Странности великих людей

Оперные артисты — люди по большей части суеверные, чудаковатые, за ними водятся странности.

Итальянский певец в день спектакля с утра бегает по городу, выискивая горбуна. Если он увидит горбуна, это принесёт ему счастье, удачу — на спектакле он ни разу не сорвётся, не будет накладок, всё пройдёт благополучно, будет успех.

Это традиционное суеверие. От него не могут отделаться даже знаменитости, даже Карузо, которому насчёт голоса и триумфов беспокоиться было нечего. Даже он чувствовал себя несчастным, если до выхода на сцену ему на глаза не попадался горбатый.

Хорошо, если дело происходит на юге, в Неаполе, где горбунов, зобатых и колченогих великое множество. А что делать на севере, где-нибудь в Турине, население коего отличается статностью и пропорциональностью частей тела? Худо там живётся какому-нибудь драматическому баритону или меццо-характерному тенору.

На севере приходится прибегать к другим хитростям. В Милане, в галерее Виктора Эммануила, на мраморном полу выложен мозаичный бычок. Если артист себе не враг, он, проходя по галерее, наступает на бычка и поворачивается на каблуке. Это тоже приносит счастье. В музыкальных кругах считается, что бычок даже более верное средство, чем встреча с горбатым.

Каждые несколько лет бычка реставрируют, но неумолимые чудаки снова протирают в нём ямку своими каблуками.

Очень, очень странные люди оперные певцы. Например, один столичный бас перед выступлением справлялся, полный ли сбор и куда администратор спрятал деньги. Без этого условия он петь не хотел, не мог. Такая у него была примета.

Итак, горбун, бычок, кассовая наличность. Всё это невинные странности высоко одарённых людей.

Но больше всего чудачеств не в миланской опере, и не в московской, а в киевской. Киевское бельканто сопровождается множеством действий, не предусмотренных ни партитурой, ни авторским текстом, ни правилами внутреннего распорядка.

Поэма Пушкина, музыка Чайковского и указания месткома ясно дают понять, что Евгений Онегин хотя и чуждого нам происхождения (дворянин и помещик), но всё же не забулдыга и не алкоголик.

Правда, Онегин иногда заливал за галстук. Но это бывало на холостых пирушках, ну, какое-нибудь там: «Вошёл: и пробка в потолок, вина кометы брызнул ток»; или где-нибудь в ресторане — «Ещё бокалов жажда просит залить горячий жир котлет». Но к Лариным он ни разу не являлся в пьяном виде. А когда он пришёл на свидание с Татьяной, то был чист, как стёклышко, маковой росинки во рту не было. Он был холоден и рассудителен — «Примите исповедь мою: себя на суд вам отдаю». Такие слова может произнести только совершенно трезвый человек.

А что касается дуэли с Ленским, то тут никаких сомнений быть не может. Пушкин с Чайковским следили за поведением Онегина с утра. Он встал, «глядит — и видит, что пора давно уж ехать со двора». Оделся, француз Гильо «халат и туфли предлагает». Заметьте, водки никто ему не предлагал.

И тем не менее заслуженный артист Зубарев исполняет партию Онегина в пьяном виде, еле держась на ногах. Как он в таком состоянии на поединке попадает не в дирижёра, а в Ленского, понять немыслимо.

Такую сверхметкую, снайперскую стрельбу можно объяснить разве только многолетней привычкой Зубарева выступать под мухой.

Хорошо бы узнать, как заслуженный артист трактует партию Демона? Представляем себе эту мрачную картину: «Печальный демон, дух изгнанья», наступая на собственные крылья и на руки суфлёра, бродит по сцене и громко икает, заглушая женский хор, который, дрожа от страха, поёт — «День и ночь шумит Арагва».

Женщинам киевской оперы вообще работать жутковато. На сцене при полном свете рампы, на глазах у публики, сидящей в зале, они чувствуют себя как в тёмном переулке на Подоле. Каждую минуту они ждут нападения хулиганов. На сцене щиплют до синяков и шепчут им слова, не значащиеся в либретто,— всякие непристойности и мерзости.

Главные щипачи, или щипуны или щипатели (даже подходящего названия не подберёшь для этого свинского занятия) — певцы Недин и Волковой.

Нет, нет, Собинов и Баттистини иначе начинали свою карьеру!

«День и ночь шумит Арагва», день и ночь шумит Донец.

Но это не река Донец, а народный артист Донец, общепризнанный батько киевского оперного куреня.

Известно, что нет такого баса, который не хотел бы стать вторым Шаляпиным. Это тоже одна из оперных традиций.

На пути в Шаляпины Донец решил овладеть техникой великого собрата, так сказать, собаса. Первым долгом он побил рабочего сцены Левицкого. Потом отправился домой, попробовал голос.

— Нет, ещё не звучит. То есть звучит, но не так, как нужно. Нет этого шаляпинского пианиссимо. Чёрт возьми, нет и фортиссимо. Надо работать, работать и работать.

Пошёл и побил артиста Исакова. О певце начала распространяться слава второго Шаляпина, но с пением всё ещё продолжалась непонятная заминка. Замашки были шаляпинские, а голос и игра были какие-то донцовские. Явно было видно, что только упорным трудом можно было добиться совершенства.

Пора было покончить с кустарщиной и приступить к систематическому освоению шаляпинских методов.

Последним был избит артист Азрикан. Донец вложил в это упражнение всю свою душу. Он рычал, грохотал, наносил удары, бесновался, как только мог.

— Ну, вылитый Шаляпин,— с испугом говорили старые, видавшие виды хористы и компримарио.

Вечером Донец сидел окружённый друзьями и жаловался:

— Кажется, всё сделал. И куражился, и с оркестром расправлялся, и морду бил кому попало. Почему же лавры выдают в недостаточном количестве, почему публика не понимает, не награждает? Почему я всё-таки не Шаляпин?

Действительно, артист сделал всё, чтобы стать похожим на Шаляпина. Вот только на колени перед царём не становился.

Странная в Киеве опера. Баритоны после получки бродят по сцене пьяные, тенора щиплют сопрано, басы хлещут баритонов и теноров, хористы прячутся от солистов за фанерные кусты. Идёт большая и кипучая музыкальная жизнь, скоро прорвутся через оркестр и станут кидаться на публику. Хорошо, если успеют вовремя спустить железный занавес. А если не успеют?

2-й и последний концерт
ВАСИЛИЯ ДРОВЯННИКОВА
По желанию публики Василий Дровянников
даст 9-го мая в 4 ч. 30 м. дня в зале Гаво
прощальный концерт по новой и исключительной программе.
Первый его концерт прошёл при переполненной аудитории.
Дирекцией было продано сверх аншлага ещё 500 билетов,
но и этого оказалось недостаточно,
и многие, не получив билетов, разошлись по домам.

Мы знаем заранее, что скажет Дровянников.

— Я — не я,— скажет он,— и лошадь не моя. Объявление это поместил негодяй-администратор!

Почему же вы не протестовали, уважаемый бас? Почему вы не прогнали в шею такого администратора? Почему вы раскаялись только тогда, когда ваш голос был оценён знатоками в три с минусом, а ваше умение петь — в два с плюсом?

Певец Батурин, выступление которого было гораздо скромнее, получил должный отпор. Он начал новую, честную жизнь советского певца на незначительных ролях в Большом театре. И он делает успехи. После года работы ему уже дали партию Дона Базилио в «Севильском цирюльнике». Может быть, лет через десять он и будет вторым Шаляпиным.

Певец Головин без излишней рекламы достиг в Италии большого совершенства и благополучно обходится без киноуслуг. Он ведёт честную жизнь честного советского певца.

Дровянникову придётся прекратить сенсационные концерты.

Хватит с нас. Деньги обратно!!!

1934