Станция Сухая Канава дремала в сугробах. В депо вяло пересвистывались паровозы. В железнодорожном посёлке тёк мутный и спокойный зимний денёк. Всё, что здесь доступно оку (как говорится), В это-то время к железнодорожной лавке и подполз, как тать, плюгавый воз, таинственно закутанный в брезент. На брезенте сидела личность в тулупе, и означенная личность, подъехав к лавке, загадочно подмигнула. Двух скучных людей, торчащих у дверей, вдруг ударило припадком. Первый нырнул в карман, и звон серебра огласил окрестности. Второй заплясал на месте и захрипел: — Ванька, не будь сволочью, дай рупь шестьдесят две!.. — Отпрыгни от меня моментально! — ответил Ванька, с треском отпер дверь лавки и пропал в ней. Личность, доставившая воз, сладострастно засмеялась и молвила: — Соскучились, ребятишки? Из лавки выскочил некий в грязном фартуке и завыл: — Что ты, чёрт тебя возьми, по главной улице припёрся? Огородами не мог объехать? — Агародами… Там сугробы,— начала личность огрызаться и не кончила. Мимо неё проскочил гражданин без шапки и с пустыми бутылками в руке. С победоносным криком: «Номер первый — ура!!!»,— он влип в дверях во второго гражданина в фартуке, каковой гражданин ему отвесил: — Что б ты сдох! Ну, куда тебя несёт? Вторым номером встанешь! Успеешь! Фаддей — первый, он дежурил два дня. Номер третий летел в это время по дороге к лавке и, бухая кулаками во все окошки, кричал: — Братцы, очищенное привезли!.. Калитки захлопали. Четвёртый номер вынырнул из ворот и брызнул к лавке, на ходу застёгивая подтяжки. Пятым номером вдавился в лавку мастер Лукьян, опередив на пол корпуса местного дьякона (шестой номер). Седьмым пришла в красивом финише жена Сидорова, восьмым — сам Сидоров, девятым, Пелагеин племянник, бросивший на пять саженей десятого — помощника начальника станции Колочука, показавшего 32 версты в час, одиннадцатым — неизвестный в старой красноармейской шапке, а двенадцатого личность в фартуке высадила за дверь, рявкнув: — Организуй на улице!
Посёлок оказался и люден, и оживлён. Вокруг лавки было черным-черно. Растерянная старушонка с бутылкой из-под постного масла бросалась с фланга на организованную очередь повторными атаками. — Анафемы! Мне ваша водка не нужна, мяса к обеду дайте взять! — кричала она, как кавалерийская труба. — Какое тут мясо! — отвечала очередь.— Вон старушку с мясом! — Плюнь, Пахомовна,— говорил женский голос из оврага,— теперь ничего не сделаешь! Теперича, пока водку не разберут… — Глаз, глаз выдушите, куда ж ты прёшь! — В очередь! — Выкиньте этого, в шапке, он сбоку залез! — Сам ты мерзавец! — Товарищи, будьте сознательны! — Ох, не хватит… — Попрошу не толкаться, я — начальник станции! — Насчёт водки — я сам начальник! — Алкоголик ты, а не начальник!
Дверь ежесекундно открывалась, из неё выжимался некий с счастливым лицом и двумя бутылками, а второго снаружи вжимало с бутылками пустыми. Трое в фартуках, вытирая пот, таскали из ящиков с гнёздами бутылки с сургучными головками, принимали деньги. — Две бутылочки. — Три двадцать четыре! — вопил фартук,— что кроме? — Сельдей четыре штуки… — Сельдей нету! — Колбасы полтора фунта… — Вася, колбаса осталась? — Вышла! — Колбасы уже нет, вышла! — Так что ж есть? — Сыр русско-швейцарский, сыр голландский… — Давай русско-голландского полфунта… — Тридцать две копейки? Три пятьдесят шесть! Сдачи сорок четыре копейки! Следующий! — Две бутылочки… — Какую закусочку? — Какую хочешь. Истомилась моя душенька… — Ничего, кроме зубного порошка, не имеется. — Давай зубного порошка две коробки! — Не желаю я вашего ситца! — Без закуски не выдаём. — Ты что ж, очумел, какая же ситец закуска? — Как желаете… — Чтоб ты на том свете ситцем закусывал! — Попрошу не ругаться! — Я не ругаюсь, я только к тому, что свиньи вы! Нельзя же, нельзя ж, в самом деле, народ ситцем кормить! — Товарищ, не задерживайте! Двести пятнадцатый номер получил две бутылки и фунт синьки, двести шестнадцатый — две бутылки и флакон одеколону, двести семнадцатый — две бутылки и пять фунтов чёрного хлеба, двести восемнадцатый — две бутылки и два куска туалетного мыла «Аромат девы», двести девятнадцатый — две и фунт стеариновых свечей, двести двадцатый — две и носки, да двести двадцать первый получил шиш. Фартуки вдруг радостно охнули и закричали: — Вся! После этого на окне выскочила надпись «Очищенного вина нет», и толпа на улице ответила тихим стоном…
Вечером тихо лежали сугробы, а на станции мигал фонарь. Светились окна домишек, и шла по разъезженной улице какая-то фигура и тихо пела, покачиваясь: Всё, что здесь доступно оку, 18 декабря 1925 г. |
«Вода жизни»
Автор
