Тысяча первая история о замерзающем мальчике

Был вечер кануна Рождества.

Холод всё усиливался, и ветер дул грубыми бессистемными порывами, морозя нос, щёки и всё, что беззаботный прохожий беззаботно выставлял наружу…

А наверху, над крышами многоэтажных домов, ветер совсем сбесился: он выл, прыгал с крыши на крышу, забирался в дымовые трубы и с новой силой обрушивался вниз.

Беллетрист Вздохов и художник Полторакин бодро шагали по покрытому снегом тротуару, закутанные в тёплые шубы.

Оба спешили на ёлку, устроенную издателем газеты, Сидяевым, оба предвкушали тёплую гостиную, сверкающую ёлку, щебетание детей и тихий смех девушек.

А мороз крепчал.

— Ужасно трудно писать рождественские рассказы,— пробормотал, отвечая сам на какие-то свои мысли, Вздохов.— Пишешь, пишешь — и обязательно или в банальщину ударишься, или таких ужасов накрутишь, что и самому стыдно…

Он приостановился и обернулся к впадине неосвещённого, полузанесённого липким снегом, подъезда.

— Гляди-ка! Что это там?

Приятели приблизились к подъезду и разглядели у дверей чью-то маленькую скорчившуюся фигурку.

— Что это он там?

— Эй, мальчик, как тебя! Что ты тут делаешь?

Тихий плач был им ответом.

Потом лохмотья зашевелились, показалась скрючившаяся от холода красная ручонка, и заплаканное худое лицо мальчика лет девяти обернулось к ним.

— Хол… ло… дддно,— стуча зубами, сказал малютка.

— Экие у него лохмотья,— сочувственно прошептал Полторакин.

Вздохов с задумчивым выражением лица склонился над мальчиком. Внимательно осмотрел его…

— Полторакин! У нас сегодня какой день-то?

— Сочельник.

— Та-ак. Значить, вечер перед Рождеством?

— Очевидно.

— Так, знаешь, что это такое?

Он носком своего мехового ботика указал на скорчившуюся фигурку.

— Ну?

— Это,— торжественно сказал Вздохов,— замерзающий мальчик!

— Я думаю! Об этом не может быть двух мнений.

— Это,— торжественнее повторил Вздохов,— знаменитый замерзающий в Рождественскую ночь мальчик!! Наконец-то, я увидел тебя воочию, замерзающий мальчик!!..

Оба, наклонившись над ребёнком, внимательно его осматривали.

— Да, да! Не может быть сомнений: самый настоящий замерзающий мальчик… И по календарю — нет никакой ошибки. Календарь показывает Рождество.

— Постой, Полторакин… Взгляни-ка на окна фасада. Нет ли здесь где-нибудь зажжённой ёлки?

— Есть! Второй этаж, четвёртое, пятое и шестое окна.

Полторакин бросил взгляд на освещённые окна.

— Так. Значит, всё в порядке!

— А что в порядке?

— Замерзает у окон с ёлкой. По шаблону. Странно,— прошептал Вздохов, не слушая его.— Сколько раз читал об этих мальчиках, писал, потом даже сочинял иронический фельетон насчёт злоупотребления рождественскими мальчиками. А вижу его в первый раз.

— Ох, эти уж рождественские мальчики,— поморщился Полторакин.— Действительно, стоит только развернуть номер рождественского издания, чтобы непременно наткнуться на этого мальчика в той или другой форме.

— А теперь, в последнее время, стало даже ещё хуже,— возразил Вздохов компетентным тоном.— Теперь стали писать юморески и сатиры на увлечение рождественскими мальчиками, и смеялись эти шутники так усердно, что и этот сюжет затаскали.

— Действительно! — улыбнулся Полторакин.— Скажи мы, что нам сегодня, в вечер под Рождество, встретился замерзающий у неосвещённого подъезда мальчик — да ведь нам в глаза рассмеются.

— Вышутят.

— Замахают на нас руками!

— Пожмут плечами!!

— Назовут пошляками.

— А, действительно, какой ужас — банальщина! Ведь вот перед нами настоящий живой…

— Вернее, полуживой!

— Полуживой рождественский мальчик. «Замерзающий мальчик!» Какая в этом образе для литературно изысканного вкуса пошлость! Даже во рту кисло.

— И вот ты возьми: может быть, если бы мы были простыми мужиками или рабочими, которые даже не слыхали о рождественских рассказах,— мы бы подобрали его, обогрели, накормили и, пожалуй, ёлочку ему соорудили. На тебе, мил человек! Получай удовольствие! А завтра бы проснулся он чистенький, в тёплой постельке, и над ним бы склонилось добродушное скуластое лицо бородача-рабочего, который неуклюже пощекотал бы его грубым мозолистым пальцем.

Полторакин насмешливо взглянул на говорившего Вздохова.

— Ого! Импровизация. На тему о замерзавшем и спасённом мальчике?!

— Фу, ты! Действительно,— смущённо рассмеялся Вздохов.— «Сюжетец»! А ты знаешь — я всё могу простить человеку, но не тривиальность! Но не пошлость! Но не шаблон! Пойдём.

— Постой,— несмело остановил его Полторакин, поглядывая на забившегося в угол мальчика.— Неужели оставить его так? А, может, отвести его куда-нибудь?… Обогреть, что ли?… Покормить?… Переодеть, что ли?..

— Так, так,— поморщился Вздохов, будто кто-нибудь скрипнул гвоздём по тарелке.— Так, так… А завтра малютка проснётся в тёплой постельке, и над ним склонится твоё бородатое лицо, и указательный палец неуклюже потянется к подбородку рождественского мальчика, с целью пощекотать оный… «Сюжетец»!..

— Экий ты яд,— пожал сконфуженно плечами художник.— Ну, в таком случае, пойдём.

— То-то. Да! Так о чём я тебе говорил?

— О сюжетах же.

— Ну, вот. И имей в виду, что сюжет рассказа такая вещь, которую…

Голоса разговаривающих замолкли в отдалении. Мальчик в углу подъезда тоже замолк. Постепенно его тёмную фигуру совершенно занесло белым снегом.

И замёрз он так, совсем замёрз, не подозревая даже, что это — затасканный сюжет.

1914