Посвящается Л. И. Пальмину — Тссс… Пойдёмте в швейцарскую, здесь неудобно… Услышит… Отправились в швейцарскую. Швейцара Макара, чтоб он не подслушал и не донёс, поспешили услать в казначейство. Макар взял рассыльную книгу, надел шапку, но в казначейство не пошёл, а спрятался под лестницей: он знал, что бунт будет… Первый заговорил Кашалотов, за ним Дездемонов, после Дездемонова Зрачков… Забушевали опасные страсти! По красным лицам забегали судороги, по грудям застучали кулаки… — Мы живём во второй половине XIX столетия, а не чёрт знает когда, не в допотопное время! — заговорил Кашалотов.— Что дозволялось этим толстопузам прежде, того не позволят теперь! Нам надоело, наконец! Прошло уже то время, когда… И т. д… Дездемонов прогремел приблизительно то же самое. Зрачков даже выругался неприлично… Все загалдели! Нашёлся, впрочем, один благоразумный. Этот благоразумный состроил озабоченное лицо, вытерся засморканным платочком и проговорил: — Ну, стоит ли? Ах… Ну, положим, пусть… это правда; но с какой стати? Какою мерою мерите, такою и вам возмерится: и против вас бунтовать будут, когда вы будете начальниками. Верьте слову! Губите только себя. Но не послушали благоразумного. Ему не дали договорить и оттиснули его к двери. Видя, что благоразумием ничего не возьмёшь, он стал неблагоразумным и сам забурлил. — Пора же наконец дать ему понять, что мы такие же люди, как и он! — сказал Дездемонов.— Мы, повторяю, не холуи, не плебеи! Мы не гладиаторы! Издеваться над собой мы не позволим! Он тыкает на нас, не отвечает на поклоны, морду воротит, когда доклад делаешь, бранится… Нынче и на лакеев тыкать нельзя, а не то что на благородных людей! Так и сказать ему! — А намедни обращается ко мне и спрашивает: «В чём это у тебя рыло? Пойди к Макару, пусть он тебе шваброй вымоет!» Хороши шутки! А то однажды… — Иду я с женой однажды,— перебил Зрачков,— встречается он… «А ты, говорит, губастый, вечно с девками шляешься! Среди бела дня даже!» Это, говорю, моя жена, ваше — ство… И не извинился, а только губами чмокнул! Жена от этого самого оскорбления три дня ревмя ревела. Она не девка, а напротив… сами знаете… — Одним словом, господа, жить так долее невозможно! Или мы, или он, а вместе служить нам ни в каком случае невозможно! Пусть или он уйдёт, или мы уйдём! Лучше без должности жить, чем реноме своё в ничтожестве иметь! Теперь XIX столетие. У всякого своё самолюбие есть! Я хоть и маленький человек, а всё-таки я не субъект какой-нибудь и у меня в душе свой жанр есть! Не позволю! Так и сказать ему! Пусть один из нас пойдёт и скажет ему, что так невозможно! От нашего имени! Ступай! Кто пойдёт? Так-таки прямо и сказать! Не бойтесь, ничего не будет! Кто пойдёт? Тьфу, чёрт… охрип совсем… Стали выбирать депутата. После долгих споров и пререканий, самым умным, красноречивым и самым смелым признан был Дездемонов. В библиотеке записан, пишет прекрасно, с барышнями образованными знаком — значит, умён: найдётся, что и как сказать. А о смелости и толковать нечего. Всем известно, как он однажды потребовал у квартального извинения, когда тот в клубе принял его за «человека»; не успел квартальный нахмуриться на это требование, как молва о смелости расплылась уже по миру и заняла умы… — Ступай, Сеня! Не бойся! Так и скажи ему! Накося выкуси, мол! Не на тех наскочил, мол, ваше — ство! Шалишь! Ищи себе других холуев, а мы сам с усам, сами, ваше — ство, умеем фертикулясы выкидывать. Нечего тень наводить! Так-то… Ступай, Сеня… друг… Причешись только… Так и скажи… — Вспыльчив я, господа… Наговорю, чего доброго. Шёл бы Зрачков лучше! — Нет, Сеня, ты иди… Зрачков молодец только против овец, да и то в пьяном виде… дурак он, а ты всё-таки… Иди, душечка… Дездемонов причесался, поправил жилет, кашлянул в кулак и пошёл… Все притаили дыхание. Войдя в кабинет, Дездемонов остановился у двери и дрожащей рукой провёл себя по губам: ну, как начать? Под ложечкой похолодело и перетянуло, точно поясом, когда он увидел лысину с знакомой чёрненькой бородавкой… По спине загулял ветерок… Это не беда, впрочем; со всяким от непривычки случается, робеть только не нужно… Смелей! — Эээ… чего тебе? Дездемонов сделал шаг вперёд, шевельнул языком, но не издал ни одного звука: во рту что-то запуталось. Одновременно почувствовал депутат, что не в одном только рту идёт путаница: и во внутренностях тоже… Из души храбрость пошла в живот, пробурчала там, по бедрам ушла в пятки и застряла в сапогах… А сапоги порванные… Беда! — Эээ… чего тебе? Не слышишь? — Гм… Я ничего… Я только так. Я, ваше — ство, слышал… слышал… Дездемонов придержал язык, но язык не слушался и продолжал: — Я слышал, что её — ство разыгрывают в лотерею карету… Билетик, ваше — ство… Кгм… ваше — ство… — Билет? Хорошо… У меня пять билетов осталось, только… Все пять возьмёшь? — Не… не… нет, ваше — ство… Один билетик… достаточно… — Все пять возьмёшь, я тебя спрашиваю? — Очень хорошо-с, ваше — ство! — По шести рублей… Но с тебя можно по пяти… Распишись… От души желаю тебе выиграть… — Хе-хе-хи-с… Мерси-с, ваше — ство… Гм… Очень приятно… — Ссступай! Через минуту Дездемонов стоял среди швейцарской и, красный как рак, со слезами на глазах просил у приятелей 25 рублей взаймы. — Отдал ему, братцы, 25 рублей, а это не мои деньги! Это тёща дала за квартиру заплатить… Дайте, господа! Прошу вас! — Чего же ты плачешь? В карете ездить будешь… — В карете… Карета… Людей пугать я каретой буду, что ли? Я не духовное лицо! Да куда я её поставлю, если выиграю? Куда я её дену? Говорили долго, а пока они говорили, Макар (он грамотен) записывал, записав же… и т. д. Длинно, господа! Во всяком случае из сего проистекает мораль: не бунтуй! 1883 |
Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало
Автор
