьяный Фридрих распевал «Марсельезу» и славил республику, но Степан Москалёв, ставший после смерти отца во главе клана, его предупредил: «Обожжи, Федя, обожжи. Поглядаем что да как». Роор замолчал, увлеченно занялся заскрёбышем, названным Хансом. Старшие сыновья давно жили своими домами, и Фридрих подумывал о том, чтобы передать свое дело как раз-таки Хансу. После октябрьской революции Роор и Москалёв взялись за сочинение приветственной телеграммы в адрес Совнаркома и лично товарища Троцкого, при этом бойко переводили ассигнации в золотые царские монеты и подолгу корпели над картой мира, прикидывая безопасный путь до Америки. Чехословацкий мятеж прошел незамеченным. Декларация временного сибирского правительства о государственной самостоятельности Сибири оставила Роора равнодушным, а Москалёв прослезился от счастья — сбывалась вековая чалдонская мечта. Но через несколько месяцев выскочил в Омске адмирал Колчак, назвавший себя верховным правителем России, сибирская республика умерла в младенчестве. На Алтае в этот год разлилось широкое партизанское движение. Во время Гражданской войны Москалёвы после долгих совещаний приняли сторону красных — сработала природная чуйка. Роор колебался. Он наладил отношения с партизанским отрядом Игната Громова, но и в штабе атамана Анненкова нашел друзей и покровителей. Одно время Фридрих укрывал от карателей двух бойцов из отряда «Красных орлов», а это элита Алтайской народно-крестьянской армии. Но потом легко и непринужденно, следуя своей непонятной логике, сдал партизан колчаковцам. Командир «Красных орлов» Федор Колядо обещал лично расстрелять предателя, но погиб в бою у Солоновки. Именно после того боя победа красных стала для Фридриха делом решенным, он опять сблизился с большевиками. Хансу в ту пору было всего четыре года. Когда мирная жизнь более-менее наладилась, была объявлена новая экономическая политика, Степан Москалёв снова открыл лавку и трактир, а Роор наоборот все отдал комиссарам и стал жить в демонстративной бедности. Фридрих не прогадал. Он вообще умел устраиваться в этой жизни: сколько бы ни приезжали в алтайскую степь всякие столыпины, сталины, Роор всегда присутствовал на встрече, и неизменно в первых рядах. НЭП отменили, всех Москалёвых скоро сослали на Крайний Север, не сделав исключения для баб и ребятишек, а Ханса в это время торжественно приняли в пионеры. Красный галстук ему повязал лично товарищ Шацман — один из тех, кого Фридрих выдал карателям. Шацман уцелел и стал партийным начальником, кто его сдал в годы Гражданской, он так и не узнал. В тридцать четвертом Ханс женился, Фридрих в этот день феерично умер во время оргии с подругами невесты. Супруга Ханса была тоже немкой родом из села Гришковка, до революции — Александрфельд. И естественно, что своих детей они назвали Генрих, Адольф, Марта и Иоганн. А по паспорту только Марта осталась Мартой, ее дети уехали в девяностых в Германию самыми первыми из всей родни. Сын и внук Иоганна Роора — последними. Но это опять же не важно. Откуда загадочные парни на трубе знают про Фридриха-мельника? * * *Владимир неожиданно качнулся вперед, машинально обняв саквояж. Это Артем резко ударил по тормозам. Причиной тому черный джип, рискованно перегородивший дорогу. — Что он делат-то?! — крикнул Владимир. Артем надавил клаксон. Джип остался неподвижен, тогда водитель хлестко обматерил долбанутых самоубийц, купивших водительские права, и вышел из машины с явным намерением учинить жестокий разбор. Над крышей джипа появилась белая летняя шляпа. Под ней обнаружился вышедший на дорогу коренастый крепыш в рубахе с короткими рукавами. Поправив поля шляпы, солидный мужчина выплюнул жвачку за обочину, и вразвалку направился к такси, бросив истерящему Артему тяжелое: «Тихо будь». Ойген очнулся от дремы и пытался сообразить, что случилось. Владимир наблюдал через стекло, как владелец джипа подошел к «Мазде», бросил шляпу на капот, уперся сюда же обеими руками и наклонился, всматриваясь в салон автомобиля. — Дядя Коля Никитенко, — без выражения проговорил Евгений. Владимир сбросил с колен саквояж. — Ну конечно! Кто ж еще-то?!.. Роор вытряхнулся из машины, и с широкого размаха ударил дядю Колю в левое предплечье. — А и не больно, — сказал Никитенко и своими медвежьими руками обхватил Роора за шею. — Ах-х-хты скотина заезжая! Здорово. Владимир изловчился, обнял Николая за талию и с хриплым рыком приподнял его над землей. Потом они уперлись лбами друг другу, для чего Роору пришлось наклониться и немного поджаться в коленях. Никитенко улыбался, его улыбка — три серых зуба в рыжих деснах. И челюсть наковальней. — Лысеешь, — Николай постучал Роора по залысине. — А это вот Женька. — Добрый день, — поздоровался подошедший Ойген, не поднимая глаз. — Здорово! — Никитенко продавил руку Евгения. — Кр-расавец! Мужик!! Прям глаз радуется! Батька твой по молодости такой же был. Дистрофик. — Может это просто ты всегдашний толстяк? — сказал Роор и ткнул Николая в живот кулаком. — Охальная ряха! Ты как здесь, Коль? Коля-ан, сука!.. Артем в это время с умилением смотрел на встречу земляков, он уже и забыл о чуть не случившейся аварии. В голове его собиралась история. Новая сказка о дружбе, такой дружбе, над которой не властно время, расстояния и непостоянные границы государств. А дружба, это да, это постоянное. Но только она перестала быть в тренде. Кино, сериалы, тексты в Сети эту тему обходят, как бы и нет такого явления. А в реальности, здесь в степи, гляди-ка, нашлась. — Я-то давно жду, что перший кореш приедет. Не мог удержаться, чтоб не встретить, — ревел Николай. — Знаю, что на пряхе, знаю примерно по времени. Вот и выехал, смотрю, ну и вот, такие дела. Как долетели? Да ну его, млять! Дебильный вопрос. А в деревне ждут. Радмила жрачки наготовила… — На кавалеристский эскадрон? — Да бо-ольше! Так что вечером э-гей! А? — Коля щелкнул себе по шее в то место, где должен быть кадык. — Как в старые добрые времена. Слушай, поживи у меня, еслиф хочешь. Я новый дом построил на Малиновой, это где маслобойка раньше была. Места хватит. — Неудобно. И с родственниками надо побыть. — Ты женатый, Женёк?! — вдруг спросил дядя Коля. Ойген отрицательно покрутил головой. — Поня-атно! Европа, че… Мой-то блудень все-таки женился. В Славгороде сейчас живет, такие дела. Я про это писал тебе в этом…- Никитенко похлопал себя по карману, где, надо думать, лежал телефон. На трассе появился грузовичок корейского производства, затормозивший перед джипом Николая, так и стоящего поперек дороги. Никитенко не сделал ни малейшей попытки освободить путь, не отгонял автомобиль, и сам стоял посреди проезжей части. Грузовичок объехал по обочине, шофер злобно посмотрел на Роора, а в адрес Никитенко приторно покивал. Николай в ответ вяло махнул рукой и степенно закурил. Все его жесты и барские позы создавали такое впечатление, что вот он — хозяин всей трассы, степи и трубопровода. Артем в это время ходил вокруг машины, всячески пытаясь обратить на себя внимание, для чего хрустел пальцами и покашливал. Владимир заметил нетерпеливость водителя. — Ехать надо. Я могу к тебе пересесть. — Да нет, — немного смутился Николай. — Я тут по делам отскочу. Важная очень встреча… с китайцами. Так что… Вы по пути ничего подозрительного не видели? Например, китайцев. Герр Вальдемар Роор изобразил на лице почтение к серьезному бизнесу старого друга, а Володька Роор обеспокоился, нет ли тут конфликта? В девяностые годы комбайнер Никитенко вовремя сориентировался в новых реалиях, занялся оптовой торговлей. Как следствие, случались у него опасные контакты с криминалитетом. Иногда Николай просил друзей-земляков съездить с ним на встречу, постоять в сторонке. В таких случаях Вовка Роор, Серега Шевченко, Саня Штырклоф сопровождали Николая. Ничего там особо опасного не было, но моральная помощь тоже важна. Надо сказать, что и Никитенко, в свою очередь, был за друзей горой. За исключением тех случаев, когда дружки нарушали незыблемые принципы Николая, буквальное содержание которых было никому неизвестно, но бесспорно они были. Правила морали вокруг Никитенко определялись самим Никитенко на основе интуиции, обычаев и смутных представлений о праведной сибирской справедливости. — Помощь нужна? Могу с тобой, — предложил Владимир. — Да ладно, Вован. Это не разборки, а переговоры. То бурное время прошло, Слава Богу. Поеду. Давай, так что, до вечера. Разъехались. Владимир испытывал радость в горле от встречи со старым другом. Слегка потускневшую радость — все-таки не специально Колян их встречал, а по пути. В этом было некоторое разочарование. — Срежем? — спросил Артем и, не дожидаясь ответа, свернул автомобиль с асфальта на дорогу, покрытую гравием. В салоне стало шумно от шороха колес по разнокалиберной гальке. Зато вместо уродства трубы засиял вдоль пути блеск горизонта. Роор подобрел — поля волновались густыми хлебами. Здесь руки были приложены, угодья прилежно ухожены, значит, живут еще труженики, живут землепашцы. Есть еще дивное слово… забыл. А! Хлеборобы. Хлеба…. Так повелось, что хлеба — это растущее в поле, хлеб — что везешь с молотьбы, а на столе — только хлебушек. Только так. И не объяснить иностранцу… ну да, сам-то и есть иностранец. Машина сбавила ход, остановилась. — Самый печальный памятник, — объявил Артем. — Давайте выйдем. Стрекот кузнечиков в траве разбавлял раскаленный воздух. Сплетенная ветками пара деревьев, третьим в ряду — символический памятник. На синей пирамидке три строчки. Имена и годы жизни на земле. Маленькая совсем, подумал Евгений. Надежда Георгиевна. Надежда? Так еще называют? Семь лет с небольшим. Фу-у!!! Тридцать первое декабря! Как там? Забыл. Ё…аная жисть! — Прям под Новый год, — тоже заметил Владимир. — Разбились? Дорога-то тихая. Артем вздохнул. — Дорога-то тихая, да морозы убойные. Ехала семья праздник встречать к родне. Дурак он этот папаша. Был. Тогда морозы были за сорок. А ты ж понимаешь, что степь… Машина сломалась. Связь здесь не ловит. Этот Георгий колеса жег, что б хоть как-то. Сиденья тоже, и все, что горело. А толку? Нашли их только третьего января. Я и говорю, что дерьмовый памятник, не потому что памятник, а история дерьмовая. Артем сорвал пучок высоких стеблей с мелкими желтыми цветочками и положил у пирамидки. А Ойген беспредельно неуместно мысленно пропел: «И тогда наверняка все мы выпьем коньяка, и кузнечик побежит сдавать бутылки…». И там же, в мыслях — Ванька Филин, бумажный сверток размером с кулак. «Тута магний мелкий, я его напильником. Марганцовки туда, и спичек накрошил. Рванет кучеряво», — Ванька доволен. Знал бы чему радуется! — А вы знали погибших? — спросил у водителя Ойген. Дотянулся и коснулся пирамидки. — Нет. Я тогда еще в Горных жил. Но с каждым может случиться. Дорога она непредсказуемая, тем больше по зиме. Главное, летом тут пешком можно. Сорок километров до Целинного всего. Сорок до Целинного, значит пятьдесят до Москалёво. Ойген снова начал волноваться. Он был рад, что гравийная дорога заставляет ехать медленней. Нет, ему хотелось, безусловно, в деревню, хотелось встретить деда, тетку, племянников, которых он видел лишь на мониторе. Ему хотелось обняться с друзьями крепко и звучно, потом с задорной иронией рассказать о себе, прихвастнуть, показать свои снимки и ролики, послушать о пустяках. Тринадцатилетний Женька, живущий где-то внутри, рвался в родное село, но тридцатилетний Ойген не был столь фанатичен. Больше всего пугал его сам момент встречи. Пусть бы это все произошло как-то… незаметно как-то, как во сне. Без бурных эмоций и длинных вопросов. Лучше бы нам повстречаться, словно расстались вчера, вывести за скобки эти семнадцать лет. Почему так страшно, когда нечего бояться? Невроз, сопровождаемый беспричинным страхом. Необходим сеанс у психотерапевта, после чего следует курс медикаментозного лечения антидепрессантами. В данных условиях это не представляется возможным. Кажется, на западе Алтайского края из антидепрессантов растет только конопля и алкоголь. А из психотерапевтов — только кузнец из старого похабного анекдота. Свернуть бы, да заложить крюк в пятьсот километров с ночевкой. Или подъедем к Москалёвке, а там шлагбаум. И забор в три этажа. А возле пограничной будки стоит Тоха Панфилов в портупее на голое тело и с маузером. И не пропустит!!! Скажет завтра приезжайте. Morgen, morgen nur nicht heute. И уехали бы. Хотя… Герр Вальдемар так горит Москалёвкой, что его уже не остановит пограничная застава с минными полями, порыв трубопровода, землетрясение в двенадцать баллов. Ничего его не остановит. To be continued. |