Кондуктор и член императорской фамилии

Кондуктора совершенно ошалели.

Бумага была глянцевитая, плотная, казённая, пришедшая из центра, и на бумаге было напечатано:

«Буде встретишь кого-либо из членов профсоюза железнодорожников, приветствуй его вежливым наклонением головы и словами: «Здравствуйте, товарищ». Можно прибавить и фамилию, если таковая известна.

А буде появится член императорской фамилии, то приветствовать его отданием чести согласно формы № 85 и словами: «Здравия желаю, ваше императорское высочество!» А ежели это окажется, сверх всяких ожиданий, и сам государь император, то слово «высочество» заменяется словом «величество».

Получив эту бумагу, Хвостиков пришёл домой и от огорчения сразу заснул. И лишь только заснул, оказался на перроне станции. И пришёл поезд.

«Красивый поезд,— подумал Хвостиков.— Кто бы это такой, желал бы я знать, мог приехать в этом поезде?»

И лишь только он это подумал, зеркальные стёкла засверкали электричеством, двери растворились, и вышел из синего вагона государь император. На голове у него лихо сидела сияющая корона, а на плечах — белый с хвостиками горностай. Сверкающая орденами свита, шлёпая шпорами, высыпалась следом.

«Что же это такое, братцы?» — подумал Хвостиков и оцепенел.

— Ба! Кого я вижу? — сказал государь император прямо в упор Хвостикову.— Если глаза меня не обманывают, это бывший мой верноподданный, а ныне товарищ кондуктор Хвостиков? Здравствуй, дражайший!

— Караул… Здравия желаю… засыпался… ваше… пропал, и с детками… императорское величество,— совершенно синими губами ответил Хвостиков.

— Что ж ты какой-то кислый, Хвостиков? — спросил государь император.

— Смотри веселей, сволочь, когда разговариваешь! — шепнул сзади свитский голос.

Хвостиков попытался изобразить на лице веселье. И оно вышло у него странным образом. Рот скривился направо, и сам собой закрылся левый глаз.

— Ну, как же ты поживаешь, милый Хвостиков? — осведомился государь император.

— Покорнейше благодарим,— беззвучно ответил полумёртвый Хвостиков.

— Всё ли в порядке? — продолжал беседу государь император.— Как касса взаимопомощи поживает? Общие собрания?

— Всё благополучно,— отрапортовал Хвостиков.

— В партию ещё не записался? — спросил император.

— Никак нет.

— Ну а всё-таки сочувствуешь ведь? — осведомился государь император и при этом улыбнулся так, что у Хвостикова по спине прошёл мороз, градусов на 5.

— Отвечай, не заикаясь, к-каналья,— посоветовал сзади голос.

— Я немножко,— ответил Хвостиков,— самую малость…

— Ага, малость. А скажи, пожалуйста, дорогой Хвостиков, чей это портрет у тебя на грудях?

— Это… Это до некоторой степени т. Каменев,— ответил Хвостиков и прикрыл Каменева ладошкой.

— Тэк-с,— сказал государь император,— очень приятно. Но вот что, багажные верёвки у вас есть?

— Как же,— ответил Хвостиков, чувствуя холод в желудке.

— Так вот: взять этого сукиного сына и повесить его на багажной верёвке на тормозе,— распорядился государь император.

— За что же, товарищ император? — спросил Хвостиков, и в голове у него всё перевернулось кверху ногами.

— А вот за это самое,— бодро ответил государь император,— за профсоюз, за «Вставай, проклятьем заклеймённый», за кассу взаимопомощи, за «Весь мир насилья мы разроем», за портрет, за «до основанья, а затем»… и за тому подобное прочее. Взять его!

— У меня жена и малые детки, ваше товарищество,— ответил Хвостиков.

— Об детках и о жене не беспокойся,— успокоил его государь император.— И жену повесим, и деток. Чувствует моё сердце, и по твоей физиономии я вижу, что детки у тебя — пионеры. Ведь пионеры?

— Пи…— ответил Хвостиков, как телефонная трубка.

Затем десять рук схватили Хвостикова.

— Спасите! — закричал Хвостиков, как зарезанный.

И проснулся.

В холодном поту.

27 февраля 1925 г.