Кандидаты

Каждый год по Москве распространялся слух о том, что скоро, может быть, даже через несколько дней, всех управдомов переименуют в дворники. В «Известиях административного отдела Моссовета» этот оскорбительный слух обычно получал полное подтверждение. Между заметкой о собрании всадников конного резерва милиции и требованием незамедлительной очистки дворов от мусора управдомы с ужасом читали строки, посвящённые их профессии. Там коротко и сухо сообщалось, что страна не настолько богата, чтобы содержать армию управдомов, и что на службе будут оставлены только те из них, которые согласятся возложить на себя обязанности и звание дворника.

Управдомам были понятны трудности, переживаемые страной. Эти интеллигентные люди, многие из которых носили пенсне, ходили в театры и были женаты на толстых женщинах с поддельными жемчужными шариками в ушах, были согласны подметать дворы, ходить в милицию с домовой книгой и по ночам сидеть в тулупе возле ворот. Обязанности они принимали, но от титула категорически отказывались. То есть, собственно говоря, они соглашались и на титул, потому что, как люди интеллигентные, стояли выше предрассудков. Но жёны управдомов не хотели быть дворничихами. Их тянуло в мелкобуржуазное болото. Они любили танцевать на вечеринках блек-ботом, и домой их провожали элегантнейшие молодые люди столицы. Всё это совершенно не вязалось с мужем в бараньем кожухе.

К концу января гонение на управдомов обычно затихало, сменяясь какой-нибудь новой сенсацией в области коммунального хозяйства. Но всё же почти целый месяц управдомы невыразимо страдали.

Страдал и товарищ Человецкий. В доме, которым он третий день управлял, ещё не было жильцов, о чём свидетельствовала совершенно свободная от антенн крыша и жадные взгляды прохожих, обращённые на новую постройку.

Новый дом был построен жилищно-строительным кооперативным товариществом «Жилец и бетон». Пятьсот пайщиков, прошедших через все испытания гражданской войны и службы в различных учреждениях, собирались ныне получить в новом доме по отдельной квартире. Некоторым пайщикам рисовались три небольшие светлые комнаты с ванной, обложенной больничными кафелями, и газовой кухней. Некоторым рисовались даже четыре светлые комнаты — разумеется, с ванной и другими удобствами. А иных, живущих особенно плохо, стремление к цивилизации разгорячало до такой степени, что им представлялась даже некая газовая уборная. Что сулит такая уборная, они не знали, но душою чувствовали, что это — нечто чрезвычайно приятное и необходимое в новом быту. Между тем, в доме было только двадцать четыре квартиры.

В голове претендентов на жилплощадь шёл молодой управдом Человецкий. Он не был членом кооператива «Жилец и бетон». У него было никаких прав на площадь. Но он уже облюбовал квартиру на втором этаже и боялся только одного: что управдомов разжалуют в дворники и тогда ему придётся поселиться в дворницкой, которая, по неизвестно кем установленной традиции, помещалась в подвале.

В воскресенье, 7 января, пайщикам впервые было разрешено осмотреть новое здание. Это событие совпало с сильнейшим двадцатипятиградусным морозом.

Первыми в дом явились супруги Сенкевич.

Управдом принял их в бревенчатой сторожке, где помещалась его контора.

— Пришли? — высокомерно спросил Человецкий, проверяя пропуск супругов.

Гражданин Сенкевич ничего не ответил. Он подобрался к чугунной цилиндрической печке и, жалобно стеная, стал отламывать сосульки со своих опущенных книзу усов.

— Мы пришли, товарищ,— быстро и просительно ответила мадам Сенкевич.— Скажите, вы не можете устроить так, чтобы нам скорее дали квартиру? Мы не можем больше ждать! Мы сидим как на вулкане. Мы живём в ужасной комнате. Грязь. Никаких удобств. Соседи — рабочие!

Сенкевич-муж встревожился.

— Лика,— прошептал он, хватая жену за руку.— Ты меня погубишь.

У Человецкого сделалось такое выражение лица, как будто бы он партийный и услышал то, чего партийному слышать не следует.

В бревенчатой сторожке воцарилось неловкое молчание. Слышен был только рёв чугунной печки. Минуты две молодой управдом терзал чету Сенкевич строгим молчанием, боязливому Сенкевичу-мужу уже казалось, что не миновать ему нападок в стенгазете, которая, несомненно, будет издаваться в новом доме. Как вдруг управдом сочувственно молвил:

— Да-а. Рабочие, скажу я вам, соседи неважные.

— В конце концов она же не против рабочего класса,— примиряюще сказал Сенкевич.

— Что там говорить,— заключил управдом,— все мы люди.

И повеселевшая чета, чувствуя лёгкое волнение, отправилась осматривать постройку.

Тем временем к дому с разных концов города стали прибывать пайщики. Их подмороженные лица отражали самые разнообразные чувства. Одни, подобно чете Сенкевич, были говорливы и держались довольно мирно. Другие предъявляли свои пропуска с видом независимым, словно бы желали сказать: «Нам всё известно. И в своё время мы сообщим кому нужно обо всех тёмных делах, которые творятся здесь, в кооперативе „Жилец и бетон». Но пока мы молчим. И просим помнить, что нас вокруг пальца не обведёшь». Иным же казалось, что всё происходящее в Советской стране,— дело случая, а случаем нужно пользоваться сию же минуту, потому что завтра уже не встретится.

Все эти люди, подгоняемые лучезарной надеждой, продирались к дому сквозь снежную бурю, проходили в шубах и валенках через раскрытые настежь квартиры, ласкали пальцами раскалённые батареи парового отопления, собирались в кучки и говорили о полах, дверных приборах и лестничных перилах. Собеседники согревались, распахивали шубы, старались превзойти один другого глубиной познаний в строительном деле.

Пайщики дружелюбно поглядывали друг на друга, хотя для дружеских чувств не было никаких оснований. Все они были соперниками в борьбе за жилплощадь и не ссорились только потому, что ещё не знали, с кем надо ссориться и кого надо ненавидеть.

Анжелика Сенкевич, хватаясь за перила, подымалась по лестницам, останавливаясь возле каждой группы и выкладывая историю своих жилбедствий.

— У меня хуже! — неожиданно сказал пайщик в пальто, перешитом из волосатой кавказской бурки.

— Как хуже? — запальчиво спросила Анжелика, которой не понравилось желание пайщика превзойти её в страданиях.

— У меня вода,— объявил долговязый.— Сколько средств ушло у меня на эту проклятую воду. Потолок протекает в двадцати местах. По комнате пройти нельзя. Всё заставлено вёдрами, лоханками, тазами и кастрюлями. Когда я перееду сюда, я смогу открыть посудохозяйственный магазин.

И пайщик в пальто из бурки услужливо сообщил, что на днях он сможет продать желающим два таза медных для варенья, лоханку — одну, эмалированных кастрюль синих — три, пёстрых — две и прочих — одну. Кроме того, пайщик, который по профессии был судебным исполнителем и привык к точности, выставлял на продажу: бадью — одну, кадушек из-под огурцов — две, кувшинов глиняных с глазурью — один, корыт крестьянских — одно и вёдер оцинкованных простых — шесть.

— А у меня совсем нет комнаты,— сказал, улыбаясь, молодой человек в технической фуражке.— Я, вероятно, получу комнату в первую очередь.

Этим заявлением молодой человек привлёк к себе такое пристальное внимание, что смущённо отодвинулся к стене, на которой уже висел плакат:

Уважайте труд уборщиц
Соблюдайте тишину

Пайщики двинулись за молодым человеком.

— Где ж вы живёте?

— Ночую на Курском вокзале.

Внешний вид молодого человека подтверждал его слова. Пальто было смято, как скомканный и потом расправленный кусок бумаги. Слежавшийся узел вязаного бумажного галстука будил подозрение, что галстук этот не развязывался месяца два. От молодого человека пахло железной дорогой, как от кондуктора.

— А есть у вас справка о неимении жилплощади?

— Разве нужно? — спросил молодой человек.

— Обязательно! — сказал Сенкевич-муж.— От домоуправления.

— Я не подлежу никакому домоуправлению. Я нигде не живу.

— Это ещё нужно доказать,— поднял голос владелец кувшинов глиняных с глазурью.— А может быть, у вас квартира из пяти комнат, с ванной и отдельной уборной. Почём мы знаем! Дайте справку. Кто знает, может у вас собственный домик?

Молодой человек, которого в течение пяти минут возвели сначала в квартиронаниматели, а потом домовладельцы, совсем растерялся.

— Это всё-таки безобразие! — донёсся из соседней группы голос Сенкевича.— Гражданин имеет замечательную квартиру из пяти комнат с ванной во втором этаже, а сам притворяется, что живёт на вокзале. Так, конечно, комнат не хватит.

— Но ведь я же в порядке неимения жилплощади,— прошептал молодой человек.— Граждане!

Но граждане уже покинули бедняка с Курского вокзала. Они двинусь навстречу Сенкевич-жене, которая подымалась по лестнице с криком: «Заперли! Заперли!» От быстрых движений её чёрная шёлковая шуба издавала разбойничий посвист. Фетровый котелок, украшенный спереди стеклянным полумесяцем молодецки съехал на левое ухо. Седеющий чуб падал на лоб. В эту минуту мадам Сенкевич походила на только что спрыгнувшего с коня кубанского казака. Удаль и отчаяние светились в её угольных глазках. Задыхаясь и клокоча, она поведала обществу новость.

— У нас всегда так,— крикнула она,— одна подлость! Будьте уверены, что квартира № 3 распределяться не будет. Её уже распределили без нас!

Когда Сенкевич увидел свою жену в таком гневе, он задрожал. Он знал привычку Анжелики в волнении называть своих собеседников не товарищами и не гражданами, а господами. И он всегда боялся, что это может повредить ему по службе. Он раскрыл рот, чтобы издать предупреждающий возглас. Но уже было поздно.

— Господа! — закричала Анжелика.— Квартиру № 3 получит производитель работ товарищ Маляриков, у которого на получение площади нет никаких прав.

При этих словах пайщики болезненно застонали.

— Квартира заперта, господа,— закричала Анжелика,— потому что товарищ производитель работ боится, что мы наследим в его новом гнёздышке.

— Не может этого быть без общего собрания,— сказал усатый мужчина, державший на руке ребёночка с вытаращенными глазами.— Мы здесь хозяева!

Но произнёс он свои слова тоном, каким обычно хозяева не говорят.

— Пока вы дожидаетесь общего собрания, все квартиры расхватают! Идёмте, идёмте, товарищ хозяин! Идёмте, господа! Я вам покажу!

И мадам Сенкевич устремилась вниз по лестнице. Стеклянный ятаган на её шляпе сверкал. За ней нестройной толпой побежали разозлённые пайщики.

У двери квартиры № 3 они остановились.

— Ну, хозяин,— радостно сказала Сенкевич-жена,— войдите в вашу квартиру. Смелее, смелее!

Усач для удобства переложил ребёночка на другую руку и осторожно, словно ожидая, что его ударит электрический ток, прикоснулся к дверной ручке. Квартира действительно была заперта.

Обомлев, усач отошёл в сторону.

Его место занял Сенкевич-муж. Он расстегнул пальто, взялся за дверь обеими руками и потянул её с силой. Но дверь не открылась. Жалко улыбаясь, Сенкевич быстро застегнулся и уступил место кастрюльному гражданину.

Один за другим подходили пайщики к железной ручке и пробовали силу с таким надменным видом, с каким в душистый воскресный вечер гуляющие на бульваре тянут руку силомера «Мускулатор».

Когда последний пайщик, рабочий с фабрики военнопоходных кроватей, познал тщету своих усилий, толпа раздвинулась и пропустила дворника, подталкиваемого проворной Анжеликой.

— Надеюсь, господа, вы мне теперь поверите,— молвила она.— У кого ключ, Афанасий? Ну! Скажите им то, что вы говорили мне на дворе.

Дворник, которому ещё никогда не доводилось выступать перед такой большой аудиторией, снял шапку и долго молчал. А потом сообщил, что квартиру № 3 уже давно захватил производитель работ и специально для себя отделал её роскошнейшим образом.

— Целый месяц для себя паркетины отбирал,— заключил дворник, усмехаясь.

Сообщение дворника привело пайщиков в полнейшее уныние. Оцепенела даже Анжелика, столь энергично действовавшая до сих пор.

Толпа молча стояла на лестнице, невольно прислушиваясь к шуму, который производил ветер, хозяйничавший в пустых комнатах. Снег залетал в открытые окна лестничной клетки. Шероховатые, покрытые инеем розовые стены казались сделанными из мармелада.

Погружённым в глубокое раздумье пайщикам квартира производителя работ представлялась необыкновенно прекрасной. Каков там, должно быть, замечательный отборный паркет. Каждая паркетина сухая и гладкая, как английская галета. Какая там электрическая проводка! Каждый шнур как венчальная свеча. Какая там ванна, толстая, скользкая, сделанная из лучшего фаянса. Как хороши там краны, шпингалеты и замки. Всё это, вероятно, высокосортные изделия, какие могут быть только на военном корабле!

— Мерзавцы! — визгливо закричал вдруг молодой человек в технической фуражке.— Мерзавцы! Негодяи! Почему это так? К чёртовой матери! Я ночую на Курском вокзале! На Курском! Четыре месяца я сплю на каменной скамье! А они… Почему заперли?!

Вокруг молодого человека внезапно образовалось пустое пространство. Теперь он был хорошо виден всем. Лицо его сразу переменило свет, сделалось лиловатым, анилиновым, и все увидели, что молодой человек нищ, несчастен, плохо выбрит и что у него грязные уши.

Он стоял посреди площадки в своём изжёванном пальто и жестикулировал. Он хотел много говорить, бичевать, требовать, но ему не хватало дыхания. Тогда он подскочил к двери и стал теребить её за ручку, бормоча:

— Почему заперли?

Может быть, иная дверь и поддалась бы натиску, вызванному беспредельным отчаянием. Но дверь квартиры № 3, построенная под особым наблюдением производителя работ, была крепка, как дверь стального банковского подвала.

Молодой человек принялся лягать её ногами. Он боролся с дверью так, словно именно она была виновницей всех его несчастий. Не оглядываясь на пайщиков, которые ошалело отодвинулись в сторону, молодой человек ударял по двери кулаками. Но дверь только слегка вздрагивала и отвечала тонким спокойным звоном.

Потеряв силы, он сел под дверью и заплакал.

— Что же, господа,— сказала Анжелика Сенкевич,— ему дурно. Мужчины, принесите хоть стакан воды.

Пока молодого человека приводили в чувство, среди пайщиков поднялся ропот. Кричали, что этого оставить нельзя, что нужно писать коллективное заявление, куда-то жаловаться, выбрать делегацию. Неведомо откуда пошёл слух, что квартиры уже давно распределены между членами правления и их прихвостнями и что общее собрание будет только ширмой. Приводились примеры, рассказывались случаи.

В ту минуту, когда разговоры приобрели страстность, какая бывает в разгаре диспута на тему «Существовал ли Христос», и отдельных слов уже нельзя было разобрать в общей трескотне, на лестнице показался производитель работ товарищ Маляриков. Появление Христа на антирелигиозном диспуте не могло бы произвести большего впечатления.

Смятение было настолько велико, что даже молодой человек пришёл в себя, подобрал валявшуюся под дверью фуражку с зелёными кантами и притаился в арьергарде пайщиков. Крамольные речи застыли на устах. Гневные морщины разгладились, и на свет божий выползли нафталиновые улыбки, приводя в движение усы, щёки и уши членов-пайщиков.

Товарищ Маляриков бросил на толпу блудливый взгляд и вежливо поздоровался. В ответ раздался хор сердечных голосов. В этом хоре угадывалось приветствие, похожее на «здравия желаем» и «премного благодарны».

Пайщики сразу же повели себя нехорошо. Народные трибуны, Стеньки Разины и Мараты, ещё минуту назад призывавшие к бунту охваченную кооперацией массу, сплотились вокруг производителя работ с самым дружественным видом.

Они боялись Малярикова. Они боялись всех членов правления, управдома и даже дворника. Они были убеждены, что каждый из этих людей может сделать всё: может дать комнату и может её отобрать. Во всех они видели начальство. Даже Человецкий, которого каждую минуту могли сдать в дворники, казался им значительной персоной. Они и представить себе не могли, что Маляриков не меньше ихнего боится проворонить квартиру, которую он действительно отделал с большой любовью, и с трепетом ждёт общего собрания, где должна была решиться его судьба.

— Ей-богу,— сказал Сенкевич-муж, в котором раболепные чувства пробудились стремительнее, чем у других,— прекрасный дом. Стекло и бетон. Вам, вероятно, будет приятно здесь жить.

— Да мне ещё могут и не дать квартиры,— ответил Маляриков, беспокойно улыбаясь.

— Что вы! — раздались воодушевлённые крики.— Это вам-то! Своими руками строили, и вдруг не дадут! Быть этого не может.

И пайщики в единодушном порыве заявили, что если только на земле существует справедливость, то в первую очередь квартиру должен получить товарищ Маляриков.

Производитель работ выслушал это верноподданническое заявление с достоинством и, повеселев, пошёл на склад за розетками для квартиры № 3. Молодой человек в технической фуражке, долгое время крепившийся, послал вдогонку ему жалобную фразу:

— В порядке неимения жилплощади…

Он с большим трудом удержал себя от желания пасть на колени.

Едва Маляриков скрылся, чувства пайщиков снова переменились.

— Видали? — спросил помалкивавший до сих пор бывший австрийский военнопленный.

Вслед за этим народные трибуны, Мараты и Стеньки Разины, подняли невообразимый шум. Малярикова называли подлецом. Особенно досталось организатору кооператива. Ещё не знали, чем он провинился, но не сомневались в том, что он виноват.

— Я его знаю,— воскликнула Сенкевич-жена,— он весь этот кооператив выдумал, чтобы получить комнату.

Но это был уже последний пароксизм. Истомлённые переживаниями пайщики группами вывалили на улицу, где ледяной ветер заткнул им глотки.

А новый дом погрузился в тишину, ожидая своих жильцов, судьба которых должна была определиться в решительном бою на общем собрании.

1933