Высокое чувство

Не обязательно влюбляться весною. Влюбляться можно в любое время года.

В светлый январский день, когда галки, поскользнувшись на обледенелых карнизах, неуклюже слетают на мостовую,— в такой день начальница лёгкой кавалерии Варя Пчёлкина со спешившимися кавалеристами произвела налёт на финансово-счётный отдел.

— А! Кавалеристы! — с подогретой радостью воскликнул заведующий финансами.— Налетайте! Милости просим!

Звеня невидимыми миру шпорами, лёгкая кавалерия рассыпалась по отделу.

Варе Пчёлкиной достался стол рядового служащего товарища Лжедмитриева. Сам рядовой служащий, лицо которого стало бледным, как сметана, трусливо переглянулся с сослуживцами и принялся давать объяснения. Послышались слова: «Контокоррентный счёт», «сальдо в нашу пользу», «подбить итоги» и «мемориальный ордер».

— Так, значит, в нашу пользу? — с предельной суровостью спросила Пчёлкина.

— Да. Сальдо в нашу пользу,— вежливо ответил Лжедмитриев.

И хотя всё оказалось в порядке, начальница лёгкой кавалерии отошла от стола товарища Лжедмитриева с каким-то смутным чувством.

Часа полтора Пчёлкина перетряхивала бумаги другого рядового служащего, а потом, повинуясь движению сердца, вернулась к столу Лжедмитриева. Лжедмитриев опешил.

— Давайте ещё подзаймёмся,— сказала Варя дрогнувшим голосом.— Так вы говорите, что сальдо в нашу пользу?

— В нашу!

Тем не менее товарищ Пчёлкина вторично произвела полную проверку работы товарища Лжедмитриева.

«Придирается,— взволнованно думал служащий,— закопать хочет!»

Всю ночь начальница лёгкой кавалерии нежно думала о работниках финансово-счётного отдела,— в частности, о товарище Лжедмитриеве.

Утром по чистой случайности она проходила мимо комнаты счётработников. В открытую дверь она увидела Лжедмитриева. Он держал в руке огромный бутерброд и чему-то добродушно смеялся.

«Всё кончено,— подумала Варя Пчёлкина.— Люблю!»

Она быстро побежала в штаб, захватила для приличия двух кавалеристов и совершила на Лжедмитриева третий налёт.

Бутерброд выпал изо рта рядового служащего.

Проверка шла целый час. Начальница задавала путаные вопросы и подолгу глядела в перекошенное от страха, но сохранившее ещё следы вчерашней красоты лицо Лжедмитриева.

«Он волнуется,— думала Варя,— только любовь может вызвать такую бледность».

— А скажите, товарищ,— спрашивала она робко,— не числится ли за сотрудниками авансовой задолженности?

— Не числится,— угрюмо отвечал Лжедмитриев.— То есть числится, конечно. Там, в книге, написано.

После пятого налёта Варя Пчёлкина бродила по штабу и выпытывала у сокавалеристов их мнение о Лжедмитриеве.

— Парень он ничего,— говорили кавалеристы,— довольно крепкий. Но, в общем, слабый парень. Общественной работы не ведёт.

— Да, да,— бормотала Варя,— не ведёт, ох, не ведёт.

В это время вокруг Лжедмитриева стояли сослуживцы и обсуждали создавшееся положение.

— Плохи твои, дела, Ваня,— говорил старый кассир Петров-Сбытов,— статочное ли дело — пять налётов на одного человека. Я бы на твоём месте с ума сошёл. Может быть, у тебя неполадки?

— Что вы, Павел Иванович, у меня в книгах ажур.

— Ажура теперь недостаточно,— наставительно сказал Петров-Сбытов,— теперь общественную работу вести надо. А какая твоя общественная работа? Будильник выиграл на пионерской лотерее — и всё. Этого, брат, недостаточно. Исправься, пока не поздно. Статью напиши в стенгазету. В кружок запишись какой-нибудь.

После восьмого налёта Лжедмитриев написал в стенгазету статейку — «О необходимости проведения нового быта». После десятого он записался в кружок Осоавиахима и по вечерам хаживал в противогазовой маске. После двенадцатого занялся физкультурой и выпустил на волю свою канарейку, каковая замёрзла на лету, ввиду того что любовь поразила сердце начальницы лёгкой кавалерии, как мы уже говорили, в январе месяце, и наблюдалось резкое понижение температуры. Он приобрёл славу лучшего общественника.

Однако налёты продолжались. Лжедмитриев чувствовал себя прескверно. Варя заходила в отдел каждое утро, вяло перебирала бумаги, но никак не решалась сказать о свой любви.

И вот, не то на девятнадцатом, не то на двадцатом налёте, наступило объяснение.

— То, что я хочу вам сообщить,— сказала Пчёлкина,— вероятно, вас удивит.

— У меня ажур,— тускло заметил Лжедмитриев и привычным движением вытащил книгу личных счетов.

— Да, да, покажите,— оживилась Варя,— вы знаете, я о вас много думаю. В последнее время для меня всё стало ясным.

— Конечно, ясным,— сказал Лжедмитриев, зверея.— Посмотрите книги! Картинка! Ажур!

— Я теперь совсем не сплю по ночам,— пробормотала Варя.

— А я разве сплю? — с горечью вопросил Лжедмитриев.— Со времени первого налёта я глаз не сомкнул.

— Да? Правда?

— Честное слово.

— Я так рада! Так рада!

— Не понимаю, чему вы радуетесь! — с удивлением сказал Лжедмитриев.— Человек погибает, а вы радуетесь!

— Уже во время первого налёта я почувствовала, что вы меня любите!

— Я? Вас?

— Ну, да, глупенький.

— Я? Вас? Н-нет.

— Не любите?

— Ей-богу, не люблю. Ни капельки.

Несколько минут Пчёлкина молчала. Потом поднялась и ушла.

Налёты совершенно прекратились, но Лжедмитриев так втянулся в общественную работу, что по-прежнему оставался лучшим общественником.

Вот как преображает человека любовь, даже неразделённая.

1930