В сандалиях «Дядя Ваня»

Поезд постепенно обрастал бытом. Иностранцы, выехавшие из Москвы в белых мраморных воротничках, тяжёлых шёлковых галстуках и добротных пиджаках, постепенно стали распоясываться в буквальном смысле слова. Одолевала жара.

Первой ласточкой оказался один из американцев. Стыдливо посмеиваясь, он вышел однажды из своего вагона в странном наряде — на нём были:

а) жёлтые толстые башмаки, б) шерстяные чулки по колено, в) штаны гольф, г) роговые очки и д) русская косоворотка хлебозаготовительного образца, вышитая крестиком.

С тех пор пошло и пошло. Чем жарче становилось (а жарче становилось всё время), тем меньше иностранцев оставалось верными идее европейского костюма. Косоворотки, апашки, сорочки «фантази», толстовки, полутолстовки, сандалии «Дядя Ваня» и тапочки полностью преобразили работников прессы капиталистического Запада. Они приобрели разительное сходство со старинными советскими служащими, и мучительно хотелось их чистить и выпытывать, что они делали до 1917 года.

Но это превращение иностранцев было ещё не последним. Если до сих пор иностранные корреспонденты из последних сил держались за мягкие шляпы, то в Ташкенте и шляпам пришёл бесславный конец. На всех головах засверкали золотые тюбетейки.

Давление экзотики было так сильно, что иностранные дамы, может быть, надели бы даже чёрную паранджу из конского волоса.

Но предмет этот вышел из моды, и на огромном ташкентском базаре его придётся долго искать.

Паранджа, чёрная походная тюрьма, в которую ещё несколько лет назад были заключены почти поголовно все узбечки, стала редким явлением.

Но, как ни странно, в огромном полуевропейском Ташкенте, где бегают низкие белые трамваи и черноголовые узбекские дети мужественно проходят по старому городу, демонстрируя против празднования курбан-байрама, женщин в паранджах значительно больше, чем в Самарканде, где узбечку, запакованную в паранджу, встретишь очень редко, или в Бухаре, ещё недавнем религиозном центре, где паранджи не увидишь совсем.

Великолепен Самаркандский оазис. Далеко вокруг озаряют его зелёные факелы тополей, отражаясь в залитых водой квадратных рисовых полях.

И там, где есть десяток тополей, там уж наверно стоит карагач, точно воспроизводящий форму гигантского глобуса на деревянной ножке. Зелень карагача упруга и плотна, как головка цветной капусты.

Арбы движутся на колёсах того размера, какого обычно бывают маховики больших двигателей. Они вдвое выше впряжённой в арбу лошади.

Ослики везут на себе всю семью своего хозяина, и из-под этого живого пёстрого груза видны только добрые пепельные уши маленького работяги. Ослики здесь работают в десять лошадиных сил.

1930