Чудеса станут бытом

По мере приближения к месту смычки северного и южного участков, к Айна-Булаку, казахов становилось всё больше.

Айна-Булак, что значит Хрустальный Ручей, за несколько дней до смычки был переименован в Огуз-Окурген, что значит Ревущий Бык. Холодный хрустальный ручей пробегал тут же под насыпью, а ревущего быка успешно заменили громкоговорители, расставленные в полупустыне.

Два укладочных городка, два поезда, представляющих собой строительные предприятия на колёсах с материальными складами, столовыми, канцеляриями и жильём для рабочих, стояли друг против друга, отдалённые только двадцатью метрами шпал, ещё не прошитых рельсами. В этом месте ляжет последний рельс и будет забит последний костыль.

А два с половиной года назад укладочные городки были разделены 1440 километрами пустыни, прорезанной реками и преграждённой скалистыми холмами. Соревнуясь в работе, городки сближались, преодолевая пески и продираясь сквозь снежные бури. Прибывшие поезда с гостями из Москвы, Сибири и Средней Азии образовали улицы и переулки. Со всех сторон составы подступали к трибуне, сипели паровозы, и белый пар задерживался на длинном полотняном лозунге: «Турксиб — первое детище пятилетки».

Ещё все спали, и прохладный ветер стучал флагами на пустой трибуне, когда чистый горизонт сильно пересечённой местности внезапно омрачился разрывами пыли. Со всех сторон выдвигались из-за холмов остроконечные шапки.

Тысячи всадников, понукая волосатых лошадок, торопились к деревянной стреле, находившейся на той самой точке, которая была принята ещё три года назад как место будущей смычки.

Кочевники ехали целыми аулами.

Средствами передвижения они были обеспечены отлично. Отец семейства ехал верхом, верхом по-мужски ехала жена, ребята втроём рысили на отдельной лошадке, и даже злая тёща — и та посылала вперёд своего верного коня, ударяя его каблуками под живот.

Конные группы вертелись в пыли, носились по полю со знамёнами, вытягивались на стременах и, повернувшись боком, любопытно озирали чудеса.

Чудес было много. Поезда, радио, рельсы, вздорные фигуры кинооператоров в каких-то новозеландских беретах, решетчатая столовая, неожиданно выросшая на голом месте.

Пятнадцать тысяч всадников непрестанно рысили взад и вперёд, десятки раз переходили вброд Хрустальный Ручей и только к началу митинга расположились в конном строю позади трибуны. А некоторые, застенчивые и гордые, так и промаячили весь день на вершинах холмов, не решаясь подъехать ближе к гудящему и ревущему митингу.

Турксибовцы праздновали свою победу шумно, весело, с криками, музыкой и подбрасыванием на воздух любимцев.

Развернув длинный свиток, Владимир Сергеевич Шатов голосом, уже охрипшим за дни празднества, прочёл рапорт о том, что великий рельсовый путь соединил Среднюю Азию с Сибирью.

Обычно Шатов сдабривает свои речи большой долей доброкачественного юмора. Это всегда имеет успех. Шатов знает, что человек, который засмеялся, воспримет серьёзные места речи ещё лучше, чем смешные. Сейчас пришлось обойтись без юмора.

Рапорт говорил об очень серьёзных предметах — о темпах постройки, стоимости дороги, будущем грузообороте, рапорт пестрил цифрами, и тем не менее его слушали с улыбкой и радостным вниманием. Рапорт говорил о победе, и ни одна из речей Шатова не имела такого оглушительного успеха.

Со звоном на полотно полетели рельсы, в минуту они были уложены, и рабочие-укладчики, забившие миллионы костылей, горделиво уступили право на последние удары своим руководителям.

Инженер-краснознамёнец сдвинул большую фетровую шляпу на затылок, схватил молот с длинной ручкой и, сделав плачущее лицо, ударил прямо по земле.

Дружелюбный смех костыльщиков, среди которых были богатыри, забивавшие костыль одним ударом, сопутствовал этой операции.

Однако мягкие удары о землю вскоре стали перемежаться звоном свидетельствовавшим, что молот иногда приходит в соприкосновение с костылём.

Размахивали молотами секретарь крайкома Голощёкин, зампредсовнаркома РСФСР Рыскулов, Бубчиков и Гнусарёв, начальники укладочных городков и герои-краснознамёнцы. Самый последний костыль в каких-нибудь полчаса заколотил в шпалу Шатов.

Совершив этот трудовой процесс, Владимир Сергеевич смирно нырнул в толпу, подозрительно оглядываясь по сторонам. Но это его не спасло.

Засучивая рукава, к нему уже подбегали костыльщики и грабари. Шатова сразу схватили за ноги.

— Това…— закричал начальник строительства.

Но его хриплый голос утонул в доброжелательных рукоплесканиях. Покачать Шатова должным образом, то есть подбросить его к самому небу, не удалось. И без того грузноватый, начальник Турксиба значительно увеличил свой вес только что полученным вторым орденом Красного Знамени. Толпа, надсаживаясь, протащила его несколько метров по площадке и вскоре выпустила на свободу, и он побежал на трибуну, утопая в сияньи голубого дня.

А потом начались речи. Они произносились по два раза, на русском и казахском языках. Корреспонденты уже не могли пожаловаться на отсутствие событий. Трещали и ломались карандаши.

Записывались речи, инженеров хватали за пульсы и требовали от них бесед с точными цифровыми данными. Стало жарко, пыльно и деловито. Митинг дымился, как огромный костёр.

С естественного степного аэродрома, треща, поднялся белый самолёт. Во все стороны врассыпную кинулись казахи. Большая тень самолета бросилась через трибуну и, выгибаясь, побежала в степь. Казахи, крича и смеясь, погнались за тенью, кинооператоры встревоженно завертели свои машинки, стало ещё более суматошно и пыльно.

Фотоаппараты иностранцев щелкали беспрерывно. Глотки высохли от речей и солнца. Собравшиеся всё чаще поглядывали вниз, в долину, на столовую, где полосатые тени навеса лежали на длиннейших столах, уставленных мисочками и зелёными нарзанными бутылками.

Обед для турксибовцев, казахов и гостей был дан в евразийском роде. Казахи расположились на коврах, поджав ноги, как это делают на Востоке все, а на Западе только портные; турксибовцы и гости засели за столы.

1930