Плюшевый пророк

Как видно, многие стремятся сейчас побывать в Средней Азии.

Вероятно, поэтому московский букинист ни за что не отдаст дешевле десяти рублей «Туркестанский край» Семёнова-Тян-Шанского (Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей. С.-Петербург. Издание А. Ф. Девриена, 1913).

Есть, правда, более современное географическое описание нашего отечества. Но издано оно только на французском, немецком и английском языках. Очевидно, в расчёте на то, что подавляющее большинство граждан нашего Союза свободно болтает по-французски, бегло изъясняется на языке Байрона и Гендерсона и легко брешет по-немецки.

Имеется ещё несколько поджарых брошюрок на русском языке о мечети Биби-Ханым и о городище Афрасиаб; но купить их можно только в Самарканде под голубым куполом усыпальницы Тимура из рук чалмоносного служителя культа.

В итоге — десять рублей переходят к букинисту, а «настольная книга для русских людей» — к советскому путешественнику. Из этой книги он ничего, конечно, не узнает о теперешней жизни среднеазиатских республик. А узнает он, что в Змеином ущелье, неподалеку от Самарканда, высечена на скале арабская надпись:

«Да ведают проходящие пустыню и путешествующие по пристанищам на суше и воде, что в 979 году происходило сражение между отрядом тени всевышнего, великого хакана Абдулла-хана, в тридцать тысяч человек боевого народа, и отрядом Дервиш-хана и Баба-хана и прочих сыновей… Отряд счастливого обладателя звёзд одержал победу. Победив упомянутых султанов, он из того войска предал стольких смерти, что от убитых в сражении и в плену в течение одного месяца в реке Джизакской на поверхности текла кровь. Да будет это известно».

Советскому туристу, проходящему пустыню или просто путешествующему по пристанищам на суше и воде, становится жутко. Однако он тешит себя мыслью, что времена Дервиш-хана и Баба-хана и прочих сыновей миновали безвозвратно.

В семь часов двадцать пять минут от голой асфальтовой пристани Казанского вокзала отчалил странный поезд. Тащили его два паровоза — такой он был длинный и тяжёлый. Собственно говоря, тут были два поезда, соединённые вместе. Один скорый, шёл на Полторацк, другому же, специальному, в Арыси предстояло отделиться и взять на восток — к Турксибу. Потому и население соединенных поездов уже на вокзале повело себя по-разному.

Скорые Полторацкие пассажиры кряхтя, впихивали в вагоны дорожные корзины с болтающимися, как серьги, чёрными замочками, крепкие деревянные, под кожу, чемоданы и лакированные фанерные саквояжи.

Специальные турксибовские втаскивали в свои норы фотоаппараты и походные пишущие машинки.

Скорые пассажиры долго и беззвучно целовались с провожающими.

Специальные ни с кем не целовались. Делегацию рабочих-ударников провожали месткомовцы, не успевшие ещё проработать вопрос о прощальных поцелуях. Московских корреспондентов провожали редакционные работники, привыкшие в таких случаях отделываться рукопожатиями. Иностранные же корреспонденты, в количестве тридцати человек, выехали на Турксиб в полном составе, с женами и «электроламп», так что провожать их было абсолютно некому.

— Пишите письма! — кричали провожающие Полторацким пассажирам.

— Только смотрите не посылайте почтой,— предупреждали турксибовских корреспондентов.— Шлите «срочные» и «молнии».

Участники экспедиции на Турксиб в соответствии с моментом говорили громче обычного, беспричинно хватались за записные книжки и ругали провожающих за то, что те не едут вместе с ними в такое интересное путешествие.

Один из провожающих, молодой ещё человек с розовым плюшевым носиком и бархатным румянцем на щеках, произнёс пророчество, страшно всех напугавшее;

— Я знаю такие поездки. Здесь вас человек сто. Ехать вы будете целый месяц. И мне известно ваше будущее. Двое из вас отстанут от поезда на маленькой глухой станции без денег и документов и догонят вас только через неделю, голодные и оборванные. Один, конечно, умрёт, и друзья покойного, вместо того чтобы ехать на Турксиб, вынуждены будут везти дорогой прах в Москву. Это очень скучно и противно — возить прах. Неизбежно возникнет ряд утомительных, изнуряющих склок.

Всё мне известно. Едете вы сейчас в шляпах и кепках, а назад вернётесь в тюбетейках.

Самый глупый из вас купит полный доспех бухарского еврея: бархатную шапку, отороченную шакалом, и толстое ватное одеяло, сшитое в виде халата. И конечно же, все вы по вечерам будете петь в вагоне «Стеньку Разина». Будете глупо реветь: «И за борт её бросает в надлежащую волну». Мало того. Даже иностранцы будут петь: «Вольга, Вольга, мать родная».

— Ну и свинья же вы! — с досадой отвечали отъезжающие.— Не будем мы петь.

— Через два дня запоёте. Это неизбежно.

— Не будем.

— Запоёте. И если вы честные люди, то немедленно напишете мне об этом открытку. Думаю получить её на днях. Прощайте.

Последняя часть пророчества сбылась на другой же день, когда поезд, гремя и ухая, переходил Волгу по сызранскому мосту. Стараясь не смотреть друг другу в глаза, спецпассажиры противными городскими голосами затянули песню о волжском богатыре.

В соседнем вагоне иностранцы, коим не было точно известно, где и что полагается петь, с воодушевлением исполнили «Эй, полным-полна коробочка» со странным припевом «Эх, ухнем».

Открытки молодому человеку с плюшевым носом никто не послал. Как-то не вышло.

Один лишь корреспондент белорусской газеты крепился. Он не пел вместе со всеми. Когда песенный разгул овладел поездом, один лишь он молчал, плотно сжимая губы и делая вид, что читает «Полное географическое описание нашего отечества». Он был строго наказан. Музыкальный припадок случился с ним ночью, далёко за Самарой. В полночный час, когда соединённые поезда уже спали, из купе белорусского корреспондента послышался шатающийся голос:

«Всё отдам, не пожалею,
буйну голову отдам».

Путешествие взяло своё.

1930