Жёлтая журналистика

Розовый молодой человек

I

Сам он розовый, пиджак на нём серый, галстук красный, а пресса, в которой он работает — жёлтая.

О себе он говорит всегда искренно и веско:

— Я выколачиваю деньжишки на бульваре, чтобы его черти побрали!

— На каком бульваре?

— Газетка наша бульварная. Не понимаю, как публика читает такую мерзость?..

— А что?

— Да ведь её, газетку эту, составляют каторжники. Вы не верите? Ей-богу. Любой сотрудник способен на шантаж, воровство, а если вы гарантируете ему безопасность, то и на убийство. Редактор мошенник.

— Да, ну?

— Без сомнения.

— Зачем же вы там работаете?

— Работа лёгкая. Пиши о чём хочешь, измышляй, что угодно, и получай деньжишки. Ей-богу.

Я недоверчиво спросил:

— Неужели, можно измыслить, что угодно?

— Уверяю вас. Ну, что вы, например, хотите, чтобы завтра было о вас в газете?

Я рассмеялся.

— Напишите, что я очень люблю устриц.

— Хорошо. Устрицы, так устрицы.

На другой день я прочёл, к своему удивлению, в газете, в которой работал розовый молодой человек, следующее:

АНКЕТА

Являются ли устрицы полезным блюдом?

———————

В виду свирепствующей теперь эпидемии холеры, мы занялись вопросом: не вредны ли в этом смысле устрицы? С этим вопросом мы и обратились к

ДОКТОРУ КОПЫТОВУ.

— Видите ли,— сказал симпатичный медик,— в сущности, устрицы являются полезным питательным блюдом, но, конечно, неумеренное их употребление может повести к нежелательным последствиям.

Спрошенная по этому же поводу популярная певица

И. О. СМЯТКИНА

сказала следующее:

— Не знаю. Я не ем устриц. Несколько раз меня хотели приучить к ним, но увы — бесплодно.

И. О. засмеялась.

После поездки в Мариенбад И. О. очень поправилась и выглядит прекрасно.

— Ну, как за границей? — спросили мы. Она улыбнулась.

— Да, ничего.

Третьим, к кому мы обратились с интересовавшим нас вопросом, был

РЕДАКТОР САТИРИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА г. Аверченко.

— Устрицы? — воскликнул г. Аверченко.— Я очень люблю их. Едва ли они могут быть вредными. Конечно, я говорю о свежих устрицах.

— Ну, как цензура… прижимает? — спросили мы редактора.

Он усмехнулся.

— Ещё как!

II

При встрече со мной, розовый молодой человек засмеялся, пожал мне руку и спросил:

— Читали?

— Однако! Неужели, вы беседовали по этому вопросу и с доктором Копытовым, и с певицей Смяткиной?

— Ребёнок! Доктор живёт на Васильевском острове, а дача Смяткиной в Новой Деревне. Одни извозчики стоили бы мне два рубля.

— А… как же вы?..

— Да ничего. Сам. Им же лучше. Всё-таки, реклама. И я своё заработал. Спасибо вам за устрицы. Хотите ещё что-нибудь сделаем?

— Нет, благодарю вас. А скажите,— спросил я,— вы с действительными происшествиями тоже так делаете?

— Нет… Там нужно быть лично. Вы свободны сейчас?

— Да. А что?

— Тут один человечек застрелился. Я поеду взглянуть — хотите со мной?

— Гм… Пожалуй.

Мы поехали.

Застрелившийся «человечек» лежал на столе, но я интересовался не им, а розовым молодым человеком…

К нам вышла женщина средних лет с ввалившимися глазами и смертельно бледным лицом.

— А, здравствуйте… Позвольте представиться: сотрудник петербургских газет. А это, так — мой знакомый. Очень приятно! Ну, как поживаете?

Женщина вынула платок из кармана и, отвернувшись, прошептала:

— Как видите. Единственный сын был. Вся надежда! Да не выдержало молодое сердце…

— Гм… Действительно… Бывает… Записочку оставил?

— Мне… письмо… «дорогой маме»…

— Так, так. Можно полюбопытствовать?

— На что?

— На письмецо. Я отдам потом.

— Что вы! Это моя самая святая теперь вещь…

— Самая святая? Ага!

Молодой человек вынул записную книжку и отметил:

«Самая святая,— сказала нам мать».

— Благодарю вас. Ещё вопросик: когда вы вбежали в комнату — застали сынка в агонии, или как?

Мать закрыла лицо руками.

— Мёртвый уже был.

— Значит, агонии уже не застали? Экая жалость? А какая система?

— Чего?

— Револьвера.

— Не заметила я. Не до того было…

— Да, скажите, гм… вам, конечно, очень жалко покойника?

— Сына-то?!!

— Да, да… сына… конечно. Я это понимаю. Ну, а скажите: у вас всё-таки осталось ещё немного детей?

Я вскочил и схватил за руку розового молодого человека.

— Пойдём отсюда!

— Сейчас, сейчас. А позвольте полюбопытствовать, сударыня: а кухарка не видела агонии вашего сынка?

— Извините… мне тяжело говорить об этом…

— А-а… спасибо. Гм!.. Делает вам честь…

Он положил на колено записную книжку и отметил:

— «Мать убита горем. Тяжёлые воспоминания. Система неизвестна».

— Ещё вопросик: вы очень удивились, в первый момент, когда застали его лежащим на полу, вместо постели?

Я схватил его за руку и потащил.

III

В тот же вечер он повёз меня в театр на премьеру пьесы, о которой ему предстояло дать рецензию… Когда мы приехали — только что кончился четвёртый акт и оставался пятый.

— Посмотрим пятый? — спросил я.

— Не стоит. С кем это вы раскланялись?

— Знакомый. А что?

— Спросите его, как пьеса?

Я подошёл к знакомому и вступил с ним в разговор.

Тут же, в фойе в одном шаге от нас стал розовый молодой человек и, с видом скучающего ротозея, принялся рассматривать витрину с портретами актёров.

— Пьеса? Как вам сказать… Пьеса из тех, которые принято называть «сценичными». Фабула бессодержательна, но автор опытен и это его спасает. И сюжет стар! Акробаты благотворительности — об этом ещё писал Григорович. Декорации хорошие, а постановка неважная… Очень интересна была в роли Евгении — Баранская. Остальные так себе. Положим, по первому спектаклю нельзя судить…

Со стороны фотографической витрины до меня донёсся шёпот:

— Спросите: вызывали ли автора?

— А автора вызывали? — спросил я.

— Он не был в театре. Нездоров, что ли. Простуда, кажется.

Розовый молодой человек неожиданно обернулся ко мне и сказал:

— Ну, я поеду. Ещё в редакцию нужно успеть. Прощайте.

———————

На другое утро в той же самой газете, где была анкета об устрицах, я прочёл рецензию о новой пьесе:

«Ещё популярный писатель Григорович касался наболевшего вопроса об „акробатах благотворительности“, этих фальшивых исковерканных ложью и ханжеством людях. Ту же тему положил в основание пьесы и автор „Сливок общества“. Правда, сюжет не нов, но сценическая опытность и знание театральных вкусов публики спасли на этот раз произведение автора. Разыграна была пьеса, за исключением г-жи Баранской, давшей цельный искренний образ,— очень, как говорится, „так себе“. Хотя все старались, не исключая и суфлёра. Впрочем, по первому спектаклю нельзя судить… Постановка нам не понравилась. Что это сделалось с режиссёром Агеевым? Спасли положение декорации, действительно, прекрасные и сделанные с большим вкусом. Публика пыталась вызывать автора, но — увы — его в театре не было. Тяжёлая форма гастрита приковала талантливого автора „Сливок“ к постели. Ах, уж этот петербургский климат!»

1914