Раздвоение личности

I

Встретившись утром с Натальей Сергеевной, я услышал от неё следующее:

— Забыли меня? Нечего сказать — хороши! Вероятно, новый «предмет», как говорят, кажется, военные писаря, завёлся?

— Я? Забыл вас? Тебя… Наташа?

— Тссс… Без фамильярностей! Что мы делаем сегодня вечером?

— Что угодно! Хотите, отправимся в театр?

— А что там?

— Новая пьеса «Цепи любви». Интереснейшая штучка! Сюжет новый и захватывающий: молодой граф живёт счастливо с женой, но это счастье обманчиво… Представь себе… гм… те!..— представьте, говорю я, что у этого графа есть на душе грех: любовница, которую он покинул с ребёнком и которая в один прекрасный день приезжает в дом, случайно, как гувернантка. Ребёнка она выдает за младшую сестру, граф, конечно, догадывается, в чём дело, но не может сказать, у жены какие-то странные предчувствия… Очень интересно! Масса драматических коллизий, захватывающий лиризм некоторых мест…

— Ну, поедем.

Я обещал заехать за Натальей Сергеевной к 8 часам; в тот же день около 5 часов вечера явился на обед к Марусиной.

Обедал.

— Как вы думаете,— спросила за жарким Марусина.— Хорошая эта пьеса «Цепи любви»?

— А что? — осторожно прищурился я.

— Я бы хотела сегодня посмотреть её.

— Сегодня? Хотите, лучше завтра поедем?

— Нет, именно сегодня. Только вот не знаю — интересная ли это пьеса?

— Дрянь. Страшная чепуха… Сюжет старый, как мир, и захватанный всеми горе-драматургами… Какой-то идиотский граф (конечно! Без графа подобная галиматья не обойдётся…) женился, и вот он якобы счастлив, а на самом деле у него есть старая любовница с ребёнком, которая является в дом под видом гувернантки… Очень жизненно, не правда ли? Ну и так далее… Весь этот вздор пересыпан глупыми коллизиями, неуместным лиризмом и залит целым морем одуряющей скуки.

— Ну, а я всё-таки хочу пойти.

— Автор, как мне говорили, прегорький пьяница. Вероятно, все эти дикие «Цепи» написаны в алкоголическом бреду.

— А я всё-таки пошла бы.

— Что ж, пожалуйста. Кстати, вы не подвержены грудной жабе?

— Нет. А что?

— Это удивительное помещеньице в смысле сквозняков и грудной жабы. Как будто бы архитектор именно и строил всё здание с расчётом исключительно на грудную жабу.

Мы помолчали.

— Фойе неуютное… Капельдинеры грубияны.

— Вы пойдёте со мной?

— К сожалению, я уже обещал одному человечку быть там. Но тем не менее в театре прошу разрешения побыть немного около вас.

— Что это за человечек ещё?

— Просто одна знакомая. Напросилась, ну, сами понимаете, неловко было отказать… Согласился…

— А-а… Вот как… Новая привязанность?

Я фальшиво, расхохотался.

— Вечно вы надо мной подтруниваете… Нельзя быть такой злой… Новая привязанность… Ха-ха-ха! И это говорите вы!..

— Пустите мои руки, фальшивая душа!.. Так вы не оставите меня в театре одну?..

II

Когда мы ехали в театр, Наталья Сергеевна была весела и болтлива; я молчал.

— Чего вы молчите?

— Разве я молчу?

— Да вы же не сказали ни одного слова.

— Нет, сказал… целых три: «разве я молчу»?.. А теперь даже ещё больше.

— Спасибо. Вы безумно щедры. Если так будет продолжаться, я прогоню вас от себя и буду сидеть одна.

— О, если бы ты, милая, это сделала…— подумал я, сочувственно пожимая самому себе холодную руку.

Первое действие уже началось, когда мы приехали и вошли в ложу. Пьесу я не смотрел, сидел молчаливый, бросая редкие взгляды в партер и отыскивая в рядах высокую фигуру в золотистом платье с пышными белокурыми волосами.

…Я вздрогнул. Марусина сидела в третьем ряду и, отвернувшись от сцены, упорно разглядывала в бинокль меня и мою соседку.

Я украдкой поклонился.

— Кому это вы там ещё кланяетесь? — сухо спросила Наталья Сергеевна.

— Одна знакомая.

— Какая там ещё знакомая?

— Так, деловое знакомство. Кстати, хорошо, что она здесь. Мне нужно ей слова два по делу сказать…

— Начина-ается! Какое такое ещё дело?

— Продажа мельницы. Я устраиваю тут одному помещику её мельницу на Днепре.

— Вот как? С каких это пор вы комиссионерством занялись?

— Вам не дует?

— Нет. Я спрашиваю: с каких это пор вы комиссионерством занялись?

— Миленькая,— захихикал я.— Да вы, кажется, меня ревнуете?

Она презрительно пожала плечами и замолчала.

Когда кончился акт, я поднялся и сказал:

— Вы разрешите на минутку отлучиться? Я скажу только слова два-три и вернусь.

— Пожалуйста! Можете хоть совсем не возвращаться.

— Милая! Вы… сердитесь?

— Ничего я не сержусь… За что? Я серьёзно говорю: если у вас есть такое срочное дело, которое нельзя отложить даже в театре, вы не стесняйтесь… Только едва ли вежливо оставлять женщину одну в незнакомом месте, где мужчины такие нахалы.

— Господи… но ведь вы же в ложе!

— А что ему стоит взять да перелезть из соседней ложи через барьер…

— Ну хорошо… Я останусь!

— Нет, идите, идите… Мне так неловко, что я затруднила вас, заставив сопутствовать мне…

— Фи… Стыдитесь…

С тяжёлым чувством спустился я в партер. Марусина очень обрадовалась.

— Здравствуйте ещё раз! Вы знаете, какая прелесть: около меня есть свободное место. Хотите посидеть со мной один акт?..

— Я был бы счастлив… Но там дама…

— Да? Я видела её. Недурна, только мажется, кажется, неимоверно. Впрочем… простите… вам, может быть, неприятно?..

— Нет, ничего. Кх… кх… Ну, как поживаете?

— Спасибо. Если бы я знала, что вы не можете покинуть вашу даму даже на минутку, я бы ни за что сюда не приехала. А у меня как раз жажда — пить очень хочется — только что ж… не буду вас затруднять.

— Пойдём! — грубо проворчал я.

— Нет, что уж… Потерплю…

— По-ойдём!

Я встал, взял её под руку и потащил в фойе, чувствуя на своей спине раскалённый взгляд одинокой Натальи Сергеевны…

III

— Ну, как мельница? — спросила меня Наталья Сергеевна, когда я с видом побитой собаки вполз в ложу.

— Какая вы злая! Если бы вы знали, что она говорила о вас, вы не были бы такой…

— Интересно: что она могла там сказать…— скривилась Наталья Сергеевна.

— Она нашла вас очаровательной! Будь я, говорит, мужчиной — непременно бы в неё влюбилась… Эти губы, этот цвет лица… Она уверена, что я влюблён в вас и совершенно искренно поздравляла меня с хорошим вкусом.

— Ну да… нашли красавицу! Я думаю вы наполовину выдумали.

— Ей-богу, нет. Чего мне выдумывать…

Я неожиданно замолк и глубоко задумался.

— А что если… их познакомить сегодня? Идея во всех отношениях хорошая… Можно перетащить Марусину в нашу ложу, и мне уже не придётся в антрактах носиться как угорелому из ложи в партер и обратно… Кроме того, они, вероятно, разговорятся и перестанут терзать и мучить меня своими словечками и шпильками… Кроме того, мне, конечно, предстояло провожать Наталью Сергеевну домой, а Марусина просила свезти её в ресторан,— теперь можно обеих свезти в ресторан… А после развести по домам на автомобиле… И кроме того,— о, чёрт возьми! — почему, бы им и в самом деле не подружиться? Бабы, в сущности, хорошие, сердечные, если отбросить в сторону неуместную ревность и разные женские штучки…

— Вы ей так понравились,— сказал я вслух,— что, она мне даже надоела просьбами: познакомить вас.

— Да? — открыла широко глаза Наталья Сергеевна… Ну что ж — если она приличная женщина — отчего же? Пригласите её в нашу ложу…

Скрывая радость, я встал и отправился вниз к Марусиной.

— Поздравляю вас,— сказал я.— Вы произвели на мою даму ошеломляющее впечатление… Она всё допытывалась: кто эта красавица, с которой я выходил в фойе? Утверждает, что я влюблён в вас до безумия.

— Она мне тоже нравится. У неё в глазах есть что-то симпатичное.

— Конечно, конечно! Она ко мне всё приставала, чтобы я познакомил её с вами. Просто влюблена в вас.

— Да? Я с удовольствием познакомлюсь с ней.

— Прекрасно! Какая вы милая… Пойдёмте в нашу ложу.

Она удивлённо взглянула на меня.

— Как… в нашу ложу?.. Но я думала, что она спустится сюда.

— Зачем? Будем втроём сидеть в ложе.

— После — пожалуй. Но сейчас, если ей хочется познакомиться,— пусть она сюда и придёт. Неудобно же мне тащиться в ложу к незнакомой женщине…

Я потоптался на месте и сказал:

— Ну ладно. Пойду приведу её сюда.

IV

Я не думал, что дело так осложнится: Наталья Сергеевна наотрез отказалась спуститься в партер.

— Если ей так хочется познакомиться — пусть придёт сюда.

— Да она стесняется! Говорит: ваша дама такая ослепительная, что мне даже страшно.

— Ну, а я к ней тоже не пойду!

— Обождите,— с наружной жизнерадостностью сказал я.— Одна минута — и всё будет устроено. Пустяки!

Я побежал вниз.

— Она боится показаться вам навязчивой и стесняется прийти сюда. Отчего бы вам не зайти в нашу ложу?

— Глупости! С какой, стати?.. Посидите лучше со мной этот акт… если, конечно, я вам не безразлична…

Я взглянул на нашу ложу. Женская рука делала мне оттуда какие-то знаки.

Я напряженно засмеялся.

— Ну ладно… Тогда вот что: выходите в фойе, а я приведу туда свою даму… На нейтральной, так сказать, почве!

— Это другое дело! Ну, проводите меня.

Я привёл её в фойе, посадил на диван и хотел помчаться в ложу, но был остановлен.

— Позвольте… Как же вы меня оставляете одну, в фойе. Это неудобно.

— А… как же я приведу свою даму?

— Ну… можно послать за ней кого-нибудь…

— Помилуйте, это неудобно… Она светская женщина…

Марусина сухо сказала:

— Я тоже светская женщина. Впрочем, делайте как знаете. Всё равно сегодняшний вечер уже испорчен…

Через минуту я уже был в ложе.

— Хотите прогуляться в фойе? — простодушно спросил я.

— Надо было предложить это раньше,— сумрачно проворчала Наталья Сергеевна.— Впрочем, пойдём…

Я привел её в фойе, сделал полкруга, наткнулся, как будто нечаянно, на сидевшую на диване Марусину и воскликнул:

— Вот как кстати! Позвольте, господа, познакомить вас: Наталья Сергеевна Боровитина — Елена Ивановна Марусина.

Дамы подали друг другу руки, а я, усталый, в изнеможении, опёрся о косяк двери и затих…

— Нравится вам пьеса? — спросила Марусина.

— Не особенно. А вам?

— Так себе. Длинноватая…

«Слава богу,— подумал я.— Наладилась, завертелась мельница!»

Вслух попросил:

— Разрешите мне, пожалуйста, пойти в буфет, выкурить папиросу.

— А кто же… отведёт меня на место?

— Не желаете ли в нашу ложу сесть? — любезно предложила Наталья Сергеевна.

— Молодец баба! — подумал я.— Умница. Недаром я тебя так люблю…

— Спасибо… Если вас не стеснит…

Я потихоньку убежал в курительную.

V

Шёл последний акт…

— Куда бы нам, mesdames, отправиться после спектакля поужинать? — несмело предложил я.

— К Контану,— сказала Марусина.

— Если вы, дорогая Елена Ивановна, ничего не имеете — я бы предложила Донона. Там лучше кормят.

— О, мне всё равно. Только у Контана прекрасный оркестр. Я предлагаю к Контану.

— К Контану так к Контану. Только я так привыкла к Донону… Отправимся лучше туда.

— Хорошо. Можно к Донону. Только Контан, по-моему, лучше. Если ехать — так к Контану.

В это время кончился спектакль.

— Я раздевалась внизу,— сказала Марусина.— Не проводите ли вы меня?

— А как же я? — спросила Наталья Сергеевна.— Впрочем, конечно, если вам удобнее проводить Елену Ивановну…

— Нет, что вы,— сказал я с нервной дрожью в голосе.

— Мне всё равно.

— Всё равно? — тонко улыбнулась Марусина.— Тогда, конечно, принесите раньше платье Натальи Сергеевны. Не беспокойтесь… Я сама отыщу своё…

— Я не допущу этого! — горячо воскликнул я.— Я сейчас провожу вас вниз…

— Кажется, уже поздно,— мило улыбнулась Наталья Сергеевна.— В ресторан не стоит ехать. Не правда ли? Я поеду домой. Надеюсь, вы меня проводите, милый друг?.. Вы меня так часто сегодня покидали, что теперь, надеюсь, не покинете.

Я растянул лицо в беззаботную улыбку и весело сказал:

— Сейчас! Сейчас всё это будет сделано. Не беспокойтесь! Одну минутку… Только одна минутка — и готово.

Я оставил их в ложе вдвоём. Выбежал… Отыскал свободного капельдинера, сунул ему в руку пять рублей и сказал:

— Пойди в ложу номер третий. Там две барыни. Скажи им, что я сейчас шёл по коридору, а меня схватили два агента сыскной полиции и, несмотря на сопротивление, куда-то потащили. Вырази надежду, что это недоразумение, которое дня через три разъяснится, что меня, вероятно, смешали с кем-то другим. Не забудь сказать, что я очень сопротивлялся, отбивался…

Отыскав своё пальто, я оделся и уехал.

Сидел весь вечер в скромном ресторанчике, попивая вино,— и никогда мне не было так хорошо, тихо, светло и радостно…

Вообще, я люблю одиночество.

1912