С натуры В Доме Союзов, в Колонном зале — гроб с телом Ильича. Круглые сутки — день и ночь — на площади огромные толпы людей, которые, строясь в ряды, бесконечными лентами, теряющимися в соседних улицах и переулках, вливаются в Колонный зал. Это рабочая Москва идёт поклониться праху великого Ильича. Стрела на огненных часах дрогнула и стала на пяти. Потом неуклонно пошла дальше, потому что часы никогда не останавливаются. Как всегда, с пяти начали садиться на Москву сумерки. Мороз лютый. На площадь к белому дому стал входить эскадрон. — Эй, эгей, со стрелки, со стрелки! Стрелочник вертелся на перекрёстке со своей вечной штангой в руках, в боярской шубе, с серебряными усами. Трамваи со скрежетом ломились в толпу. Машины зажгли фонари и выли. — Эй, берегись!! Эскадрон вошёл с хрустом. Шлемы были наглухо застёгнуты, а лошади одеты инеем. В морозном дыму завертелись огни, трамвайные стёкла. На линии из земли родилась мгновенно чёрная очередь. Люди бежали, бежали в разные концы, но увидели всадников, поняли, что сейчас пустят. Раз, два, три… сто, тысяча!.. — Со стрелки-то уйдите! — Трамвай!! Берегись! Машина стрелой — берегись! — К порядочку, товарищи, к порядочку. Эй, куда? — Братики, Христа ради, поставьте в очередь проститься. Проститься! — Опоздала, тётка. Тёт-ка! Ку-да-а? — В очередь! В очередь! — Батюшки, по Дмитровке-то хвост ушёл! — Куда ж деться-то мне, головушке горькой? Сквозь землю, што ль, провалиться? Запрыгал салоп, заметался, а кони милицейские гигантские так и лезут. Куда ж бедной бабе деваться. Провались, баба… Кепи красные, кони танцуют. Змеёй, тысячей звеньев идёт хвост к Параскеве Пятнице, молчит, но идёт, идёт! Ах, быстро попадём! — Голубчики, никого, не пущайте без очереди! — Порядочек, граждане. — Все помрём… — Думай мозгом, что говоришь. Ты помер, скажем, к примеру, какая разница. Какая разница, ответь мне, гражданин? — Не обижайте! — Не обижаю, а внушить хочу. Помер великий человек, поэтому помолчи. Помолчи минутку, сообрази в голове происшедшее. — Куды?! Эгей-й!! Эй! Эй! — Рота, стой!! Ближе, ближе, ближе… Хруст, хруст. Стоп. Хруст… Хруст… Стоп… Двери. Голубчики родные, река течёт! — По три в ряд, товарищи. — Вверх! Вверх! Огней, огней-то! Караулы каменные вдоль стен. Стены белые, на стенах огни кустами. Родилась на стрелке Охотного река и течёт, попирая красный ковёр. — Тише ты. Тш… Шапки сняли, идут? Нет, не идут, не идут. Это не идут, братишки, а плывёт река в миллион. На ковре ложится снег. И в море белого света протекает река. * * *Лежит в гробу на красном постаменте человек. Он жёлт восковой желтизной, а бугры лба его лысой головы круты. Он молчит, но лицо его мудро, важно и спокойно. Он мёртвый. Серый пиджак на нём, на сером красное пятно — орден Знамени. Знамёна на стенах белого зала в шашку — чёрные, красные, чёрные, красные. Гигантский орден — сияющая розетка в кустах огня, а в середине её лежит на постаменте, обречённый смертью на вечное молчание человек. Как словом своим на слова и дела подвинул бессмертные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караулы и реку идущих на последнее прощание людей. Молчит караул, приставив винтовки к ноге, и молча течёт река. Всё ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам жёлтых пустынь земного шара, там, где некогда, ещё при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда. * * *Уходит, уходит река. Белые залы, красный ковёр, огни. Стоят красноармейцы, смотрят сурово. — Лиза, не плачь. Не плачь… Лиза… — Воды, воды дайте ей! — Санитара пропустите, товарищи! — Мороз. Мороз. Накройтесь, накройтесь, братишки. На дворе лютый мороз. — Батюшки? Откуда ж зайтить-то?! — Нельзя здесь! — Порядочек, граждане! — Только выход. Только выход. — Товарищ дорогой, да ведь миллион стоит на Дмитровке! Не дождусь я, замёрзну. Пустите? А? — Не могу,— очередь! Огни из машины на ходу бьют взрывами. Ударят в лицо — погаснет. — Эй! Эгей! Берегись! Берегись! Машина раздавит. Берегись! Горят огненные часы. 27 января 1924 г. |
Часы жизни и смерти
Автор
