Мой сосед по кровати

Гостей на этой даче было так много, что я не всех знал даже по фамилиям. В 2 часа ночи вся эта усталая, нашумевшая за день компания стала поговаривать об отдыхе. Выяснилось, что ночевать остаются восемь человек — в четырёх свободных комнатах.

Хозяйка дома подвела ко мне маленького приземистого человечка из числа остающихся и сказала:

— А вот с вами в одной комнате ляжет Максим Семёныч.

Конечно, я предпочел бы иметь отдельную комнату, но по осмотре маленького незнакомца решил, что если уж выбирать из нескольких зол, то выбирать меньшее.

— Пожалуйста!

— Вы ничего не будете иметь против? — робко осведомился Максим Семёныч.

— Помилуйте… Почему же?

— Да видите ли… Потому что компаньон-то я тяжёлый…

— А что такое?

— Человек я пожилой, неразговорчивый, мрачный, всё больше в молчанку играю, а вы паренёк молодой, небось душу перед сном не прочь отвести, поболтать об этом да об том?

— Наоборот. Я с удовольствием помолчу. Я сам не из особенно болтливых.

— А коли так, так и так! — облегчённо воскликнул Максим Семёныч.— Одно к одному, значит. Хе-хе-хе…

Когда мы пришли в свою комнату и стали раздеваться, он сказал:

— А ведь знаете, есть люди, которые органически не переносят молчания. Я потому вас и спросил давеча. Меня многие недолюбливают за это. Что это, говорят, молчит человек, ровно колода…

— Ну, со мной вы можете не стесняться,— засмеялся я.

— Ну, вот спасибо. Приятное исключение…

Он снял один ботинок, положил его под мышку, погрузился в задумчивость и потом, улыбнувшись, сказал:

— Помню, ещё в моей молодости был случай… Поселился я со знакомым студентом Силантьевым в одной комнате… Ну, молчу я… день, два — молчу… Сначала он подсмеивался надо мной, говорил, что у меня на душе нечисто, потом стал нервничать, а под конец ругаться стал… «Ты что,— говорит,— обет молчания дал? Чего молчишь, как убитый?» — «Да ничего»,— отвечаю. «Нет,— говорит,— ты что-нибудь скажи!» — «Да что же?» Опять молчу. День, два. Как-то схватил он бутылку да и говорит: «Эх,— говорит,— с каким бы удовольствием трахнул тебя этой бутылкой, чтобы только от тебя человеческий голос услышать». А я ему говорю: «Драться нельзя». Помолчали денька три опять. Однажды вечером раздеваемся мы перед сном, вот как сейчас, а он как пустит в меня сапогом! «Будь ты,— говорит,— проклят отныне и до века. Нет у меня жизни человеческой!.. Не знаю,— говорит,— в гробу я лежу, в одиночной тюрьме или где. Завтра же утром съезжаю!» И что же вы думаете? — Мой сосед тихо засмеялся.— Ведь сбежал. Ей-богу, сбежал.

— Ну, это просто нервный субъект,— пробормотал я, с удовольствием ныряя в холодную постель.

— Нервный? Тогда, значит, все нервные! Ежели девушка двадцати лет, весёлая, здоровая, она тоже нервная? У меня такая невеста была. Сначала говорила мне: «Мне,— говорит,— нравится, что вы такой серьёзный, положительный, не болтун». А потом, как только приду — уже спрашивать начала: «Чего вы всё молчите?» — «Да о чём же говорить?» — «Как! Неужели не о чём? Что вы сегодня, например, делали?» — «Был на службе, обедал, а теперь вот к вам приехал».— «Мне,— говорит,— страшно с вами. Вы всё молчите…» — «Такой уж,— говорю,— я есть — таким меня и любите». Да где там! Приезжаю к ней как-то, а у неё юнкер сидит. Сиди-ит, разливается! Я, говорит, видел и то и сё, бывал и там и тут, и бываете ли вы в театре, и любите ли вы танцы, и что это значит, что подарили мне сейчас жёлтый цветок, и со значением или без значения? И сколько этот юнкер мог слов сказать, это даже удивительно… А она всё к нему так и тянется, так и тянется… Мне-то что… сижу — молчу. Юнкер на меня косо посматривает, стал с ней перешёптываться, пересмеиваться… Ну, помолчал я, ушёл. И что ж вы думаете? Дня через два заезжаю к ней, выходит ко мне этот юнкер. «Вам,— говорит,— чего тут надо?» — «Как чего? Марью Петровну хочу видеть».— «Пошёл вон! — говорит мне этот проклятый юнкеришка.— А то я,— говорит,— тебя так тресну, если будешь ещё шататься». Хотел я возразить ему, оборвать мальчишку, а за дверью смех. Засмеялась она и кричит из-за двери: «Вы мне,— говорит,— не нужны. Вы молчите, но ведь и мой комод молчит, и моё кресло молчит. Уж лучше я комод в женихи возьму, какая разница…» Дура! Взял я да ушёл.

Я сонно засмеялся и сказал:

— Да-а… История! Ну, спокойной ночи.

— Приятных снов! Вообще, у мужчины хотя логика есть по крайней мере. А женщина иногда так себя поведёт… Дело прошлое — можно признаться — был у меня роман с одной замужней женщиной… И за что она меня, спрашивается, выбрала? Смеху подобно! За то, видите ли, «что я очень молчалив и поэтому никому о наших отношениях не проболтаюся»… Три дня она меня только и вытерпела… Взмолилась: «Господи, Создатель! — говорит.— Пусть лучше будет вертопрах, хвастунишка, болтун, но не этот мрачный надгробный мавзолей. Вот,— говорит,— со многими приходилось целоваться и обниматься, но труп безгласный никогда ещё любовником не был. Иди ты,— говорит,— и чтобы мои глаза тебя не видели отныне и до века!» И что ж вы думаете? Сама пошла и мужу рассказала о наших отношениях… Вот тебе и разговорчивость! После скандал вышел.

— Действительно,— поддакнул я, с трудом приоткрывая отяжелевшие веки.— Ну, спите! Вы знаете, уже половина четвёртого.

— Ну? Пора на боковую.

Он неторопливо снял второй сапог и сказал:

— А один раз даже незнакомый человек на меня освирепел… Дело было в поезде, едем мы в купе, я, конечно, по своей привычке, сижу молчу…

Я закрыл глаза и притворно захрапел, чтобы прекратить эту глупую болтовню.

— …Он сначала спрашивает меня: «Далеко изволите ехать?» — «Да».— «То есть как — да?»…

— Хррр-пффф!

— Гм! Что он, заснул, что ли? Спит… Ох, молодость, молодость. Этот студент бывало тоже, что со мной жил… Как только ляжет — сейчас храпеть начинает. А иногда среди ночи проснётся и начинает сам с собой разговаривать… Со мной-то не наговоришься — хе-хе!

Я прервал свой искусственный храп, поднялся на одном локте и ядовито сказал:

— Вы говорите, что вы такой неразговорчивый. Однако теперь этого сказать нельзя.

Он недоумевающе повернулся ко мне:

— Почему?

— Да вы без умолку рассказываете.

— Я к примеру рассказываю. Вот тоже случай у меня был с батюшкой на исповеди… Пришёл я к нему, он и спрашивает, как полагается: «Грешен?» — «Грешен».— «А чем?» — «Мало ли!» — «А всё-таки?» — «Всем грешен». Молчим. Он молчит, я молчу. Наконец…

— Слушайте! — сердито крикнул я, энергично повернувшись на постели.— Сколько бы вы ни говорили мне о вашей неразговорчивости, я не поверю! И чем вы больше мне будете рассказывать — тем хуже.

— Почему? — спросил мой компаньон обиженно, расстегивая жилет.— Я, кажется, не давал вам повода сомневаться в моих словах. Мне однажды даже на службе была неприятность из-за моей неразговорчивости. Приезжает как-то директор… Зовёт меня к себе… Настроение у него, очевидно, было самое хорошее… «Ну, что,— спрашивает,— новенького?» — «Ничего».— «Как ничего?» — «Да так — ничего!» — «То есть позвольте… Как это вы так мне…»

— Я сплю! — злобно закричал я.— Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи!

Он развязал галстук.

— Спокойной ночи. «…Как это вы так мне отвечаете,— говорит,— ничего! Это невежливо!» — «Да как же иначе вам ответить, если нового ничего. Из ничего и не будет ничего. О чём же ещё пустой разговор мне начинать, если всё старое!» — «Нет,— говорит,— всё имеет свои границы… можно,— говорит,— быть неразговорчивым, но…»

Тихо, бесшумно провалился я куда-то, и сон, как тяжёлая, мягкая шуба, покрыл собою всё.

* * *

Луч солнца прорезал мои сомкнутые веки и заставил открыть глаза.

Услышав какой-то разговор, я повернулся на другой бок и увидел фигуру Максима Семёныча, свернувшегося под одеялом. Он неторопливо говорил, смотря в потолок:

— «Я,— говорит,— буду требовать у вас развода, потому что выходила замуж за человека, а не за бесчувственного, безгласного идола. Ну, чего, чего вы молчите?» — «Да о чём же мне, Липочка, говорить?»

1911