Был второй час ночи. Коммерции советник Иван Васильевич Котлов вышел из ресторана «Славянский базар» и поплёлся вдоль по Никольской, к Кремлю. Ночь была хорошая, звёздная… Из-за облачных клочков и обрывков весело мигали звёзды, словно им приятно было глядеть на землю. Воздух был тих и прозрачен. «Около ресторана извозчики дороги,— думал Котлов,— нужно отойти немного… Там дальше дешевле… И к тому же мне надо пройтись: я объелся и пьян». Около Кремля он нанял ночного ваньку. — На Якиманку! — скомандовал он. Ванька, малый лет двадцати пяти, причмокнул губами и лениво передёрнул вожжами. Лошадёнка рванулась с места и поплелась мелкой, плохенькой рысцой… Ванька попался Котлову самый настоящий, типичный… Поглядишь на его заспанное, толстокожее, угреватое лицо — и сразу определишь в нём извозчика. Поехали через Кремль. — Который теперь час будет? — спросил ванька. — Второй,— ответил коммерции советник. — Так-с… А теплей стало! Были холода, а теперь опять потеплело… Хромаешь, подлая! Э-э-э… каторжная! Извозчик приподнялся и проехался кнутом по лошадиной спине. — Зима! — продолжал он, поудобней усаживаясь и оборачиваясь к седоку.— Не люблю! Уж больно я зябкий! Стою на морозе и весь коченею, трясусь… Подуй холод, а у меня уж и морда распухла… Комплекцыя такая! Не привык! — Привыкай… У тебя, братец, ремесло такое, что привыкать надо… — Человек ко всему привыкнуть может, это действительно, ваше степенство… Да покеда привыкнешь, так раз двадцать замёрзнешь… Нежный я человек, балованный, ваше степенство… Меня отец и мать избаловали. Не думали, что мне в извозчиках быть. Нежность на меня напускали. Царство им небесное! Как породили меня на тёплой печке, так до десятого годка и не снимали оттеда. Лежал я на печке и пироги лопал, как свинья какая непутная… Любимый у них был… Одевали меня наилучшим манером, грамоте для нежности обучали. Бывалыча и босиком не пробеги: «Простудишься, миленькой!» Словно не мужик, а барин. Побьёт отец, а мать плачет… Мать побьёт — отцу жалко. Поедешь с отцом в лес за хворостом, а мать тебя в три шубы кутает, словно ты в Москву собрался аль в Киев… — Разве богато жили? — Обнаковенно жили, по-мужицки… День прошёл — и слава богу. Богаты не были, да и с голоду, благодарить бога, не мёрли. Жили мы, барин, в семействе… семейством, стало быть… Дед мой тогда жив был, да коло него два сына жили. Один сын, отец мой тоись, женатый был, другой неженатый. А я один паренёчек был всего-навсего, всей семье на утеху — ну и баловали. Дед тоже баловал… У деда, знаешь, деньга была припрятана, и он воображение в себе такое имел, что я не пойду по мужицкой части… «Тебе,— говорит,— Петруха, лавку открою. Расти!» Напускали на меня нежность-то, напускали, холили-холили, а вышло потом такое недоумение, что совсем не до нежности… Дядя-то мой, дедов сын, а отцов брат, возьми и выкрадь у деда его деньги. Тыщи две было… Как выкрал, так с той поры и пошло разоренье… Лошадей продали, коров… Отец с дедом наниматься пошли… Известно, как это у нас в крестьянстве… А меня, раба божьего, в пастухи… Вот она, нежность-то! — Ну, дядя-то твой? Он же что? — Он ничего… как и следовает… Снял на большой дороге трахтир и зажил припеваючи… Годов через пять на богатой серпуховской мещанке женился. Тысяч восемь за ней взял… После свадьбы трахтир сгорел… Отчего, это самое, ему не гореть, ежели он в обчестве застрахован? Так и следовает… А после пожара уехал он в Москву и снял там бакалейную лавку… Таперь, говорят, богат стал и приступу к нему нет… Наши мужики, хабаровские, видели его тут, сказывали… Я не видел… Фамилия его будет Котлов, а по имени и отечеству Иван Васильев… Не слыхали? — Нет… Ну, поезжай скорей! — Обидел нас Иван Васильев, ух как обидел! Разорил и по миру пустил… Не будь его, нешто я мёрз бы тут при своей этой самой комплекцыи, при моей слабости? Жил бы я да поживал в своей деревушке… Эхх! Звонят вот к заутрене… Хочется мне господу богу помолиться, чтоб взыскал с него за всю мою муку… Ну, да бог с ним! Пусть его бог простит! Дотерпим! — Направо к подъезду! — Слушаю… Ну, вот и доехали… А за побасенку пятачишко следовало бы… Котлов вынул из кармана пятиалтынный и подал его ваньке. — Прибавить бы следовало! Вёз ведь как! Да и почин… — Будет с тебя! Барин дёрнул звонок и через минуту исчез за резною дубовою дверью. А извозчик вскочил на козлы и поехал медленно обратно… Подул холодный ветерок… Ванька поморщился и стал совать зябкие руки в оборванные рукава. Он не привык к холоду… Балованный… 1884 |
Ванька (1884)
Автор
