Кое-что (2)

Г-н Гулевич (автор)¹ и утопленник

В пятницу, 10 июня², в саду «Эрмитаж», на глазах публики, покончил с собой известный талантливый публицист Иван Иванович Иванов. Он утопился в пруду… Мир праху твоему, честный, благородный, погибший во цвете лет труженик! (Покойному не было ещё 30 лет.)

Ещё утром в пятницу покойный употреблял огуречный рассол и писал игривый фельетон, в полдень он весело обедал в кругу своих друзей, в семь часов вечера гулял по саду с кокотками, а в восемь… лишил себя жизни! Иван Иванович слыл за человека весёлого, беспечного, любившего пожить…

О смерти он никогда не думал и не раз хвастался, что проживёт «ещё столько же», хоть и пьянствует смертельно. Можете же себе поэтому представить, как удивлённо вытянулись физиономии всех знавших его, когда из зелёного пруда был вытащен его труп!

— Тут что-то да не так! — пронеслось по саду.— Тут пахнет насилием! У покойного нет ни кредиторов, ни жены, ни тёщи… он любил жизнь! Он не мог сам утопиться!

Мысль о насилии уступила своё место подозрению, когда звукоподражатель г. Егоров³ заявил, что он видел, как за четверть часа до своей трагической кончины покойный катался в лодке с г. Гулевичем (автором). Принялись искать г. Гулевича, и оказалось, что автор в скобках бежал.

Задержанный в г. Серпухове г. Гулевич (автор) показал сначала, что знать ничего не знает, потом же, когда ему сказали, что сознание облегчает вину, он заплакал и чистосердечно во всём покаялся. На предварительном дознании он показал следующее.

— С Ивановым знаком я недавно. Познакомился с ним, потому что уважаю людей печати (в протоколе слово «уважаю» подчёркнуто). В родстве с ним не состоял, делов никаких не имел. В злополучный вечер угощал его чаем и портером, потому что уважаю литературу («уважаю» опять подчёркнуто и рядом с ним мелким протокольным почерком написано: «Какое упорство!!»). После чая Иван Иванович сказал, что недурно бы теперь на лодочке покататься. Я согласился с ним, и мы сели в лодку.

«Расскажите-ка что-нибудь!» — попросил меня Иван Иванович, когда мы отъехали на средину пруда.

— Я не заставил долго упрашивать себя и начал своё классическое: «Если вам будет угодно»… После первых же двух-трёх фраз Иван Иванович ухватился за живот, покачнулся, и широколиственная листва (?) «Эрмитажа» огласилась дружным (?) смехом маститого публициста… Когда я (автор) оканчивал второй анекдот, Иван Иванович захохотал, покачнулся от хохота… Это был гомерический хохот. Так мог хохотать один только Гомер (?). Он покачнулся, повалился на край… лодка наклонилась, и серебристая зыбь скрыла от глаз благодарной России… и — не могу! меня… душат слёзы!!

Это показание несколько несогласно с показанием г. Егорова. Маститый звукоподражатель показал, что Иванов вовсе не хохотал. Напротив, когда он слушал г. Гулевича (автора), лицо его было донельзя печально и кисло. Г-н Егоров, находясь на берегу, слышал и видел, как в конце второго анекдота Иванов схватил себя за голову и воскликнул: «Как всё старо и скучно на этом свете! Какая тоска!» Воскликнул и — бултых в воду!

Суду остаётся теперь решить, какое из этих показаний наиболее заслуживает доверия. Г-н Гулевич взят на поруки.

Смерть Иванова не первый смертельный случай в саду «Эрмитаж», и пора уже оградить ни в чём не повинную публику от повторения подобных случаев… Впрочем, я шучу.⁴

Картофель и тенор

Как иногда бывают вредны съестные припасы, может засвидетельствовать следующая выписка из «Медицинского свистуна»:

«На днях мне ещё раз пришлось убедиться во вреде крахмалистых веществ,— пишет д-р Б.— Ко мне в поликлинику явился певец Ш–мов⁵ с жалобой на стеснение и судороги в горле. Осмотрев через зеркало его горло, я заметил у самых голосовых связок картофелину величиною с куриное яйцо; картофелина уже разбухла и дала ростки. Отвечая на мои вопросы, несчастный тенор сказал мне, что картофелина застряла у него в горле лет пять тому назад и уже пять раз давала плод (sic!).

— За пять лет пять мешков картофеля выкашлял! — сказал он, горько улыбаясь.

Когда я предложил больному операцию, тот отказался наотрез, заявив, что картофель нисколько не мешает ему петь. Я попросил его спеть что-нибудь. Он любезно согласился на мою просьбу и спел что-то из «Калиостро».⁶ Действительно, голос его годился ещё для пения.

— А это ничего, что ваш голос несколько напоминает голос молодого шакала? — спросил я его.

— Думаю, что ничего…— ответил мне певец».

(«Мед. свист.», 22).

1883

1. …Гулевич (автор)… — А. А. Гулевич — один из молодых комиков в театре М. В. Лентовского. В основном выступал как исполнитель собственных сценок и на афишах обозначался: «Гулевич (автор)». В мае — июне 1883 г. в его репертуаре много раз повторялась сцена под названием «Если вам будет угодно». На афишах «Эрмитажа» фамилии Гулевича и Егорова стоят рядом: «Чтец (автор) А. Гулевич, звукоподражатель г. Егоров».
2. В пятницу, 10 июня… — В этот день в саду «Эрмитаж» состоялся «Большой, блестящий, небывалый в Москве праздник „Возрождение весны“» (ГЦТМ, афиши).
3. …звукоподражатель г. Егоров… — Егоров в качестве звукоподражателя отмечен в труппе Лентовского с 1883 г. 6 февраля 1883 г. он читал «Рассказ из мира животных», а 22 апреля исполнял «Сцену из жизни животных». «Известным звукоподражателем» Егоров назван впервые на афише 1 мая (ГЦТМ, афиши).
4. Впрочем, я шучу. — В журнальном тексте к этой фразе дана сноска: «Редакция „Будильника“ с своей стороны свидетельствует, что автор шутит и что вся эта история с начала до конца выдумана, к великому удовольствию г. Гулевича.
5. …певец Ш–мов… — Шеромов — один из главных теноров опереточного театра М. В. Лентовского.
6. …из «Калиостро». — «Калиостро в Вене». Комическая опера в 3-х действиях. Текст Ф. Целля и Р. Жене. Муз. И. Штрауса. В саду «Эрмитаж» шла (в пер. В. А. Крылова) под названием «Калиостро, великий чародей, в Вене».