— Ребята, пустите с дороги, старшина с писарем идёт! — Герасиму Алпатычу, с праздником! — гудит толпа навстречу старшине.— Дай бог, чтоб, значит, Герасим Алпатыч, не вам, не нам, а как богу угодно. Подгулявший старшина хочет что-то сказать, но не может. Он неопределённо шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные опухшие щёки с такой силой, как будто берёт самую высокую ноту на большой трубе. Писарь, маленький, куцый человек с красным носиком и в жокейском картузе, придаёт своему лицу энергическое выражение и входит в толпу. — Который тут утоп? — спрашивает он.— Где утоплый человек? — Вот этот самый! Длинный, тощий старик, в синей рубахе и лаптях, только что вытащенный мужиками из воды и мокрый с головы до пят, расставив руки и разбросав в стороны ноги, сидит у берега на луже и лепечет: — Святители угодники… братцы православные… Рязанской губернии, Зарайского уезда… Двух сынов поделил, а сам у Прохора Сергеева… в штукатурах. Таперича, это самое, стало быть, даёт мне семь рублёв и говорит: ты, говорит, Федя, должен тепереча, говорит, почитать меня заместо родителя. Ах, волк те заешь! — Ты откеда? — спрашивает писарь. — Заместо, говорит, родителя… Ах, волк те заешь! Это за семь-то рублёв? — Вот этак лопочет и сам не знает по-каковски,— кричит сотский Анисим не своим голосом, мокрый по пояс и, видимо, встревоженный происшествием.— Дай я тебе объясню, Егор Макарыч! Ребята, постой, не галди! Я желаю всё как есть Егору Макарычу… Идёт он, значит, из Курнева… Да погоди, ребята, не болтай зря! Идёт он, значит, из Курнева, и понесла его нелёгкая бродом. Человек, значит, выпивши, не в своём уме, полез сдуру в воду, а его с ног сшибло и зачало вертеть, как щепку. Кричит благим матом, а тут я с Ляксандрой… Чего такое? По какому случаю человек кричит? Видим, тонет… Что тут делать? Бросай, кричу, Ляксандра, к шуту гармонию, мужика спасать! Лезем прямо, как есть, а там вертит и крутит, вертит и крутит — спаси, царица небесная! Попали в самую вертячую… Он его за рубаху, я за волосья. Тут прочий народ, который увидел, бежит на берег, крик подняли… каждому спасать душу желается… Замучились, Егор Макарыч! Не подоспей мы вовремя, совсем бы утоп ради праздника… — Как тебя звать? — спрашивает писарь утопленника.— Какого происхождения? Тот бессмысленно поводит глазами и молчит. — Очумел! — говорит Анисим.— И как не очуметь? Почитай, полное брюхо воды. Милый человек, как тебя звать? Молчит! Какая в нём жизнь? Видимость одна, а душа небось наполовину вышла… Экое горе ради праздника! Что тут прикажешь делать? Помрёт, чего доброго… Погляди, как рожа-то посинела! — Послушай, ты! — кричит писарь, трепля утопленника за плечо.— Ты! Отвечай, тебе говорю! Какого ты происхождения? Молчишь, словно тебе весь мозух в голове водой залило. Ты! — Это за семь-то рублей? — бормочет утопленник.— Поди ты, говорю, к псу… Мы не желаем… — Чего ты не желаешь? Отвечай явственно! Утопленник молчит и, дрожа всем телом от холода, стучит зубами. — Одно только звание, что живой,— говорит Анисим,— а поглядеть, так и на человека не похож. Капель бы ему каких… — Капель…— передразнивает писарь.— Какие тут капли? Человек утоп, а он — капли! Откачивать надо! Что рты поразевали? Народ бесчувственный! Бегите скорей в волостное за рогожей да качайте! Несколько человек срываются с места и бегут к деревне за рогожей. На писаря находит вдохновение. Он засучивает рукава, потирает ладонями бока и делает массу мелких телодвижений, свидетельствующих об избытке энергии и решимости. — Не толпитесь, не толпитесь,— бормочет он.— Которые лишние, уходите! Поехали за урядником? А вы бы уходили, Герасим Алпатыч,— обращается он к старшине.— Вы назюзюкались, и в вашем интересном положении самое лучшее теперь сидеть дома. Старшина неопределённо шевелит пальцами и, желая что-то сказать, так надувает лицо, что оно того и гляди лопнет и разлетится во все стороны. — Ну, клади его,— кричит писарь, когда приносят рогожу.— Берите за руки и за ноги. Вот так. Теперь кладите. — Поди ты, говорю, к псу,— бормочет утопленник, не сопротивляясь и как бы не замечая, что его поднимают и кладут на рогожу.— Мы не желаем. — Ничего, ничего, друг,— говорит ему писарь,— не пужайся. Мы тебя малость покачаем и, бог даст, придёшь в чувство. Сейчас приедет урядник и составит протокол на основании существующих законов. Качай! Господи благослови! Восемь дюжих мужиков, в том числе и сотский Анисим, берутся за углы рогожи; сначала они качают нерешительно, как бы не веря в свои силы, потом же, войдя мало-помалу во вкус, придают своим лицам зверское, сосредоточенное выражение и качают с жадностью и с азартом. Они вытягиваются, становятся на цыпочки, подпрыгивают, точно хотят вместе с утопленником взлететь на небо. — Рраз! раз! раз! раз! Вокруг них бегает куцый писарь и, вытягиваясь изо всех сил, чтобы достать руками рогожу, кричит не своим голосом: — Шибче! Шибче! Все сразу, в такт! Раз! раз! Анисим, не отставай, прошу тебя убедительно! Раз! Во время короткой передышки из рогожи показываются всклокоченная голова и бледное лицо с выражением недоумения, ужаса и физической боли, но тотчас исчезают, потому что рогожа вновь летит вверх направо, стремительно опускается вниз и с треском взлетает вверх налево. Толпа зрителей издаёт одобрительные звуки: — Так его! Потрудитесь для души! Спасибо! — Молодчина, Егор Макарыч! Потрудись для души,— это правильно! — А уж мы его, братцы, так не отпустим! Как, значит, станет на ноги, в ум придёт,— ставь ведро за труды! — Ах, в рот те дышло с маком! Гляди-кась, братцы, шмелёвская барыня с приказчиком едет. Так и есть. Приказчик в шляпе. Около толпы останавливается коляска, в которой сидит полная пожилая дама, в pince-nez и с пёстрым зонтиком; спиной к ней, на ко́злах, рядом с кучером, сидит приказчик — молодой человек, в соломенной шляпе. У барыни лицо испугано. — Что такое? — спрашивает она.— Что это делают? — Утоплого человека откачиваем! С праздником! Маленько выпивши, потому, собственно, такое дело — нынче поперёк всей деревни с образами ходили! Праздник! — Боже мой! — ужасается барыня.— Они утопленника откачивают! Что же это такое? Этьен,— обращается она к приказчику,— подите, ради бога, скажите им, чтобы они не смели этого делать. Они уморят его! Откачивать — это предрассудок! Нужно растирать и искусственное дыхание. Идите, я вас прошу! Этьен прыгает с ко́зел и направляется к качающим. Вид у него строгий. — Что вы делаете? — кричит он сердито.— Нешто можно человека откачивать? — А то как же его? — спрашивает писарь.— Ведь он утоплый! — Так что же, что утоплый? Обмерших от утонутия надо не откачивать, а растирать. Так в каждом календаре написано. Будет вам, бросьте! Писарь конфузливо пожимает плечами и отходит в сторону. Качающие кладут рогожу на землю и удивлённо глядят то на барыню, то на Этьена. Утопленник уже с закрытыми глазами лежит на спине и тяжело дышит. — Пьяницы! — сердится Этьен. — Милый человек! — говорит Анисим, запыхавшись и прижимая руку к сердцу.— Степан Иваныч! Зачем такие слова? Нешто мы свиньи, не понимаем? — Не смей качать! Растирать нужно! Берите его, растирайте! Раздевайте скорей! — Ребята, растирать! Утопленника раздевают и под руководством Этьена начинают растирать. Барыня, не желающая видеть голого мужика, отъезжает поодаль. — Этьен! — стонет она.— Этьен! Подите сюда! Вы знаете, как делается искусственное дыхание? Нужно переворачивать с боку на бок и давить грудь и живот. — Поворачивайте его с боку на бок! — говорит Этьен, возвращаясь от барыни к толпе.— Да живот ему давите, только полегче. Писарь, которому после кипучей, энергической деятельности становится как-то не по себе, подходит к утопленнику и тоже принимается растирать. — Старайтесь, братцы, убедительно вас прошу! — говорит он.— Убедительно вас прошу! — Этьен! — стонет барыня.— Подите сюда! Давайте ему нюхать жжёные перья и щекочите… Велите щекотать! Скорей, ради бога! Проходит пять, десять минут… Барыня глядит на толпу и видит внутри её сильное движение. Слышно, как пыхтят работающие мужики и как распоряжаются Этьен и писарь. Пахнет жжёными перьями и спиртом. Проходит ещё десять минут, а работа всё продолжается. Но вот, наконец, толпа расступается, и из неё выходит красный и вспотевший Этьен. За ним идёт Анисим. — Надо было бы с самого начала растирать,— говорит Этьен.— Теперь уж ничего не поделаешь. — Где уж тут поделать, Степан Иваныч! — вздыхает Анисим.— Поздно захватили! — Ну, что? — спрашивает барыня.— Жив? — Нет, помер, царство ему небесное,— вздыхает Анисим, крестясь.— О ту пору, как из воды вытащили, движимость в нём была и глаза раскрывши, а теперича закоченел весь. — Как жаль! — Значит, планида ему такая, чтоб не на суше, а в воде смерть принять. На чаёк бы с вашей милости! Этьен вскакивает на ко́зла, и кучер, оглянувшись на толпу, которая сторонится от мёртвого тела, бьёт по лошадям. Коляска катит дальше. 1887 |
Скорая помощь
Автор
