Безмерно жутко в полночь на погосте
Внимать унылому шипению ольхи…
Ещё страшнее в зале на помосте
Читать на вечерах свои стихи. Стоит столбом испуганная Муза,
Волнуясь, комкает интимные слова,
А перед ней, как страшная Медуза,
Стоглазая чужая голова… Такое чувство ощущает кролик,
Когда над ним удав раскроет пасть,
Как хорошо, когда поставят столик:
Хоть ноги спрячешь — и нельзя упасть… А по рядам, всей ощущаешь кожей,
Порхает мысль в зловещей тишине:
«Ах, боже мой, какой он непохожий
На образ тот, что рисовался мне!» У Музы спазма подступает к глотке,
Застыло время, в сердце алый свет.
Какие-то разряженные тётки
Наводят, щурясь, на тебя лорнет… Как подчеркнуть курсивом слова шутку?
Как расцветить волненьем тона боль?
И, как суфлёр, запрятавшийся в будку,
Дубовым голосом бубнишь чужую роль. А лишь вчера, когда вот эти строки
Качались в беззаботной голове,
Когда у Музы разгорались щёки,
А за окном плыл голубь в синеве, И чай дымился в солнечном стакане,
И папироса тлела над рукой,—
Мгновенья плыли в ласковом тумане
И так был тих задумчивый покой… Скорей, скорей… Ещё четыре строчки.
Зал потонул в сверкающем чаду.
На берег выйду у последней точки
И полной грудью дух переведу! 1925 | 