Старики

I

Отнимите у человека его маленькие слабости — и он сделается страшен. Очистите его от грешков, ложных, наивных шагов, наивных шалостей, беспомощности и смешных глупостей. Сделайте это — и перед вами будет стоять не человек, а страшная, сверкающая сталью и добродетелью машина, около которой вы никогда не согреетесь и которая не задумается оттяпать вам руку, если вы сделаете ошибочное движение.

Мне часто хочется ласково обнять и прижать к своей груди человечество, но не всё. Только ту его часть, которая пьёт, лжёт, развратничает, дерётся в зависимости от настроения и пляшет, когда весело…

Именно ту смешную часть человечества люблю я, которая каждый день терзает себя за совершённые накануне глупости, горько рыдает, раскаивается и каждый день бесплодно мечтает «начать новую жизнь».

Милые вы мои…

* * *

Архитектор Макосов долго взбирался к себе на третий этаж. Взобравшись, открыл английским ключом парадную дверь, вошёл в переднюю, а затем — не снимая пальто, фуражки и калош,— в столовую.

Остановился, прислонившись к притолоке, и тяжёлым взглядом обвёл стены, стол, поглядел внимательно на самовар и, нахмурившись, сказал хлопотавшему у самовара слуге Перепелицыну:

— Отчего ты, чёрт тебя подери, не следишь за самоваром. Почему самовар потух?

Перепелицын скорбно покачал головой и сказал:

— Да он вовсе не потух…

— Молчать! — закричал Макосов.— Если я говорю: потух — значит, потух!

— Извольте посмотреть… — мягко сказал Перепелицын.

— Ах так! Значит, я лгу! Так смотри же, собачье отродье!

Макосов схватил горячий чайник и одним духом вылил его содержимое в самоварную трубу.

— Ну? Теперь что?

— Так точно. Потух самовар.

— А я что говорил?

— Что самовар потух.

— Значит, я прав был?

— Правы. Прикажете приготовить постельку?

— Ты! Ты! Пе-ре-пе-ли-ца!! Не думаешь ли ты, старое чучело, что я пьян?

— Нет, помилуйте. Вы просто устали…

— Не-ет… Ты думаешь, что я пьян?!

— Да, ей-богу, не думаю.

— Помолчи ты, ради бога!

— Слушаю.

Макосов опустился на стул, не снимая пальто и калош, положил голову на руки и задумался.

— И это называется слуга… — обиженно прошептал он.— Какая-то жалкая пародия на человека. Нос толстый, глаза маленькие. Ты некрасив, брат Перепелицын, ты чертовский некрасив — это ясно. Ведь ты меня ненавидишь — я знаю. Думаешь: нализался барин как сапожник, ноги его не держат. Врёшь ты, тварь! Я, брат, и пьяный, может быть, умнее тебя, трезвого. Почему? Тебе это, конечно, любопытно знать? А? Любопытно? Отвечай, Перепелицын!! Любопытно?

— Любопытно,— со вздохом отвечал Перепелицын.

— Оттого,— поднимая голову и торжественно в такт размахивая рукою, сказал архитектор,— что ты мужик, хам, а я барин, братец! Господин! Homo sapiens!!¹ Ага?

— Так точно. Но только теперь, скажу я вам, господа ещё спят. Девять часов утра. Я бы постельку сейчас…

— Молчи! Ты мне противен со своей примитивной хитростью дикаря. Я тебя, братец, насквозь вижу. Тебе неприятно, что барин твой говорит тебе тяжёлые истины прямо в лицо, и ты мечтаешь о том, чтобы сплавить меня спать. Ага?!

— Да по мне — хоть здесь сидите,— добродушно улыбнулся Перепелицын.— Может, чайку налить?

— Протрезвить хочешь? Хам ты, старик. Форменный мужлан. Никакой в тебе деликатности. Отвечай мне откровенно: думаешь ли ты, что я пьян?

— Вы не пьяны, а только вы устали,— деликатно сказал Перепелицын.

— Так-с… Значит, я, по-твоему, трезвый? А почему я шатаюсь? Почему от меня вином пахнет? Ты это всё прекрасно видишь! И ты лжёшь… Лжёшь своему господину, которого должен любить и почитать пуще отца. Ага! Да ты знаешь, я, может, из-за тебя и пьян. Ей-богу. Как слуга — ты ниже всякой критики. Гм… Да. Пусть моя кровь падёт на твою голову.

Перепелицын молчал. Глаза его покорно и печально смотрели в угол, а руки машинально в десятый раз перетирали чистые стаканы.

— Слуга… тоже! Должен бы, кажется, понимать, что ты чёрная кость, а я белая кость. Где же уважение? Где почтение перед высшим интеллектом. Ты меня как называешь? Павлом Егорычем? А надо говорить: ваше высокоблагородие!

— Хорошо,— сказал Перепелицын.— Теперь буду вас так звать. Может, скушаете что-нибудь?

— Убирайся! Отстань. Не люблю я тебя, знаешь ли? В тебе нет грации, нет манер, говоришь ты ужасно… А фамилия… Ха-ха-ха! Пере-пели-цын! Это, знаешь, от какого слова? Думаешь, от слова перепел? как бы не так… Дудочки-е! От слова «пе-репить-ся». Твой предок, вероятно, был пьяница, перепился однажды — так его и назвали.

— У кого разговлялись? — спросил Перепелицын, неуклюже переводя разговор.— У Ишимовых?

— Да-а, брат… Там разговлялся, где тебя, чёрта лысого, не пустят. Ты не воображай о себе много. Другой бы взял барина, отвёл бы в кровать, а ты… Господи! И выдумает же Господь такую чудовищную физиономию… Ни грации, ни манер.

— Действительно, где мне… Разве ж я не понимаю?.. Эх, господи! Так, как же… спать… пожалуете?

Перепелицын взял архитектора под локоть и отвёл бережно в спальню.

II

Спал Макосов до самого вечера. Хмель его прошёл, в голове ощущалась неприятная тяжесть и шум, а в сердце выла тихая весенняя беспричинная тоска.

Макосов надел халат и вышел в столовую. За столом сидел Перепелицын.

…Сидел, опустив голову, около опорожнённой наполовину бутылки водки. О чём-то сосредоточенно думал.

— Здравствуй, Перепелицын,— мягко сказал Макосов, делая вид, что не замечает водки и раскрошенного по всему столу кулича.— Здравствуй… Ну что, брат, разговелся?

Перепелицын молчал, повеся голову. Потом скорбно улыбнулся и проворчал:

— У других, как у людей… Ежели светлый праздник, то господа со слугами христосуются, а у нас, видите ли, не до того. Некогда. А какое-такое занятие? Лишь бы нос задрать повыше.

— Бог с тобой, Перепелицын,— улыбнулся Макосов.— Я с удовольствием с тобой похристосуюсь, поцелуюсь.

— Снизошли? — захохотал Перепелицын.— Жалуете поцелуй со своего барского плеча? Не надо мне ваших поцелуев.

— Ты… на меня сердишься?..

— Я? На вас?

В тоне Перепелицына было много самого ужасного, самого ядовитого презрения.

— Разве я имею право сердиться на вас? Ведь я ваш раб, вы купили меня и можете делать со мной, что хотите. «Высокоблагородие»… Вы можете сейчас даже голову мне отрезать — ничего вам никто за это не скажет.

Архитектор молчал, искренно огорчённый, обиженный словами Перепелицына.

— А, спрашивается, чем вы лучше меня? Тем, что вы архитектор? Накупит только разных линеечек, циркулей да красок — и малюй себе на здоровье. Денег только нет — вот беда. А заставь вас делать то, что я делаю, да вы и повернуться не сумеете. Вы… (Перепелицын облил Макосова презрительным взглядом) даже самовара не поставите! Ха-ха! Нет-с. Не сумеете.

— Если ты хочешь, Перепелицын, чаю,— я могу поставить самовар. Я сумею…

— Сидите уж лучше! Ба-арин… Почему белая кость? Кто её смотрел? А может, и у меня белая? Только людей морочат.

Макосов сидел понурившись, сгребал пальцем со стола крошки кулича и ел их.

Перепелицын сделал долгую, тяжёлую паузу.

— Конечно, я вам служить обязан, потому что вы мне платите деньги, но уважать вас — за это? Да разве уважение на деньги берётся? Не-ет, миленький. Уважение не такая музыка. Ха! Белая кость… Вот ежели человек сделает какую-нибудь такую штуку — велосипед там какой-нибудь смешной выдумает или песни играет хорошо — я его уважу. А так — что? Наш брат рабочий мастеровой человек и фундамент выкопает, и камни сложит, и крышей покроет, а потом говорят: «Кто строил дом?» — «Архитектор Макосов».— «Да не может быть?» — «Так точно».

— Ты не понимаешь, Перепелицын… Ведь я план делаю, всю постройку выдумываю,— я ведь учился для этого сколько…

Перепелицын сардонически улыбнулся.

— А косить умеете?

— Косить не умею.

— Вот вам и план. Без вашего-то плана проживут, а без хлеба у человека брюхо вспухнет, почернеет он и помрёт. Нет уж, что там разговаривать.

— Если ты хочешь спать, Перепелицын,— иди. Я сам оденусь. Мне ещё в клуб надо.

Перепелицын сжал руками голову и, нахмурившись, долго думал, чем бы ещё уязвить архитектора.

— Как ваша фамилия? — спросил он, вскидывая глаза.

Макосов кротко улыбнулся.

— Ты же знаешь, вот чудак!

— Ну? Как?

— Макосов.

— Так… значит, ваши родители макосы были!

— Что такое — макосы?

Перепелицын захохотал.

— Такие бывают… Макосы. Даром не назовут. Значит, было за что.

— Ты, голубчик, говоришь вздор.

— Конечно. Где же мне… Чёрная кость! А как сапоги починить или за газетами сбегать — тогда не чёрная кость?.. Тогда Перепелицын? Если у вас есть имя «высокоблагородие», то и у меня есть не хуже — Иван Захарыч! Вот что-с! Потрудитесь на будущее время называть меня Иван Захарыч.

— Хорошо. Ну, прощай, брат Иван Захарыч. Пойду одеваться.

— Конечно! В деревне люди от голоду дохнут, а они по клубам в карты-марты разыгрывают. Нешто вам есть до чего-нибудь дело?..

* * *

Утром на другой день солнце целым каскадом света ворвалось через полуопущенную штору в окно спальни и разбудило архитектора.

Архитектор поморщился, потянулся и позвонил.

Вошёл Перепелицын, сосредоточенный, с поджатыми губами, и остановился у кровати.

— Здравствуй, Перепелицын.

— Доброго здоровья, барин.

— Газеты купил?

— Так точно, купил.

— Какова погода, Перепелицын?

— Погода хороша, Павел Егорыч.

— А у меня чего-то голова болит, Перепелицын.

— У меня тоже, Павел Егорыч, побаливает.

— С чего бы это, Перепелицын?

— Надо думать, ревматизм. Старость подходит, Павел Егорыч.

— Ну ладно, голубчик Перепелицын. Самовар готов?

— Как же-с. Кипит… Кушайте на доброе здоровье!

Солнце брызнуло в красный ковёр на стене и рассыпалось золотыми маками.

1912

1. Homo sapiens… — Человек разумный (лат.).