Волевой кинооператор

Если бы обычные посетители гражданской коопстоловой в маленьком городке увидели своего заведующего в обстановке тактических занятий, удивлению их не было бы конца.

Куда девалась обычная кооперативная вялость, сонливость и высокомерное равнодушие! Кооператор назначенный обслуживать военную столовую, бегает между столиками молодцевато подобрав живот, отдаёт приказания, осведомляется, довольны ли посетители обедом, собственноручно истребляет мух, следит за чистотой и вообще делает то, чего никогда не делал в гражданской обстановке.

Голова его проясняется. Он совершает поступок неслыханной смелости — уничтожает очередь к кассе, что раньше никогда не сделал бы, считая это излишней поблажкой потребителю. Этим достигается почти что чудо. Не слышно сдавленных криков, никто не мечется по столовой, судорожно зажав в руке деньги, никто не задевает ватными полами пальто тарелок с холодным супом и вообще нет этих предсмертных хрипов, столь характерных для гражданских пищеприёмников. Все спокойно обедают, и на лицах не заметно отвращения к кооперативным порядкам.

Завстоловой уже не просто кооператор. Он волевой кооператор. И иногда даже, во время разговора с обедающим командиром, пытается прищёлкнуть каблуками, изображая высшую степень воинской готовности.

Он и сам не знает, как произошло чудесное превращение из обыкновенного полуголовотяпа в полезного работника питания.

Самый воздух армии таков, что тот, кто им дышит, работает точнее, быстрее и лучше. И начальник станции в красной фуражке, упрятав лицо в противогаз, бегает такой резвой рысью, какой никогда не бегали начальники станций со дня основания первой железной дороги. И председатель сельсовета, успокоившийся было на шестидесяти четырёх процентах выполнения хлебозаготовок, вспоминает вдруг, что план — все сто процентов, и начинает пошевеливаться. И клубный работник, оторвав голову от отчёта, где его деятельность представлена в самых розовых цифрах, замечает вдруг, что ему, собственно, нечем похвастать перед проходящим полком. Надо что-то делать, стряхнуть с себя сонное обалдение.

Сегодня все они уже не просто начальники станций, председатели сельсоветов и клубные работники. Сегодня они волевые начальники, председатели и работники.

Да и как им не перемениться, не подобрать животы, не сделаться расторопными, когда на станции с быстротой шквала возникает газовая тревога, когда эскадрилья синих налетает из-за леса на разгружающийся эшелон, и светящиеся условные бомбы падают на железнодорожное полотно.

Вот уже второй день синие упорно наступают, имея целью овладеть важным железнодорожным узлом противника.

Пока на подступах к станции разыгрываются боевые столкновения, на втором этаже боя — в воздухе — оперируют самолёты.

Во дворах прилегающего к станции местечка собираются группы осоавиахимовцев в противогазовых комбинезонах, блестящих и прозрачных, как компрессная клеёнка. После второго воздушного налёта синих на улицы, где бы не ощущался условный газ — по запаху тошнотворная смесь плохого одеколона со столярным клеем. Местечко отравлено.

Ждут новых налётов. Подходящие на защиту узла эшелоны торопливо выгружаются из вагонов. Никто не знает, сколько времени продлится передышка — может быть, полчаса, а может быть, и минуту. Тут всё зависит от быстроты, и вдоль длинного фронта теплушек начинается стремительная работа. Двери вагонов откатываются на своих колёсиках, люди прыгают на платформу, выводят лошадей, выбивают деревянные подпорки из-под орудий и осторожно свозят их на землю. Бегут связисты со своими катушками и удочками, красноармейцы рысью везут станковый пулемёт, грузят на телегу доски для штурмового мостика, устанавливают зенитные пулемёты. Весь эшелон стремится возможно скорее покинуть платформу, преодолеть момент, когда часть представляет собой почти беззащитное скопище людей, и превратиться в подвижную боевую единицу.

В самый разгар выгрузки началась тревога. Короткие истерические гудки паровозов на минуту покрыли все шумы. И сейчас же батальон увидел быстро наплывающую эскадрилью синих штурмовиков. Завидев эшелон, головной самолет резко нырнул вниз. За ним, точно копируя действия командира, нырнула вся эскадрилья.

— Бреют! — закричал ужасным голосом человек, который, судя по невоенному беспорядку в одежде, несомненно был деятелем искусства.— Скорей снимать! Где оператор?! Опять бреют, а его нет!

Огромные тела штурмовиков, качаясь и роняя ракеты, проходили над путями. Бомбёжка и расстрел эшелона из пулемётов продолжались минуты полторы.

— Бреют! — продолжал кричать кинорежиссёр, простирая руки к небу, словно бы хотел схватить за хвост последний штурмовик.— Какие кадры пропали!

В горе он не замечал, что красноармейцы затаптывают сапогами тлеющие ракеты, что уже посредники выводят из строя большую часть батальона, уничтоженную воздушным налётом, что командиры собирают уцелевшие взводы и уводят их за местечко.

Когда волнение утихло, появился кинооператор. Он медленно шёл по путям, жуя яблоко.

— Где бреют? — спросил он, безмятежно озирая чистое небо.

— Я буду на вас жаловаться в местком! — закричал режиссёр.— Это чёрт знает что такое!

И он стал кружиться вокруг оператора, как истребитель. В расстройстве чувств он даже подпрыгивал над землей, как бы желая произвести над виновным бреющий полёт, тот самый полёт, замечательные кадры которого были потеряны для экрана.

— Кончено, кончено,— заключил режиссёр.— После этого случая вы не должны отходить от меня ни на шаг.

Так оно и было. Оператор уже не разлучался с режиссёром, но снимать было трудно. Почти всё время шёл дождь, а когда дождь прекращался, тёмные облака всё-таки не уходили с неба и света для съёмки не хватало.

Грузовичок кинобригады метался по широкому фронту боевых действий. Кинематографисты беспрерывно жаловались на погоду. Приходилось пропускать интереснейшие эпизоды. И только один раз появилось солнце, капризный друг фотографов и киноработников. Это бы в решающий день второго этапа. Бронепоезда красных отходили всё ближе к станции. Синие непрерывно теснили противника.

Солнце осветило широкую жёлтую поляну, на которой — редкая вещь в современной войне! — развернулась настоящая батальная сцена. Синяя пехота, подкреплённая танками, с криками «ура» шла в атаку.

— Если теперь прозеваете,— кричал режиссёр вне себя,— тогда…

Но оператора не надо было подбадривать. Он уже вывалился из грузовика. Львиными прыжками он пересекал поляну, догоняя уходящую атаку. За ним, тяжело дыша и сжимая в руке сценарий, погнался режиссёр.

Оператор припал на одно колено, посмотрел в визир аппарата, поднялся и помчался дальше.

— Давай танки! — кричал режиссёр.— Только не отдельно! Отдельно у нас уже есть. Давай вместе с пехотой! Со спины!

Оператор обернул бледное, решительное лицо, отмахнулся от режиссёра рукой, поднёс кинокамеру к глазам и нажал спуск. Теперь он сам знал, что ему надо было делать.

— Давай, давай! — продолжал режиссёр, забегая вперёд.

И тут в зеркальный квадратик визира, через который с превосходной чистотой виднелось оживлённое поле боя, встряла близкая толстая спина режиссёра. Великолепный кадр мог погибнуть.

— Назад!! — заорал оператор — такой властный, густой, волевой голос мог принадлежать разве только командиру корпуса. Он покрыл крики «ура» и звуки пулемётов. Атакующие вздрогнули, остановились и с недоумением посмотрели назад.

— Не смотрите в аппарат! — завизжал оператор.— Это не вам! Атакуйте! Вперёд!!

И он побежал за бойцами, спотыкаясь и издавая воинственные клики.

Впоследствии он рассказывал, что им овладела «патетика боя», какое-то «необъяснимое бешенство битвы».

К вечеру, невзирая на все старания кинооператора, железнодорожный узел был взят синими.

1931