— Павел Васильич! — будит Пелагея Ивановна своего мужа.— А Павел Васильич! Ты бы пошёл позанимался со Стёпой, а то он сидит над книгой и плачет. Опять чего-то не понимает! Павел Васильич поднимается, крестит зевающий рот и говорит мягко: — Сейчас, душенька! Кошка, спящая рядом с ним, тоже поднимается, вытягивает хвост, перегибает спину и жмурится. Тишина… Слышно, как за обоями бегают мыши. Надев сапоги и халат, Павел Васильич, помятый и хмурый спросонок, идёт из спальни в столовую; при его появлении другая кошка, которая обнюхивала на окне рыбное заливное, прыгает с окна на пол и прячется за шкаф. — Просили тебя нюхать! — сердится он, накрывая рыбу газетной бумагой.— Свинья ты после этого, а не кошка… Из столовой дверь ведёт в детскую. Тут за столом, покрытым пятнами и глубокими царапинами, сидит Стёпа, гимназист второго класса, с капризным выражением лица и с заплаканными глазами. Приподняв колени почти до подбородка и охватив их руками, он качается, как китайский болванчик, и сердито глядит в задачник. — Учишься? — спрашивает Павел Васильич, подсаживаясь к столу и зевая.— Так, братец ты мой… Погуляли, поспали, блинов покушали, а завтра сухоядение, покаяние и на работу пожалуйте. Всякий период времени имеет свой предел. Что это у тебя глаза заплаканные? Зубренция одолела? Знать, после блинов противно науками питаться? То-то вот оно и есть. — Да ты что там над ребёнком смеёшься? — кричит из другой комнаты Пелагея Ивановна.— Чем смеяться, показал бы лучше! Ведь он завтра опять единицу получит, горе моё! — Ты чего не понимаешь? — спрашивает Павел Васильич у Стёпы. — Да вот… деление дробей! — сердито отвечает тот.— Деление дроби на дробь… — Гм… чудак! Что же тут? Тут и понимать нечего. Отзубри правило, вот и всё… Чтобы разделить дробь на дробь, то для этой цели нужно числителя первой дроби помножить на знаменателя второй, и это будет числителем частного… Ну-с, засим знаменатель первой дроби… — Я это и без вас знаю! — перебивает его Стёпа, сбивая щелчком со стола ореховую скорлупу.— Вы покажите мне доказательство! — Доказательство? Хорошо, давай карандаш. Слушай. Положим, нам нужно семь восьмых разделить на две пятых. Так-с. Механика тут в том, братец ты мой, что требуется эти дроби разделить друг на дружку… Самовар поставили? — Не знаю. — Пора уж чай пить… Восьмой час. Ну-с, теперь слушай. Будем так рассуждать. Положим, нам нужно разделить семь восьмых не на две пятых, а на два, то есть только на числителя. Делим. Что же получается? — Семь шестнадцатых. — Так. Молодец. Ну-с, штукенция в том, братец ты мой, что мы… что, стало быть, если мы делили на два, то… Постой, я сам запутался. Помню, у нас в гимназии учителем арифметики был Сигизмунд Урбаныч, из поляков. Так тот, бывало, каждый урок путался. Начнёт теорему доказывать, спутается и побагровеет весь и по классу забегает, точно его шилом кто-нибудь в спину, потом раз пять высморкается и начнёт плакать. Но мы, знаешь, великодушны были, делали вид, что не замечаем. «Что с вами, спрашиваем, Сигизмунд Урбаныч? У вас зубы болят?» И скажи, пожалуйста, весь класс из разбойников состоял, из сорвиголов, но, понимаешь ты, великодушны были! Таких маленьких, как ты, в моё время не было, а всё верзилы, этакие балбесы, один другого выше. К примеру сказать, у нас в третьем классе был Мамахин: господи, что за дубина! Понимаешь ты, дылда в сажень ростом, идёт — пол дрожит, хватит кулачищем по спине — дух вон! Не то, что мы, даже учителя его боялись. Так вот этот самый Мамахин, бывало… За дверью слышатся шаги Пелагеи Ивановны. Павел Васильич мигает на дверь и шепчет: — Мать идёт. Давай заниматься. Ну, так вот, братец ты мой,— возвышает он голос,— эту дробь надо помножить на эту. Ну-с, а для этого нужно числителя первой дроби пом… — Идите чай пить! — кричит Пелагея Ивановна. Павел Васильич и его сын бросают арифметику и идут пить чай. А в столовой уже сидит Пелагея Ивановна и с ней тётенька, которая всегда молчит, и другая тётенька, глухонемая, и бабушка Марковна — повитуха, принимавшая Стёпу. Самовар шипит и пускает пар, от которого на потолке ложатся большие волнистые тени. Из передней, задрав вверх хвосты, входят кошки, заспанные, меланхолические… — Пей, Марковна, с вареньем,— обращается Пелагея Ивановна к повитухе,— завтра пост великий, наедайся сегодня! Марковна набирает полную ложечку варенья, нерешительно, словно порох, подносит ко рту и, покосившись на Павла Васильича, ест; тотчас же её лицо покрывается сладкой улыбкой, такой же сладкой, как само варенье. — Варенье очень даже отличное,— говорит она.— Вы, матушка, Пелагея Ивановна, сами изволили варить? — Сама. Кому же другому? Я всё сама. Стёпочка, я тебе не жидко чай налила? Ах, ты уже выпил! Давай, ангелочек мой, я тебе ещё налью. — Так вот этот самый Мамахин, братец ты мой,— продолжает Павел Васильич, поворачиваясь к Стёпе,— терпеть не мог учителя французского языка. «Я, кричит, дворянин и не позволю, чтоб француз надо мною старшим был! Мы, кричит, в двенадцатом году французов били!» Ну, его, конечно, пороли… си-ильно пороли! А он, бывало, как заметит, что его пороть хотят, прыг в окно и был таков! Этак дней пять-шесть потом в гимназию не показывается. Мать приходит к директору, молит Христом-богом: «Господин директор, будьте столь добры, найдите моего Мишку, посеките его, подлеца!» А директор ей: «Помилуйте, сударыня, у нас с ним пять швейцаров не справятся!» — Господи, уродятся же такие разбойники! — шепчет Пелагея Ивановна, с ужасом глядя на мужа.— Каково-то бедной матери! Наступает молчание. Стёпа громко зевает и рассматривает на чайнице китайца, которого он видел уж тысячу раз. Обе тётеньки и Марковна осторожно хлебают из блюдечек. В воздухе тишина и духота от печки… На лицах и в движениях лень, пресыщение, когда желудки до верха полны, а есть всё-таки нужно. Убираются самовар, чашки и скатерть, а семья всё сидит за столом… Пелагея Ивановна то и дело вскакивает и с выражением ужаса на лице убегает в кухню, чтобы поговорить там с кухаркой насчёт ужина. Обе тётеньки сидят в прежних позах, неподвижно, сложив ручки на груди, и дремлют, поглядывая своими оловянными глазками на лампу. Марковна каждую минуту икает и спрашивает: — Отчего это я икаю? Кажется, и не кушала ничего такого… и словно бы не пила… Ик! Павел Васильич и Стёпа сидят рядом, касаясь друг друга головами, и, нагнувшись к столу, рассматривают «Ниву» 1878 года. — «Памятник Леонардо да-Винчи перед галлереей Виктора Эмануила в Милане».1 Ишь ты… Вроде как бы триумфальные ворота… Кавалер с дамой… А там вдали человечки… — Этот человечек похож на нашего гимназиста Нискубина,— говорит Стёпа. — Перелистывай дальше… «Хоботок обыкновенной мухи, видимый в микроскоп».2 Вот так хоботок! Ай да муха! Что же, брат, будет, ежели клопа под микроскопом поглядеть? Вот гадость! Старинные часы в зале сипло, точно простуженные, не бьют, а кашляют ровно десять раз. В столовую входит кухарка Анна и — бух хозяину в ноги! — Простите Христа ради, Павел Васильич! — говорит она, поднимаясь вся красная. — Прости и ты меня Христа ради,— отвечает Павел Васильич равнодушно. Анна тем же порядком подходит к остальным членам семьи, бухает в ноги и просит прощенья. Минует она одну только Марковну, которую, как неблагородную, считает недостойной поклонения. Проходит ещё полчаса в тишине и спокойствии… «Нива» лежит уже на диване, и Павел Васильич, подняв вверх палец, читает наизусть латинские стихи, которые он выучил когда-то в детстве. Стёпа глядит на его палец с обручальным кольцом, слушает непонятную речь и дремлет; трёт кулаками глаза, а они у него ещё больше слипаются. — Пойду спать…— говорит он, потягиваясь и зевая. — Что? Спать? — спрашивает Пелагея Ивановна.— А заговляться? — Я не хочу. — Да ты в своём уме? — пугается мамаша.— Как же можно не заговляться? Ведь во весь пост не дадут тебе скоромного! Павел Васильич тоже пугается. — Да, да, брат,— говорит он.— Семь недель мать не даст скоромного. Нельзя, надо заговеться. — Ах, да мне спать хочется! — капризничает Стёпа. — В таком случае накрывайте скорей на стол! — кричит встревоженно Павел Васильич.— Анна, что ты там, дура, сидишь? Иди поскорей, накрывай на стол! Пелагея Ивановна всплескивает руками и бежит в кухню с таким выражением, как будто в доме пожар. — Скорей! Скорей! — слышится по всему дому.— Стёпочка спать хочет! Анна! Ах боже мой, что же это такое? Скорей! Через пять минут стол уже накрыт. Кошки опять, задрав вверх хвосты, выгибая спины и потягиваясь, сходятся в столовую… Семья начинает ужинать. Есть никому не хочется, у всех желудки переполнены, но есть всё-таки нужно. 1887 1. …«Ниву» 1878 года.— «Памятник Леонардо да-Винчи перед галлереей Виктора Эмануила в Милане»… — Подпись под рисунком. Изображение памятника помещено в «Ниве», 1878, № 35, 28 августа, стр. 629. Виктор Эмануил (1820–1878) — первый король объединённой Италии. |
Накануне поста
Автор
