Я и мой дядя

Один знакомый спросил меня:

— Скажите, Двуутробников, у вас есть здесь в Петербурге какие-нибудь родственники?

— Нет,— сказал я.— Никаких.

— Может быть, однофамильцы?

— Нет. Моя фамилия очень редкая. Пожалуй, единственная.

— А я вчера, проходя по Николаевской улице, видел на парадных дверях карточку: «Илья Капитонович Двуутробников».

— Капитонович?.. Гм… И мой отец тоже был «Капитонович».

— У вас был дядя?

— Был… давно-давно. Да куда-то потом исчез.

— Так поздравляю вас! Это, наверно, и есть ваш дядя. А дядя, живущий на хорошей улице и имеющий на дверях медную карточку — это чудесный материал для будущего наследства!

Глаза мои заблистали.

— Я хочу к дяде! — вскричал я.

— …Да и не только наследство… богатые дяди любят даже при жизни делать племянникам кое-какие подарочки.

— Я хочу к дяде! — закричал я, обуреваемый новым, неизведанным мною, чувством.— Я сегодня же хочу видеть милого дядю.

— Не забудьте же,— сказал знакомый, прощаясь со мной,— что это я сообщил вам о дяде. Если возьмёте у него малую толику — поделитесь со мной.

— К дя-яде!! — ревел я, приплясывая.

* * *

Я написал такое письмо:

«Милый дядюшка! Это пишет вам ваш дорогой племянник Марк Двуутробников, живший доселе в одиночестве без родственного участия, попечения и ласки. О, как тяжело, незабвенный дядюшка… Зайду к вам сегодня вечерком. В чаянии быть вам полезным

Ваш Марк».

Вечером я звонил к дядюшке.

Дверь открыл мне какой-то старик в рваном пёстром халате, подпоясанный верёвкой с громадным толстым узлом на животе.

— Кого вам? — подозрительно спросил он.

— А что, братец…— спросил я,— дядюшка мой Илья Капитоныч принимает?

Старик, шлёпая стоптанными калошами, отошёл в угол пустой комнаты, опустился на подоконник и сморщил лицо.

— Принимает?! Где мне принимать. Я и лекарство-то перестал принимать, потому что в доме ни шиша нет, а мошенники-аптекаря в долг не отпускают.

— Это, значит, вы и есть мой дядя? — строго спросил я.

— Я! А то кто же. Спасибо, что вспомнил племянничек. Авось хоть он поддержит чем-нибудь бедного больного, разорённого дядьку. Знаешь, братец, не приди ты — я уже не знаю, чтобы мне и делать, форменный ты, брат, якорь спасения.

Идя к дядюшке, я втайне считал его якорем спасения. Теперь два якоря спасения стояли друг против друга и смущённо переглядывались…

Якорь спасения, который помоложе, вздохнул и подумал:

— Не влопался ли я в скверную историю? Не сядет ли этот оборванный дядюшка мне на шею? Не придётся ли мне его содержать? Не проиграл ли я на этом деле?

А старший якорь спасения переминался с ноги на ногу, тёр переносье, с надеждой заглядывал мне в глаза.

— Какой же ты молоденький!.. Какой раскрасавчик? Как пышно одет? Небось тысяч шесть в год зарабатываешь?..

Старая развалина имела хороший нюх: я действительно зарабатывал в год шесть тысяч.

— Дядюшка! — воскликнул я, утирая кулаком слезу.— Дядюшка! Знаете ли вы, что это платье — единственное, что у меня есть. Вы живёте по сравнению со мной богачом!.. А я… даже собственного угла не имею… Живёшь просто из милости у приятелей: сегодня у одного, завтра у другого.

Заложив руки назад, я поспешно перевернул бриллиантовое кольцо камнем внутрь и потом, помахивая сжатым кулаком, энергично продолжал:

— Дядюшка! Знаете ли вы, что мне по три дня не приходилось есть горячей пищи?! Чай, колбаса, французская булка — таково было моё неприхотливое меню.

Глаза дяди засверкали:

— Как?! У тебя есть чай, колбаса и булки и ты… жалуешься?! О милый… Если бы ты угостил меня подобным обедом — я, кажется, насытился бы на месяц. О, боже! Свежая варёная колбаса… чуть-чуть с чесночком. Французская булка похрустывает на зубах… Чай ароматно и приветливо испускает тёплый пар… Ложечка тихо позвякивает в стакане, размешивая сахар.

Я чувствовал, что гибну, что кто-то схватил меня за горло и хочет ограбить.

— Дядюшка! — отчаянно воскликнул я.— У меня даже нет ложечки! Я размешиваю чай ручкой зубной щётки!

— О?! — недоверчиво прищурился дядя.— У тебя есть даже зубная щетка? Решительно ты прожигаешь жизнь! Зубная щетка… Когда ты, милый, придёшь ко мне ещё раз, захвати её с собою… Давно не видел я зубной щётки… Хоть перед смертью поглядеть…

Я с отвращением посмотрел на этого мизерного человечка и угрюмо спросил:

— Значит, вам тоже неважно живётся?

— Мне? Если ты, милый, не позаботишься обо мне — я скоро умру от голодухи и лишений… Раньше у меня была одна знакомая кухарка с верхней площадки, которая снабжала меня объедками и огрызками с барского стола за то, что я читал ей Евангелие. Но теперь Евангелие дочитано — и я лишился кухаркиной поддержки.

— Чем же вы питаетесь? — спросил я, нервно прохаживаясь по пустой неприветливой комнате.

Шаркая калошами, он подошёл ко мне ближе и шепнул:

— Животными.

— Какими?

— Преимущественно крысами. У нас тут много развелось этих грызунов. Я ставлю ловушку и потом жарю пойманных крыс. Они по вкусу чуть-чуть напоминают молодую баранину и только немного отдают свечным салом. Если ты, дорогой мой, заглянешь ко мне ещё раз, я угощу тебя горяченьким…

— Спасибо, дядюшка,— с горечью возразил я.— Но едва ли мне придётся ещё раз воспользоваться вашим гостеприимством.

— А что? — с беспокойством спросил дядя.

— Дело в том, что это платье, в сущности, не моё, дядюшка. Я давеча прихвастнул. Это платье взято на прокат у приятеля… Я вернусь к нему сейчас, возвращу платье — и положение моё делается в прямом смысле безвыходное.

У нищего старика, в сущности, была добрая душа… На лице его выразилось живейшее сочувствие.

— Эге! Дела твои действительно плохи… Нельзя ли этому помочь? Я вчера утащил, признаться, у швейцара ковёрчик, который был разостлан на площадке… Нельзя ли тебе соорудить из него своими средствами тёплый костюмчик? Только уж ты тогда, являясь ко мне, молнией проносись мимо швейцара. А то — узнает своё добро — беды не оберёшься. Хе-хе!..

Я сделал кислое лицо.

— Тоже… придумали! Кто же шьёт из цветных ковров платье?! Да и кто шить-то будет?

— Ничего, брат. Можно, как-нибудь… Иглы, правда, у меня нет, но зато есть припрятанная про запас парочка-другая рыбьих костей. А то, хочешь, я тебе свой пальмерстончик уступлю.¹ Ходи в пальмерстончике.

Я оглядел отвратительные лохмотья, облекавшие его тощее тело, и решительно сказал:

— Нет! Не надо. Я не хочу лишать вас последнего. Не судьба нам, значит, встречаться. Прощайте, бедный, дорогой дядюшка.

— Куда же ты? Посиди ещё.

— Да на чём тут, чёрт возьми, сидеть,— досадливо вскричал я.— Когда даже стульев нет.

— А ты… на подоконнике…— робко предложил дядя.— Или я тебе газетку на полу постелю, посидим ещё, поболтаем о том о сём.

— Благодарю вас!! — бешено вскричал я.— От вас пышет гостеприимством! Усядемся мы на рваных газетах, займёмся шитьём пальмерсточника из старых рыбьих костей и краденых «ковёрчиков», а потом, подкрепив силы парой жареных крыс, разойдёмся весёлые и довольные друг другом. Нет-с, дядюшка! Я к такой жизни не привык-с!

— Конечно,— с обидой в голосе прошептал дядя.— Где нам! Вы привыкли на стульях сидеть, чаи с колбасами распивать, зубными щёточками жизнь свою украшать… Где нам…

Я почувствовал, что обидел старика.

— Ну чего там, дядя, бросьте. Не стоит. Только вот что: объясните мне одну дьявольскую загадку.

Дядя побледнел и съёжился.

— Что такое?

— Почему у вас медная дощечка прибита? Почему квартира ваша на втором этаже? Что у вас в следующих комнатах?

— О милый! Это целая история… Квартира эта принадлежит моему другу, торговцу стеклом и фаянсовой посудой. Однажды дела его испортились… ему грозила продажа с аукциона товаров, полное разорение… Тогда он ночью свёз самый ценный товар в эту квартиру, сложил до поправления дел, а мне разрешил из милости жить в первых двух комнатах. В остальные я и не захожу.

— Гм… Ну, прощайте, дядя… Свидимся ли, бог весть.

— Куда же ты?

— Я думаю, мне пора! Кстати, который теперь может быть час?

* * *

Машинальным движением старик засунул руку за пазуху своей отвратительной хламиды, вынул массивные золотые часы и сказал:

— Шесть.

— Дядюшка! У вас золотые часы!!

С юношеской неосторожностью я всплеснул руками — и бриллиант сверкнул на моем пальце.

Хитрый старик заметил это и, сунув за пазуху часы, с усмешкой сказал:

— Убей меня, если я поверю, что это тысячное кольцо одолжил тебе тот же приятель!

Я потыкал пальцем в грудь старика и многозначительно сказал:

— Часы. Золотые.

— Золотые? Ха-ха,— визгливым, фальшивым смешком раскатился дядя.— Нового золота, брат! Шесть с полтиной — в лучшие времена были куплены. Их теперь и за рубль не продашь.

— Э, чёрррт!..— вне себя зарычал я.— Вы всё ещё ломаетесь?.. Так докажу же я вам, что юность порывистее, откровеннее и честнее старости! Вот… и вот! И вот! И вот!!

Я снял кольцо, вынул золотой портсигар, часы, бумажник, в котором было около сотни рублей, тонкий батистовый платок — и всё это лихорадочно расшвырял по подоконнику.

— Вот вам колбаса! Вот булки! Вот вам моя нищета и злосчастье! Перехитрил ты меня, старая лисица! А дома ещё есть фрак, два сюртука, бриллиантовая булавка и запонки.

Мы обернулись друг к другу и долго пронзительно смотрели один на другого.

— Ага…— сказал, лукаво хихикнув, старикашка.— Вот это другое дело.

Он развязал верёвку на животе, стянул свой халатик и с отвращением отбросил его в угол.

— Долго пришлось мне рыться на чердаке, пока подвернулась под руку эта подходящая дрянь.

Под халатом у него был чёрный суконный жилет и элегантный бархатный пиджак.

— Адольф! — заорал он во всё горло.— Вели Ильюшке подавать обед!! Ты не откажешься, надеюсь, пообедать со мной?

— Крысами? — насмешливо прищурился я.

— Но ведь и не колбасой,— возразил дядя.— У меня повар не из последних.

Он взял меня под руку, потащил в столовую, но на пути остановился и с силой хлопнул меня по плечу.

— А ведь получишь ты после меня наследство, каналья! Чувствую я это.

— А то как же,— хладнокровно улыбнулся я.— Конечно получу. Ведь я ваш настоящий, неподдельный племянник.

— Выдержки у тебя не хватает…— упрекнул он.

— Я ж ещё молодой!

Дядька визгливо захохотал.

1912

1. …я тебе свой пальмерстончик уступлю. — Пальмерстон — верхнее мужское и женское платье с застёжкой сверху донизу (от имени английского государственного деятеля Генри Пальмерстона, 1784–1865).