Один город…

I

Считается признаком дурного тона писать о частной жизни лиц, которые ещё живы и благополучно существуют на белом свете.

То же самое можно применить и к городам.

Мне бы очень не хотелось поставить в неловкое положение тот небольшой городок, о котором я собираюсь написать. Именно потому, что он ещё жив, здоров и ему будет больно читать о себе такие вещи.

Поэтому я полагаю: самое лучшее — не называть его имени. Жители сами догадаются, что речь идёт об их городе, и им будет стыдно. Если же жители других городов, которых я не имел в виду, примут всё на свой счёт, я нисколько не буду смущён… Пусть! На воре шапка горит.

В том городе, о котором я хочу писать и который не назову ни за какие коврижки, мне нужно было пробыть всего один день.

Подъезжая к нему, я лениво поинтересовался у соседа по месту в вагоне: что из себя, в сущности, представляет этот город?

— Скверный городишко… Мог бы быть красивым и интересным, но городская дума сделала из него чёрт знает что…

— А почему?

Сосед ехидно подмигнул мне:

— Покрали деньги.

— Кто покрал?

— Да члены думы. А первый вор — городской голова… Такого вора, как ихний городской голова, и свет не производил! Не только все деньги из кассы покрал, но даже самую кассу на куски разломал и домой к себе свёз.

— А чего же ихняя полиция смотрит?

— Ихняя полиция? Ха-ха!.. Ихняя полиция… В этом городе такая полиция, что с живого и мёртвого взятки дерёт…

— Ну уж и с мёртвого…— усомнился я.

— А ей-богу. Собираются родственники хоронить покойника, а их сейчас за шиворот: «Стой — куда? Хоронить? А разрешение от департамента торговли и мануфактур имеешь?» — «Нет».— «Ну, вот видишь… Давай десять рублей поспектакльного сбору — тогда волоки». И дают.

— Ну, это вы, кажется, слишком…

— Нет, не слишком! Не слишком… С жидов взяли всё, что можно было взять. Теперь русских стали ловить. Поймают: «Ты жид?» — «Нет, не жид!» — «Нет, жид».— «Сколько?» — «Десять».— «Подавись!» Всего и разговору.

— Но как же при таких порядках могут существовать жители?

Он опять ехидно подмигнул мне.

— Жители? А вот увидите.

В этот момент поезд подошёл к городку, имени которого я упорно не хочу называть… Так как вещей у меня с собой почти не было, я решил до ближайшей гостиницы дойти пешком. Взял ручной сак и пошёл.

II

Впереди меня шёл человек простоватой наружности и вёл энергичную беседу с бабой в платке.

— Да ты говори толком — сколько хочешь?

— Да двадцать же рублей! Слепой, что ли? Чистое золото.

— Мало что чистое! Небось украла — дёшево досталось! У меня только десятка и есть — хочешь за десятку?

Я приблизился.

— Да вот спросим у барина,— сказал простоватый человек.— Нешто за краденую вещь можно столько просить?

Баба подозрительно оглянулась на меня и спрятала золотые часы под платок.

Простоватый человек дружелюбно нагнулся ко мне и шепнул:

— Дура баба! А не хотелось бы вещицу выпускать… Часы рублей двести стоют, а она двадцать просит. Десятки только у меня и не хватает… Эх, жалость! — И сказал бабе громко: — Так не отдашь за десять? Ну и шут с тобой.

Он махнул рукой и отошёл. А я, оставшись с бабой, решил купить дешёвые часы.

— Вот что, сударыня,— сказал я.— Если эти часы действительно ваши и если вы считаете для себя возможным отдать за такую цену…

Я вынул бумажник…

Какой-то человек, видом похожий на дворника, спешно приближался к нам, размахивая руками и крича:

— Постойте! Обождите, господин!.. Вы, верно, приезжий?

— Приезжий,— робко отвечал я.

— Оно и видно. Ах ты, старая ведьма! Пошла вон, пока я тебя в участок не отправил! Ну и жульё же, прости господи!..

Старая баба запахнулась в платок и испуганно убежала, а мой новый знакомый сострадательно посмотрел на меня и сказал:

— Эх вы! Вот бы и влопались, если бы купили часики. Ведь они медные.

— А как же тот человек сам хотел купить…

— Да он её муж. Вместе работают, по уговору. О-о… Тут нужно держать ухо востро!

Я горячо поблагодарил своего спасителя, а он добродушно махнул рукой и сказал:

— Ну чего там!.. Вы где думаете остановиться?

— Я… ещё не знаю.

— У нас во дворе хорошая гостиница. Чисто и безопасно. А в других гостиницах — не только обворуют, а ещё и придушить могут.

Я затрясся от ужаса и ещё раз пожал руку моему новому знакомому.

— Пойдём, я вас провожу.

Когда мы вошли в арку под воротами, с нами столкнулся солидный, изящный господин в цилиндре.

Он перевёл взгляд с моего провожатого на меня и с неподдельным ужасом всплеснул руками:

— Боже мой! Боже мой! Послушайте, господин… На одну минутку…

Он схватил меня за руку и отвёл в тёмный угол.

— Извините, что я так… не будучи представленным… Вы, конечно, приезжий? Я это вижу. Скажите — не приглашал ли вас этот человек в его «гостиницу» и не сулил ли он вам разных благ?

— Да… А что?

— Мой долг, долг порядочного человека, предупредить вас: знаете ли вы, что вас хотели затащить в гнуснейший притон и, напоив, обобрать, избить и выбросить? О, я такие сцены наблюдал неоднократно!.. И всегда при участии этого негодяя, который вас поджидает у ворот.

— Господи! — застонал я.— Какой ужас! Кому же после этого верить?..

— Совершенно верно. Для приезжего человека — здесь прямо гибель. Всякая гостиница — клоака…

— Ах! Но что же мне делать?

— Если бы моё предложение не показалось вам назойливым… я пригласил бы вас к себе. У меня семейная квартира… Правда, нет той роскоши, как в гостиницах, но моя жена хорошая хозяйка…

— Я не знаю,— горячо воскликнул я, хватая его руку,— чем и отблагодарить вас за такую любезность к почти незнакомому человеку. Спасибо!

— О, не стоит благодарить,— полусмущённо-полусмеясь, покачал головой мой спаситель.— Интеллигентный человек должен помогать интеллигентному человеку. Это как масоны… Не правда ли?

Мы зашагали по улице, и я, чувствуя искреннюю признательность к этому господину, взял его под руку.

На углу двух улиц к нам приблизился молодой, бледный человек в жокейской шапочке, упёрся руками в бока и сказал, обращаясь к моему спутнику:

— Здравствуй, карточный шулер Арефьев! Здравствуй, мерзавец Арефьев, обыгравший меня в своём притоне. Что я вижу? Ты поймал приезжего и тянешь его на буксире в свою шулерскую компанию, которую ты выдаёшь за своё семейство… По-прежнему ли ты, Арефьев, торгуешь своей любовницей, выдавая её за жену, и по-прежнему ли ловишь доверчивых простачков вроде этого? Ха-ха-ха!

И бледный человек разразился саркастическим хохотом. Мой спаситель выдернул свою руку из моей и принялся улепётывать вдоль по улице, сопровождаемый свистом и улюлюканьем бледного человека.

— Ах мерзавец…— прошептал он, когда господин в цилиндре скрылся из глаз.— Впрочем, этот город полон негодяями.

Потом бледный господин печально улыбнулся.

— Вероятно,— сказал он,— вы и меня считаете таким же? О, не протестуйте… Вероятно, около вокзала с вами уже пытались проделать фокус с помощью медных часов или подкидки бумажника? И вероятно, вас уже заманивали в какие-нибудь притоны? Я вас понимаю: это город мошенников и поэтому вы должны бы и ко мне отнестись недоверчиво.

III

Он сел на ступеньки подъезда и, опустив бледную голову, тяжело закашлялся.

— Конечно!..— сказал он, откашлявшись.— Вы вовсе не обязаны верить незнакомому человеку. И у меня нет никаких доказательств в пользу моей порядочности. Но я доволен уж и тем, что вырвал вас из когтей этого негодяя Арефьева! Я не буду приглашать вас ни в гостиницу, ни к себе, но очень прошу вас — не доверяйте и мне! Вы не имеете права доверять мне, неизвестному вам, в городе, где всё построено на обмане! Предположим, что я тоже жулик. Но, откровенно говоря, я хотел бы, чтобы вы скорее уехали из этого города!

— Почему? — спросил я.

— Три года тому назад я приехал сюда такой же наивный, доверчивый и простой. Через пять минут я уже был обобран, раздет и вот с тех пор не могу выбраться из этого города, перебиваясь с хлеба на квас. О, ради бога не доверяйте мне! Но всё-таки мой вам совет: проваливайте из этого города.

— Да я приехал, в сущности, по делам…

— Дела? В этом городе? Изумительно!

— Мне нужно устроить сделку с купцом Семипядевым по покупке оптом ста бочек масла и сговориться с адвокатом Бумажкиным по поводу одного взыскания.

— Что?!! Вы… без шуток? Скажу заранее, что они вам сделают: от Семипядева вы действительно получите сто бочек масла, но в бочках вместо масла будут кирпичи, а Бумажкин — взыскать-то он взыщет, но деньги эти немедленно растратит. Вы их и не понюхаете… Господи! Сколько с ними уже было этих примеров!

— Что же мне делать?

— В память того человека, каким я был три года тому назад,— хочу спасти вас. Кажется, ведь в моём предложении нет подвоха — идите сейчас же на вокзал и немедленно уезжайте.

Слова бледного молодого человека заставили меня призадуматься… Действительно, не лучше ли поскорее убраться из города, где все так входят в положение приезжего, хлопочут о нём — и так конкурируют в этом, что приезжий может через час остаться без сапог.

— Так Семипядев и Бумажкин действительно такие? — переспросил я.

— А то какие же! Такие. Что мне за расчёт врать вам?

— А вы меня проводите до вокзала?

— Так и быть. Провожу. Если бы вы не подумали, что я способен сейчас же убежать с вашим саком, я попросил бы у вас его донести до вокзала, чтобы облегчить вас. Но вы, конечно, должны подумать, что я такой же, как и другие, что я убегу…

В словах бледного человека слышалась затаённая горечь…

Я вспыхнул, смутился, как школьник, пойманный учителем.

— О, что вы! Как можно говорить так… Чтобы доказать, что я этого не думаю,— нате, возьмите сак… Хотя мне и неловко затруднять вас…

Бледный человек взял сак, покачал печально головой и вдруг бросился опрометью бежать по пустынной улице, стараясь избежать как можно скорее моего растерянного взгляда…

* * *

Когда я брал на вокзале билет, кассир обсчитал меня на двугривенный.

Едучи обратно, я задумался о судьбах этого города, который только и можно встретить на святой Руси…

Как кончит этот город? Плохо кончит.

Будет, вероятно, так: чужестранцы перестанут туда ездить, а, туземцы украдут друг у друга всё, что у них было, сдерут один у другого кожу взятками, поборами и обманом, а потом, когда проживут всё это,— поумирают с голоду.

Неприятно говорить людям правду в глаза. И меня сначала смущало то, что жители этого города получат книгу с моим рассказом, прочтут и будут чрезвычайно обижены.

Но потом я успокоился. Наверное, ни одна книга с моим рассказом не дойдёт до них, так как будет утащена почтовыми чиновниками на ихней же городской почте.

1911