Глава VIII
История в совхозеПоложительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в Смоленской хотя бы губернии. Лето 1928 года было, как известно, отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным урожаем… Яблоки в бывшем имении Шереметевых зрели… леса зеленели, желтизной квадратов лежали поля… Человек-то лучше становился на лоне природы. И не так уже неприятен показался бы Александр Семёнович, как в городе. И куртки противной на нём не было. Лицо его медно загорело, ситцевая расстёгнутая рубашка показывала грудь, поросшую густейшим чёрным волосом, на ногах были парусиновые штаны. И глаза его успокоились и подобрели. Александр Семёнович оживлённо сбежал с крыльца с колоннадой, на коей была прибита вывеска под звездой: «Совхоз «Красный луч», и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привёзшему три чёрные камеры под охраной. Весь день Александр Семёнович хлопотал со своими помощниками, устанавливая камеры в бывшем зимнем саду — оранжерее Шереметевых… К вечеру всё было готово. Под стеклянным потолком загорелся белый матовый шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приехавший с камерами, пощёлкав и повертев блестящие винты, зажёг на асбестовом полу в чёрных ящиках красный таинственный луч. Александр Семёнович хлопотал, сам влезал на лестницу, проверяя провода. На следующий день вернулся со станции тот же полугрузовичок и выплюнул три ящика великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенной ярлыками и белыми по чёрному фону надписями: «Vorsicht: eier!!»
«Осторожно: яйца!!» — Что же так мало прислали? — удивился Александр Семёнович, однако тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца. Распаковывание происходило всё в той же оранжерее, и принимали в нём участие: сам Александр Семёнович, его необыкновенной толщины жена Маня, кривой бывший садовник бывших Шереметевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа, охранитель, обречённый на житьё в совхозе, и уборщица Дуня. Это не Москва, и всё здесь носило более простой, семейный и дружественный характер. Александр Семёнович распоряжался, любовно посматривая на ящики, выглядевшие таким солидным компактным подарком под нежным закатным светом верхних стёкол оранжереи. Охранитель, винтовка которого мирно дремала у дверей, клещами взламывал скрепы и металлические обшивки. Стоял треск… Сыпалась пыль. Александр Семёнович, шлёпая сандалиями, суетился возле ящиков. — Вы потише, пожалуйста,— говорил он охранителю.— Осторожнее. Что ж вы не видите — яйца?.. — Ничего,— хрипел уездный воин, буравя,— сейчас… Тр-р-р… и сыпалась пыль. Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной крышкой был слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой стружек, затем опилки, и в них замелькали белые головки яиц. — Заграничной упаковочки,— любовно говорил Александр Семёнович, роясь в опилках,— это вам не то что у нас. Маня, осторожнее, ты их побьёшь. — Ты, Александр Семёнович, сдурел,— отвечала жена,— какое золото, подумаешь. Что я, никогда яиц не видала? Ой!.. Какие большие! — Заграница,— говорил Александр Семёнович, выкладывая яйца на деревянный стол,— разве это наши мужицкие яйца… Все, вероятно, брамапутры, чёрт их возьми! немецкие… — Известное дело,— подтверждал охранитель, любуясь яйцами. — Только не понимаю, чего они грязные,— говорил задумчиво Александр Семёнович…— Маня, ты присматривай. Пускай дальше выгружают, а я иду на телефон. И Александр Семёнович отправился на телефон в контору совхоза через двор. Вечером в кабинете зоологического института затрещал телефон. Профессор Персиков взъерошил волосы и подошёл к аппарату. — Ну? — спросил он. — С вами сейчас будет говорить провинция,— тихо с шипением отозвалась трубка женским голосом. — Ну. Слушаю,— брезгливо спросил Персиков в чёрный рот телефона… В том что-то щёлкало, а затем дальний, мужской голос сказал в ухо встревоженно: — Мыть ли яйца, профессор? — Что такое? Что? Что вы спрашиваете? — раздражился Персиков,— откуда говорят? — Из Никольского, Смоленской губернии,— ответила трубка. — Ничего не понимаю. Никакого Никольского не знаю. Кто это? — Рокк,— сурово сказала трубка. — Какой Рокк? Ах да… это вы… так вы что спрашиваете? — Мыть ли их?.. прислали из-за границы мне партию курьих яиц… — Ну? — …А они в грязюке в какой-то… — Что-то вы путаете… Как они могут быть в «грязюке», как вы выражаетесь? Ну, конечно, может быть, немного… помёт присох… или что-нибудь ещё… — Так не мыть? — Конечно, не нужно… Вы что, хотите уже заряжать яйцами камеры? — Заряжаю. Да,— ответила трубка. — Гм,— хмыкнул Персиков. — Пока,— цокнула трубка и стихла. — «Пока»,— с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову,— как вам нравится этот тип, Пётр Степанович? Иванов рассмеялся. — Это он? Воображаю, что он там напечёт из этих яиц. — Д… д… д…— заговорил Персиков злобно,— вы вообразите, Пётр Степанович… ну, прекрасно… очень возможно, что на дейтероплазму куриного яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму голых. Очень возможно, что куры у него вылупятся. Но ведь ни вы, ни я не можем сказать, какие это куры будут… может быть, они ни к чёрту не годные куры. Может быть, они подохнут через два дня. Может быть, их есть нельзя! А разве я поручусь, что они будут стоять на ногах. Может быть, у них кости ломкие.— Персиков вошёл в азарт и махал ладонью и загибал пальцы. — Совершенно верно,— согласился Иванов. — Вы можете поручиться, Пётр Степанович, что они дадут поколение? Может быть, этот тип выведет стерильных кур. Догонит их до величины собаки, а потомства от них жди потом до второго пришествия. — Нельзя поручиться,— согласился Иванов. — И какая развязность,— расстраивал сам себя Персиков,— бойкость какая-то! И ведь заметьте, что этого прохвоста мне же поручено инструктировать.— Персиков указал на бумагу, доставленную Рокком (она валялась на экспериментальном столе) — …а как я его буду, этого невежду, инструктировать, когда я сам по этому вопросу ничего сказать не могу. — А отказаться нельзя было? — спросил Иванов. Персиков побагровел, взял бумагу и показал её Иванову. Тот прочел её и иронически усмехнулся. — М-да…— сказал он многозначительно. — И ведь заметьте… Я своего заказа жду два месяца, и о нём ни слуху ни духу. А этому моментально и яйца прислали и вообще всякое содействие… — Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьич. И просто кончится тем, что вернут вам камеры. — Да если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают. — Да вот это скверно. У меня всё готово. — Вы скафандры получили? — Да, сегодня. Персиков несколько успокоился и оживился. — Угу… я думаю, мы так сделаем. Двери операционной можно будет наглухо закрыть, а окно мы откроем… — Конечно,— согласился Иванов. — Три шлема? — Три. Да. — Ну вот-с… Вы, стало быть, я и кого-нибудь из студентов можно назвать. Дадим ему третий шлем. — Гринмута можно. — Это который у вас сейчас над саламандрами работает?.. Гм… он ничего… хотя, позвольте, весной он не мог сказать, как устроен плавательный пузырь у голозубых,— злопамятно добавил Персиков. — Нет, он ничего… Он хороший студент,— заступился Иванов. — Придётся уж не поспать одну ночь,— продолжал Персиков,— только вот что, Пётр Степанович, вы проверьте газ, а то чёрт их знает, эти доброхимы ихние. Пришлют какой-нибудь гадости. — Нет, нет,— и Иванов замахал руками,— вчера я уже пробовал. Нужно отдать им справедливость, Владимир Ипатьич, превосходный газ. — Вы на ком пробовали? — На обыкновенных жабах. Пустишь струйку — мгновенно умирают. Да, Владимир Ипатьич, мы ещё так сделаем. Вы напишете отношение в Гепеу, чтобы вам прислали электрический револьвер. — Да я не умею с ним обращаться… — Я на себя беру,— ответил Иванов,— мы на Клязьме из него стреляли, шутки ради… там один гепеур рядом со мной жил… Замечательная штука. И просто чрезвычайно… Бьёт бесшумно, шагов на сто и наповал. Мы в ворон стреляли… По-моему, даже и газа не нужно. — Гм… это остроумная идея… Очень,— Персиков пошёл в угол, взял трубку и квакнул… — Дайте-ка мне эту, как её… Лубянку… Дни стояли жаркие до чрезвычайности. Над полями видно было ясно, как переливался прозрачный, жирный зной. А ночи чудные, обманчивые, зелёные. Луна светила и такую красоту навела на бывшее имение Шереметевых, что её невозможно выразить. Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам — косяком лунный столб, а половина бездонная тьма. В пятнах луны можно было свободно читать «Известия», за исключением шахматного отдела, набранного мелкой нонпарелью. Но в такие ночи никто «Известия», понятное дело, не читал… Дуня, уборщица, оказалась в роще за совхозом, и там же оказался, вследствие совпадения, рыжеусый шофёр потрёпанного совхозного полугрузовичка. Что они там делали — неизвестно. Приютились они в непрочной тени вяза, прямо на разостланном кожаном пальто шофёра. В кухне горела лампочка, там ужинали два огородника, а мадам Рокк в белом капоте сидела на колонной веранде и мечтала, глядя на красавицу луну. В десять часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке, расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными нежными звуками флейты. Выразить немыслимо, до чего они были уместны над рощами и бывшими колоннами Шереметевского дворца. Хрупкая Лиза из «Пиковой Дамы» смешала в дуэте свой голос с голосом страстной Полины и унеслась в лунную высь, как видение старого и всё-таки бесконечно милого, до слёз очаровывающего режима. Угасают… Угасают…— свистала, переливая и вздыхая, флейта. Замерли рощи, и Дуня, гибельная, как лесная русалка, слушала, приложив щёку к жёсткой, рыжей и мужественной щеке шофёра. — А хорошо дудит, сукин сын,— сказал шофёр, обнимая Дуню за талию мужественной рукой. Играл на флейте сам заведующий совхозом Александр Семёнович Рокк, и играл, нужно отдать ему справедливость, превосходно. Дело в том, что некогда флейта была специальностью Александра Семёновича. Вплоть до 1917 года он служил в известном концертном ансамбле маэстро Петухова, ежевечерне оглашающем стройными звуками фойе уютного кинематографа «Волшебные грёзы» в городе Одессе. Но великий 1917 год, переломивший карьеру многих людей, и Александра Семёновича повёл по новым путям. Он покинул «Волшебные грёзы» и пыльный звёздный сатин в фойе и бросился в открытое море войны и революции, сменив флейту на губительный маузер. Его долго швыряло по волнам, неоднократно выплёскивая то в Крыму, то в Москве, то в Туркестане, то даже во Владивостоке. Нужна была именно революция, чтобы вполне выявить Александра Семёновича. Выяснилось, что этот человек положительно велик, и, конечно, не в фойе «Грёз» ему сидеть. Не вдаваясь в долгие подробности, скажем, что последний 1927-й и начало 28-го года застали Александра Семёновича в Туркестане, где он, во-первых, редактировал огромную политико-литературную газету, а засим, как местный член высшей коммунально-хозяйственной комиссии, прославился своими изумительными работами по орошению Туркестанского края. В 1928 году Рокк прибыл в Москву и получил вполне заслуженный отдых. Высшая комиссия той организации, билет которой с честью носил в кармане провинциально-старомодный человек, оценила его и назначила ему должность спокойную и почётную. Увы! Увы! На горе республике кипучий мозг Александра Семёновича не потух, в Москве Рокк столкнулся с изобретением Персикова, и в номерах на Тверской «Красный Париж» родилась у Александра Семёновича идея, как при помощи луча Персикова возродить в течение месяца кур в республике. Кремль принял Александра Семёновича, Кремль согласился с ним, и Рокк пришёл с плотной бумагой к чудаку зоологу. Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шёл к концу, как вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени. Именно в Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли вдруг невыносимый лай, который постепенно перешёл в общий мучительнейший вой. Вой, разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион голосов концерт лягушек на прудах. Всё это было так жутко, что показалось даже на мгновение, будто померкла таинственная колдовская ночь. Александр Семёнович оставил флейту и вышел на веранду. — Маня. Ты слышишь? Вот проклятые собаки… Чего они, как ты думаешь, разбесились? — Откуда я знаю? — ответила Маня, глядя на луну. — Знаешь, Манечка, пойдём посмотрим на яички,— предложил Александр Семёнович. — Ей-богу, Александр Семёнович, ты совсем помешался со своими яйцами и курами. Отдохни ты немножко! — Нет, Манечка, пойдём. В оранжерее горел яркий шар. Пришла и Дуня с горящим лицом и блистающими глазами. Александр Семёнович нежно открыл контрольные стекла, и все стали поглядывать внутрь камер. На белом асбестовом полу лежали правильными рядами испещрённые пятнами ярко-красные яйца, в камерах было беззвучно… а шар вверху в 15 000 свечей тихо шипел… — Эх, выведу я цыпляток! — с энтузиазмом говорил Александр Семёнович, заглядывая то сбоку в контрольные прорезы, то сверху, через широкие вентиляционные отверстия,— вот увидите… Что? Не выведу? — А вы знаете, Александр Семёнович,— сказала Дуня, улыбаясь,— мужики в Концовке говорили, что вы антихрист. Говорят, что ваши яйца дьявольские. Грех машиной выводить. Убить вас хотели. Александр Семёнович вздрогнул и повернулся к жене. Лицо его пожелтело. — Ну, что вы скажете? Вот народ! Ну что вы сделаете с таким народом? А? Манечка, надо будет им собрание сделать… Завтра вызову из уезда работников. Я им сам скажу речь. Надо будет вообще тут поработать… А то это медвежий какой-то угол… — Темнота,— молвил охранитель, расположившийся на своей шинели у двери оранжереи. Следующий день ознаменовался страннейшими и необъяснимыми происшествиями. Утром, при первом же блеске солнца, рощи, которые приветствовали обычно светило неумолчным и мощным стрекотанием птиц, встретили его полным безмолвием. Это было замечено решительно всеми. Словно пред грозой. Но никакой грозы и в помине не было. Разговоры в совхозе приняли странный и двусмысленный для Александра Семёновича оттенок и в особенности потому, что со слов дяди, по прозвищу Козий Зоб, известного смутьяна и мудреца из Концовки, стало известно, что якобы все птицы собрались в косяки и на рассвете убрались куда-то из Шереметева вон, на север, что было просто глупо. Александр Семёнович очень расстроился и целый день потратил на то, чтобы созвониться с комитетом в Грачёвке. Оттуда обещали Александру Семёновичу прислать дня через два ораторов на две темы — международное положение и вопрос о Доброкуре. Вечер тоже был не без сюрпризов. Если утром умолкли рощи, показав вполне ясно, как подозрительно-неприятна тишина среди деревьев, если в полдень убрались куда-то воробьи с совхозовского двора, то к вечеру умолк пруд в Шереметеве. Это было поистине изумительно, ибо всем в окрестностях на сорок вёрст было превосходно известно знаменитое стрекотание шереметевских лягушек. А теперь они словно вымерли. С пруда не доносилось ни одного голоса, и беззвучно стояла осока. Нужно признаться, что Александр Семёнович окончательно расстроился. Об этих происшествиях начали толковать и толковать самым неприятным образом, то есть за спиной Александра Семёновича. — Действительно это странно,— сказал за обедом Александр Семёнович жене,— я не могу понять, зачем этим птицам понадобилось улетать? — Откуда я знаю? — ответила Маня.— Может быть, от твоего луча? — Ну ты, Маня, обыкновеннейшая дура,— ответил Александр Семёнович, бросив ложку,— ты — как мужики. При чём здесь луч? — А я не знаю. Оставь меня в покое. Вечером произошёл третий сюрприз — опять взвыли собаки в Концовке, и ведь как! Над лунными полями стоял непрерывный стон, злобные тоскливые стенания. Вознаградил себя несколько Александр Семёнович ещё сюрпризом, но уже приятным, а именно в оранжерее. В камерах начал слышаться беспрерывный стук в красных яйцах. Токи… токи… токи… токи… стучало то в одном, то в другом, то в третьем яйце. Стук в яйцах был триумфальным стуком для Александра Семёновича. Тотчас были забыты странные происшествия в роще и на пруду. Сошлись все в оранжерее: и Маня, и Дуня, и сторож, и охранитель, оставивший винтовку у двери. — Ну что? Что вы скажете? — победоносно спрашивал Александр Семёнович, все с любопытством наклоняли уши к дверцам первой камеры,— это они клювами стучат, цыплятки,— продолжал, сияя, Александр Семёнович.— Не выведу цыпляток, скажете? Нет, дорогие мои.— И от избытка чувств он похлопал охранителя по плечу.— Выведу таких, что вы ахнете. Теперь мне в оба смотреть,— строго добавил он.— Чуть только начнут вылупливаться, сейчас же мне дать знать. — Хорошо,— хором ответили сторож, Дуня и охранитель. Таки… таки… таки… закипало то в одном, то в другом яйце первой камеры. Действительно, картина на глазах нарождающейся новой жизни в тонкой отсвечивающей кожуре была настолько интересна, что всё общество ещё долго просидело на опрокинутых пустых ящиках, глядя, как в загадочном мерцающем свете созревали малиновые яйца. Разошлись спать довольно поздно, когда над совхозом и окрестностями разлилась зеленоватая ночь. Была она загадочна и даже, можно сказать, страшна, вероятно, потому, что нарушал её полное молчание то и дело начинающийся беспричинный тоскливейший и ноющий вой собак в Концовке. Чего бесились проклятые псы — совершенно неизвестно. Наутро Александра Семёновича ожидала неприятность. Охранитель был крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, что не спал, но ничего не заметил. — Непонятное дело,— уверял охранитель,— я тут непричинен, товарищ Рокк. — Спасибо вам, и от души благодарен,— распекал его Александр Семёнович,— что вы, товарищ, думаете? Вас зачем приставили? Смотреть. Так вы мне и скажите, куда они делись? Ведь вылупились они? Значит, удрали. Значит, вы дверь оставили открытой да и ушли себе сами. Чтоб были мне цыплята! — Некуда мне ходить. Что я, своего дела не знаю,— обиделся наконец воин,— что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк! — Куда ж они подевались? — Да я почём знаю,— взбесился наконец воин,— что я, их укараулю разве? Я зачем приставлен? Смотреть, чтобы камеры никто не упёр, я и исполняю свою должность. Вот вам камеры. А ловить ваших цыплят я не обязан по закону. Кто его знает, какие у вас цыплята вылупятся, может, их на велосипеде не догонишь! Александр Семёнович несколько осёкся, побурчал ещё что-то и впал в состояние изумления. Дело-то на самом деле было странное. В первой камере, которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся у самого основания луча, оказались взломанными. И одно из них даже откатилось в сторону. Скорлупа валялась на асбестовом полу, в луче. — Чёрт их знает,— бормотал Александр Семёнович,— окна заперты, не через крышу же они улетели! Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном переплёте крыши было несколько широких дыр. — Что вы, Александр Семёнович,— крайне удивилась Дуня,— станут вам цыплята летать. Они тут где-нибудь… цып… цып… цып…— начала она кричать и заглядывать в углы оранжереи, где стояли пыльные цветочные вазоны, какие-то доски и хлам. Но никакие цыплята нигде не отзывались. Весь состав служащих часа два бегал по двору совхоза, разыскивая проворных цыплят, и нигде ничего не нашёл. День прошёл крайне возбуждённо. Караул камер был увеличен ещё сторожем, и тому был дан строжайший приказ: каждые четверть часа заглядывать в окна камер и, чуть что, звать Александра Семёновича. Охранитель сидел насупившись у дверей, держа винтовку между колен. Александр Семёнович совершенно захлопотался и только во втором часу дня пообедал. После обеда он поспал часок в Прохладной тени на бывшей оттоманке Шереметева, напился совхозовского сухарного кваса, сходил в оранжерею и убедился, что теперь там всё в полном порядке. Старик сторож лежал животом на рогоже и, мигая, смотрел в контрольное стекло первой камеры. Охранитель бодрствовал, не уходя от дверей: Но были и новости: яйца в третьей камере, заряженные позже всех, начали как-то причмокивать и цокать, как будто внутри их кто-то всхлипывал. — Ух, зреют,— сказал Александр Семёнович,— вот это зреют, теперь вижу. Видал? — отнёсся он к сторожу… — Да, дело замечательное,— ответил тот, качая головой и совершенно двусмысленным тоном. Александр Семёнович посидел немного у камер, но при нём никто не вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы никуда не уходит, а только пройдёт на пруд выкупаться и, чтобы его, в случае чего, немедленно вызвали. Он сбегал во дворец в спальню, где стояли две узкие пружинные кровати со скомканным бельём и на полу была навалена груда зелёных яблоков и горы проса, приготовленного для будущих выводков, вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой и флейту, с тем чтобы на досуге поиграть над водною гладью. Он бодро выбежал из дворца, пересёк двор совхоза и по ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шёл Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой. Небо изливало зной сквозь ивы, и тело ныло и просилось в воду. На правой руке у Рокка началась заросль лопухов, в которую он, проходя, плюнул. И тотчас в глубине разлапистой путаницы послышалось шуршание, как будто кто-то поволок бревно. Почувствовав мимолётное неприятное сосание в сердце, Александр Семёнович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два дня не отзывался никакими звуками. Шуршание смолкло, поверх лопухов мелькнула привлекательно гладь пруда и серая крыша купаленки. Несколько стрекоз мотнулись перед Александром Семёновичем. Он уже хотел повернуть к деревянным мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился и к нему присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло и пар из паровоза. Александр Семёнович насторожился и стал всматриваться в глухую стену сорной заросли. — Александр Семёнович,— прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и белая её кофточка мелькнула, скрылась, но опять мелькнула в малиннике.— Подожди, я тоже пойду купаться. Жена спешила к пруду, но Александр Семёнович ничего ей не ответил, весь приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало подниматься из их чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые пятна, как показалось Александру Семёновичу, усеивали бревно. Оно начало вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало низенькую корявую иву… Затем верх бревна надломился, немного склонился, и над Александром Семёновичем оказалось что-то напоминающее по высоте электрический московский столб. Но только это что-то было раза в три толще столба и гораздо красивее его, благодаря чешуйчатой татуировке. Ничего ещё не понимая, но уже холодея, Александр Семёнович глянул на верх ужасного столба, и сердце в нём на несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на солнце сквозь летние штаны. На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена и украшена жёлтым круглым пятном по оливковому фону. Лишённые век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и не мигая смотрели на Александра Семёновича. Тот, покрытый липким потом, произнёс четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями. — Что это за шутки… Затем ему вспомнилось, что факиры… да… да… Индия… плетёная корзинка и картинка… Заклинают. Голова вновь взвилась, и стало выходить и туловище. Александр Семёнович поднёс флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь, вальс из «Евгения Онегина». Глаза в зелени тотчас же загорелись непримиримою ненавистью к этой опере. — Что ты, одурел, что играешь на жаре? — послышался весёлый голос Мани, и где-то краем глаза справа уловил Александр Семёнович белое пятно. Затем истошный визг пронизал весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс запрыгал как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперёд, глаза её покинули Александра Семёновича, отпустив его душу на покаяние. Змея приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина, выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс кончился. Змея махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была белая кофточка на дороге. Рокк видел совершенно отчётливо: Маня стала жёлто-белой и её длинные волосы, как проволочные, поднялись на пол-аршина над головой. Змея на глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что вздёрнула её на аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост её взмёл смерч, и стала Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как лопались её кости. Высоко над землёй взметнулась голова Мани, нежно прижавшись к змеиной щеке. Изо рта у Мани плеснуло кровью, выскочила сломанная рука, и из-под ногтей брызнули фонтанчики крови. Затем змея, вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и стала налезать на неё, как перчатка на палец. От змеи во все стороны било такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смёл его с дороги в едкой пыли. Вот тут-то Рокк и поседел. Сначала левая и потом правая половина его чёрной, как сапог, головы покрылась серебром. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и, ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким рёвом, бросился бежать… Читать дальше: «Роковые яйца. Глава IX» |
