В порядке обмена мнений

Писатели собрались в конференц-зале.

Подражание ли это Наркоминделу или просто любовь к величественным формам жизни, но только в большинстве московских учреждений имеется свой конференц-зал. Иногда случается даже перехват — два конференц-зала. Сюда обычно стаскивают лучшую мебель, устанавливают золочёные кресла и диванчики, на которых совестно сидеть, три пальмы, зелёные, как кровля дома, и длинный парадный стол.

Итак, писатели собрались в конференц-зале своего клуба. Кроме комичной важности, которая охватывает людей, попавших в зал такого рода, писатели замечали в себе некоторый прилив гордости. Их хвалили.

— Вы — мастера слова,— говорил оратор, внимательно глядя на собравшихся.— Ваше могучее дарование…

Он говорил так, как почти никогда не говорит критик. Это был командир со стриженой головой, с лицом мужественным и недобрым. Польщённые писатели с непривычки конфузились.

Командир кончил свою лекцию выражением надежды, что те общие военные сведения, которые он преподал, помогут писателям ориентироваться в большом и сложном организме Красной Армии.

Стали высказываться. В соответствии с значительностью обсуждаемой темы и тремя маленькими ромбами, сиявшими на кавалерийских петлицах командира¹, высказывались сперва медленно, взвешивая слова.

— Своё пребывание на тактических занятиях Красной Армии,— сказал один из мастеров слова,— я мыслю себе в таком разрезе: я присоединяюсь к какой-нибудь маленькой части, делю с ней трудности походов и, лёжа с красноармейцами где-нибудь в передовой цепи, обдумываю…

— Цепь умерла,— быстро и холодно заметил командир.

— Как умерла?

— Цепи нет,— повторил командир.— Это — устаревший метод ведения боевых операций.

— Ага! Ну, тогда, значит, не в цепи… Я свяжусь с каким-нибудь пехотным комбригом…

— Комбригов нет.

— Ну, значит, не с комбригом… Меня, собственно говоря, интересует кавалерия, эта романтика боя, когда огромная масса всадников, держа пики наперевес…

— Пика умерла,— сказал командир, с сожалением разведя руками.

— Как? И пика умерла? — с тревогой спросил писатель.

Он немножко испугался. Рушились привычные представления об армии.

— А я вот,— сказал другой писатель,— вы позволите в порядке обмена мнений… Я, например, хочу вникнуть в вопрос как можно глубже. Ведь вы подумайте, товарищи!..

Здесь он поднялся и заходил по комнате, в волнении расталкивая кресла и сотрясая паркет.

— Вы только подумайте! В Красной Армии нет денщиков! Нет этого позорного института денщичества, когда один человек чистит другому сапоги! Над этим, товарищи, стоит призадуматься! Это — тема — настоящая, волнующая тема! Потом, ни для кого не секрет, что во всех капиталистических армиях до сих пор существуют погоны, этот позорный пережиток феодализма. В Красной Армии погон нету. И это тоже тема волнующая и крепкая. Наконец, самое разительное — это то, что в Красной Армии командиры говорят с красноармейцами на «вы». Это разве не тема? Разве это не волнует?

— Видите ли,— смущённо сказал лектор,— я очень прошу меня извинить. Дело в том, что я не получил специального литературного образования, и я, так сказать, не художник слова. Но… меня не волнует. Я готов даже взять на себя ответственность и заявить, что Красную Армию в целом эти вопросы тоже не волнуют. Вы, конечно, мастера слова, вам виднее, но могли бы вы написать сейчас, в 1931 году, роман, основной и главной мыслью которого было бы то, что в Москве уже нет генерал-губернатора и что на углах не стоят городовые? Кого это может сейчас волновать, кроме самого бывшего генерал-губернатора, если он ещё жив?

Но писателю было жалко расстаться со своими литературными заготовками. Он ещё несколько минут защищался, указывая, что отсутствие денщичества и погон — тема вечная, вроде темы любви и смерти; но не встретив ни в ком поддержки, стал развивать новую мысль.

— Меня,— сказал он,— интересует психология рядового бойца на тактических занятиях. Я, собственно затем и еду, чтобы подобрать материалы к давно задуманной военной новелле. В этой вещи я хочу осветить проблему неворования красноармейцами яблок у колхозников.

— Как вы сказали? — спросил командир.— Неворования чего?

— Неворования яблок.

— Ах, яблок! Кем же это?

— Красноармейцами.

— Так, так. А у кого?

— У колхозников. Ну, у совхозников. Вообще, у крестьян.

— Ага, теперь я себе точно уяснил. Значит, так. Проблема честности красноармейца? Красноармеец не ворует яблок у населения? Так ведь?

— Да, не ворует. Например, в царской армии солдаты всегда воровали у населения яблоки и другие вещи. Даже поговорка такая была: «Солдату если не украсть, то негде взять». А в Красной Армии не воруют. Разве это не проблема?

— Нет,— решительно сказал командир,— может быть, это — проблема для румынской армии, но только не для нас. У нас проблемы совершенно другие — воспитание волевого командира, овладение техникой, ударничество. Мало ли тем!

Писатели покидали конференц-зал, незаметно для себя переходя на строевой шаг. Они размышляли о своей новой литературной теме.

Что же это за армия такая, где товарищество, вежливость, честность — понятия настолько привычные, что писать о них старомодно и никому не нужно!

1931

1. …тремя маленькими ромбами, сиявшими на кавалерийских петлицах командира… — Т. е. командира кавалерийского корпуса.