(Эскиз) Председатель земской управы Егор Фёдорыч Шмахин стоял у окна и со злобой барабанил по стеклу пальцами. Медленность, с которой часы и минуты уходили в вечность, приводила его в злобное отчаяние… Два раза ложился он спать и просыпался, раза два принимался обедать, пил раз шесть чай, а день всё ещё только клонился к вечеру. Вид, расстилавшийся перед глазами председателя, казался ему серым и скучным. Сквозь голые деревья запущенного сада виднелся крутой глинистый берег… На пол-аршина ниже его бежала выпущенная на волю река. Она спешила и рвалась, словно боялась, чтобы её не вернули назад и не заключили опять в ледяные оковы. Изредка на глаза Шмахина попадалась запоздавшая белая льдинка, тоже спешившая без оглядки. — Сесть бы на эту льдину да куда-нибудь… к чёрту… По берегу, понурив голову, широко шагал сторож Андриан с длинной острогой в руках и, то и дело останавливаясь, устремлял свой скучный взор на реку. Около деревьев ходила чёрная корова и обнюхивала прошлогодние листья… Вся эта маленькая картина вместе с Шмахиным и его усадьбой была покрыта, как большой мохнатой шапкой, тяжёлыми, неподвижными облаками, но от неё так и веяло весной… Шмахину же было скучно и душно. Стоял он перед окном, глядел на постылую картину и вспоминал, что под вечер у непременного члена Ряблова составляется винт, что у Марьи Николаевны в этот день празднуется рождение её Петечки… Поезжай он в одно из этих мест, он и не заметил бы, как прошло бы скучное время… Но как было ехать, если разлившаяся река затопила все дороги и если усадьба была окружена цепью зажор и оврагов, полных воды? Шмахин чувствовал себя, как в тюрьме… Долго стоял он перед окном… Наконец мысль, что у Ряблова сели уже без него винтить и что у Марьи Николаевны уже сидят за чаем и толкуют про холеру и Герат, стала невыносимой. — Тьфу! — послал он по адресу погоды, отошёл от окна и сел за круглый стол. ——————— На столе около лампы и пепельницы лежал альбом. Шмахин миллион раз уже видел этот альбом, но от скуки притянул его к себе и в миллион первый раз стал рассматривать карточки. Пред его глазами замелькали сестрицы, полинявшие тётеньки, офицер с тонкой талией, бабушка в белом чепце, отец Ефимий с матушкой, какая-то актриса в трико, он сам, покойница-жена с болонкой на руках… Взор его на минуту остановился на жене… приподнятые брови, удивлённые глаза, тяжёлый шиньон, брошка на груди — всё это вызвало в нём воспоминания… — Тьфу! Часы пробили половину седьмого. Шмахин поднялся с дивана, прошёлся из угла в угол и без всякой цели остановился посреди комнаты. «На станции ежели сидишь и ждёшь,— подумал он,— то всё-таки надеешься, что вот-вот поезд придёт и ты поедешь, а тут и ждать нечего… без конца… хоть вешайся, чёррт… Поужинать, что ли? Нет, рано ещё, и трескать не хочется… Покурю покуда…» Идя к жестянке с табаком, он взглянул в угол и на круглом столике заметил шашечную доску. — Нешто в шашки поиграть? А? Расставив на доске чёрные и белые костяшки, Шмахин сел у круглого столика и стал играть сам с собой. Партнёрами были правая и левая руки. — Ты так пошёл… Гм… Постой, братец… А я этак! Лладно-с… увидим-с… Но левая рука знала, чего хочет правая, и скоро сам Шмахин потерял счёт в руках и запутался. — Илюшка! — крикнул он. Вошел высокий, худой малый в потёртом, засаленном сюртуке и в рваных сапогах с барскими голенищами. — Ты что там делаешь? — спросил барин. — Ничего-с… на сундуке сижу… — Поди в шашки партию сыграем! Садись! — Что вы-с?..— ухмылялся Илюшка.— Нешто можно-с?.. — Поди, болван! садись! — Ничего, мы постоим-с… — Говорят — садись, ну, и садись! Ты думаешь, мне приятно, ежели ты будешь дубиной торчать? Илюшка нерешительно и продолжая ухмыляться сел на край стула и застенчиво замигал глазами. — Ходи! Илюшка подумал и сделал мизинцем первый ход. — Вы так пошли…— задумался Шмахин, прикрывая рукой подбородок.— Так-с… Ну, а я этак! Ходи, тля! Илюшка сделал другой ход. — Тэк-с… Понимаем, куда ты, харя, лезешь… Понимаем… Как, однако, от тебя луком воняет! Ты этак, а я… этак! Игра затянулась… Шмахину повезло на первых же порах… он брал шашку за шашкой и лез уже в дамки, но соображать и вникать в игру мешала ему одна неотступная мысль… «Приятно вести борьбу и победить человека равного,— думал он,— человека, который в общественном смысле стоит с тобой на одной точке… А какой мне интерес Илюшку побеждать? Победишь его или не победишь — один чёрт: никакого удовольствия… О, взял шашку и улыбается! Приятно барина обыгрывать! Ещё бы! Луком воняет, а небось рад старшему напакостить!» — Пошёл вон! — крикнул Шмахин. — Чево-с? — Пошёл вон!! — крикнул Шмахин, багровея.— Расселся тут, тварь этакая! Илюшка выронил из рук шашку, удивлённо поглядел на барина и, пятясь назад, вышел из гостиной. Шмахин взглянул на часы: было только без десяти семь… До ужина и до ночи оставалось ещё часов пять… В окна застучали крупные дождевые капли… В саду хрипло и тоскливо промычала чёрная корова, а шум бегущей реки был так же монотонен и меланхоличен, как и час тому назад. Шмахин махнул рукой и, толкаясь о дверные косяки, поплёлся без всякой цели в свой кабинет. «Боже мой! — думал он.— Другие, ежели скучно, выпиливают, спиритизмом занимаются, мужиков касторкой лечат, дневники пишут, а один я такой несчастный, что у меня нет никакого таланта… Ну, что мне сейчас делать? Что? Председатель я земской управы, почётный мировой судья, сельский хозяин и… всё-таки не найду, чем убить время… Разве почитать что-нибудь?» Шмахин подошёл к этажерке, заваленной книжным хламом. Тут были всевозможные судебные указатели, путеводители, растрёпанный, но не обрезанный ещё журнал «Садоводство», поваренная книга, проповеди, старые журналы… Шмахин нерешительно потянул к себе нумер «Современника» 1859 года и начал его перелистывать… — «Дворянское гнездо»… Чьё это? Ага! Тургенева! Читал… Помню… Забыл, в чём тут дело, стало быть, ещё раз можно почитать… Тургенев отлично пишет… мда… Шмахин разлёгся на софе и стал читать… И его тоскующая душа нашла успокоение в великом писателе. Через десять минут в кабинет вошёл на цыпочках Илюшка, подложил под голову барина подушку и снял с его груди раскрытую книгу… Барин храпел… 1885 |
Безнадёжный
Автор
