Как меня оштрафовали

I

Проснулся я потому, что почувствовал около кровати присутствие постороннего лица. Но, открыв глаза, увидел свою ошибку: это был не посторонний человек, а околоточный. Полиция никогда не бывает посторонней.

Я послал ему рукой приветствие и терпеливо спросил:

— Сколько?

— Двести пятьдесят.

— Что вы, милый! Хотите десять?

— Помилуйте! Я не имею права торговаться.

— Ну да,— кивнул я головой.— Вы сейчас скажете: дети, всеобщая дороговизна… Знаем!

— Помилуйте, я вам сейчас могу предъявить и постановление…

Обеспокоенный, я поднялся на локте.

— Позвольте… Да вы о чём?

— А вы? — улыбнулся околоточный.

— Я о…

— Ничего подобного! Я бы не стал так настойчиво… Вы, просто, как редактор журнала оштрафованы…

— Просто оштрафован? Ну, тогда, конечно, ничего.

— … И мне нужно взыскать с вас деньги.

— Вот это уже сложнее… Это не просто. Дело в том, видите ли, что мне бы ужасно не хотелось платить вам денег.

— Можно не платить,— успокоительно сказал околоточный.

— Вот видите! Ну, спасибо. Садитесь, пожалуйста!

— Можно не платить,— повторил околоточный, усаживаясь.— Так как штраф с заменой арестом на полтора месяца, то, если отсидеть — ничего платить и не придётся.

— Встаньте! — сердито сказал я.— Вы, кажется, уселись на мой сюртук. Вы уверены, что это я оштрафован? Может быть, кто-нибудь другой?

— Именно, вы. Да это ничего! Теперь ведь всех штрафуют.

— Милый мой,— сентенциозно возразил я.— Все люди, в конце-концов, умирают… Но если вы на этом основании захотите отрезать мне вашей шашкой голову,— я буду энергично сопротивляться. Хотите пятьдесят? Что? Пятьдесят рублей. Хорошие деньги! На пятьдесят рублей можно обмундировать целого городового… Или седло с уздечкой для лошади купить.

— Не могу-с. Приказано взыскать полностью.

— Однако, вы тяжёлый человек! Ну, ладно. Как-нибудь, когда будут свободные деньги, отдам. Зимой, когда начнётся сезон… Заходите, милости просим…

— Нет-с, зимой нельзя. Нужно сейчас.

— Почему же? Я заплачу проценты за отсрочку. Я готов даже рассматривать это, как ломбардную ссуду под известную ценность. Я думаю, что известную ценность я представляю?

— Нет, мы ожидать не можем.

— Боже ты мой! Можно подумать, что вы весь свой бюджет строите на этих несчастных двухстах пятидесяти рублях! Хотите так: я вам внесу сразу пятьдесят рублей и потом еженедельно…

— Извините, не можем.

— Гм… а в тюрьме у вас хорошо кормят?

— Обыкновенно.

— Вот это и плохо, что обыкновенно. Я должен обязательно отсидеть полтора месяца?

— Конечно.

— Извините меня, но я считаю это неправильным. Нужно, штрафуя, считаться с положением человека. Пятьдесят дней моей жизни считаются вами ценностью, равной двумстам пятидесяти рублям. То есть, один мой день оценивается в пять рублей. Но, знаете ли вы, милый мой, что ежедневный заработок, в среднем, у меня равняется пятидесяти рублям?! Хотите — пять дней отсижу, а больше — не получите ни одного часочка…

— Этого мы не можем.

Тогда я попытался обратиться к его здравому смыслу.

— Что вам за польза, если я буду сидеть? Если заключение должно способствовать исправлению данного субъекта — вы меня не исправите. Я останусь таким же, каким был. Хотите меня обезвредить? Стоит ли обезвреживать на полтора месяца. Тем более, что в тюрьме я, всё равно, буду придумывать темы для своих рассказов. Зачем же ещё вам нужно так добиваться лишения меня свободы? Не заставляйте же меня думать,— патетически заключил я,— что это должно быть актом вашей личной мести! Личная месть в политике — фи!

— Да если не хотите сидеть, можно просто уплатить деньги.

— Удивительно, господа, у вас всё это просто. Весь мир представляется вам математической формулой: дважды два — четыре. А скажите… пошли ли бы вы на такую комбинацию: я дам вам сто рублей, а на остальные полтораста досижу?

— Нет, это невозможно.

— Вот люди, с которыми каши не сваришь! Почему невозможно? Какая разница вам, если вы, всё равно, получаете всё целиком, но в двух сортах. Обед из двух блюд гораздо приятнее обеда из одного блюда. Нечего там думать, соглашайтесь.

— Не знаю, что вам и сказать. Таких вещей ещё никто нам не предлагал.

— Не предлагали, потому что привыкли к шаблону, а у меня все комбинации совершенно свежие и, никем не заезженные. Если бы вы хорошенько уяснили мою мысль, вы пошли бы мне навстречу. Можно даже сделать так: сегодня у меня, скажем, есть свободные десять рублей, я посылаю их вам и считаю себя на два дня свободным. Завтра, наоборот, у меня есть свободный денёк. Что же я делаю? Я захожу куда следует, отсиживаю, а вы отмечаете у меня в книжке (можно завести такую расчётную книжку), что пять рублей уплачено натурой. И мне незаметно, и вам не убыточно. К осени, глядишь,— рассчитаемся.

Но логика на полицию не действует. Околоточный вздохнул и сказал со свойственной ему простотой:

— Если до двенадцати часов завтра не внесёте денег, придётся вас арестовать.

— У вас нет сердца,— с горечью прошептал я.— Хорошо… Завтра я дам вам ответ.

Околоточный посидел ещё четверть часа, побранил своё начальство (надо заметить, что околоточные всегда ругают начальство; любопытно, что пристава этого не делают…), и ушёл, цепляясь шашкой за все углы столов и ножки стульев.

II

Когда я вышел в столовую, все уже знали о постигшей меня каре. Тётка осмотрела меня с тайным страхом и сказала:

— Допрыгался? Мало вашего брата в Швейцарии¹, так ещё и тебе надо.

— В какой Швейцарии?

— В такой. Сегодня бежишь?

— Что вы там такое говорите… Здравствуй, Сергей.

Мой кузен, юный студент, пожал мне руку и сказал сочувственно:

— Вот он, режим-то! Но ты не смущайся, брат. Вся мыслящая часть общества на твоей стороне. Пойди-ка сюда, я тебе что-то скажу!

Он отвел меня к окну и шепнул:

— Будь спокоен! Мы тебе устроим побег. Дай только нам два-три месяца сроку… У меня есть пара товарищей головорезов, которые с помощью подкопа…

— Будет поздно! — печально сказал я.

— О, боже! Я догадываюсь! Ты не выдержишь тяжести заключения и с помощью верёвки, скрученной из простыни…

— Да, нет, просто меня уже выпустят. Всего ведь полтора месяца!

— Жаль… А то бы…

Я отошёл к столу, взял сдобную булку, откусил кусочек… и вскрикнул:

— Ох, чёрт! Что это такое… Тут можно все зубы поломать…

Я оглядел булку: кто-то искусно засунул в неё тоненькую пилу, обрывок верёвочки и записку.

В записке стояло:

«С помощью этого перепили окно и спустись вниз. На расстоянии нескольких ядров тебя будет ждать лошадь, на которой скачи на юг. Живым не сдавайся».

Странное слово «ядров», напыщенность слога и пара орфографических ошибок сразу обнаружили автора — десятилетнего Борьку, моего племянника.

Я выплюнул изо рта пилочку, выбросил верёвку, съел булку и, допив чай, ушёл гулять.

Когда шёл по двору, прачка Анисья выбежала из подвала, застенчиво сунула мне в руку две копейки и, пролепетав: «помолись за меня, несчастненький», убежала.

Дело стало казаться не таким мрачным.

Теперь для полного расчёта с правительством не хватало только 249 рублей 98 копеек.

В кафе встретили меня друзья. Они были очень озабочены моим положением и предложили целый ряд выходов.

Оказывается, положение моё было не безвыходным.

Можно было:

1) Бежать в Аргентину,

2) Захватить околоточного вместо заложника и отпустить его только тогда, когда мне гарантируют свободу,

3) Бежать на Капри²,

4) Забаррикадироваться в квартире и отстреливаться.

Лучший мой друг расспрашивал, не было ли у меня в роду алкоголиков, убийц, развратников и, вообще, преступников? Он же снял мою шляпу и, ощупав голову, нашёл признаки несомненной дегенерации и деформирования черепа.

На другой день утром пришёл мой старый друг — околоточный.

— Ну, как? — спросил он.

— Решил сесть.

— Ну… пожалуйте! Пойдём.

— Кандалов не наденете?

— Нет, не стоит.

— Может, обыск сделаете?

— Зачем же! Раз нет предписания.

— Тюремная карета подана?

— Какая там карета… На извозчике поедем.

— Ну, милый мой,— раздражённо сказал я.— Раз во всём этом нет тюремной кареты, ни кандалов, ни мрачной поэзии, ни тюремщиков, вталкивающих в подземелье, ни крыс на каменном полу — я отказываюсь! Я решил заплатить штраф.

— Платите,— равнодушно согласился околоточный.

— Вот вам. Это шестимесячный вексель. Вы учтёте его и…

— Нет, извините. Нужно наличные.

— Да почему? Неужели, вы думаете, что вам не учтут векселя? Любой банк сделает это. В особенности, если вы ещё найдёте там, в банке, какие-нибудь санитарные погрешности…

— Нет, вексель мы не принимаем.

— Боже, какой вы нудный человек! Ну, получайте ваши «наличные» и, надеюсь, что наши дороги надолго разойдутся в разные стороны. Прощайте!

И, платя деньги, я постарался всучить ему самые потёртые, запятнанные и измятые кредитки… Я твёрдо помнил, что принадлежу к оппозиции.

P. S. Может быть, мой рассказ и возмутит кого-нибудь из оппозиционно настроенных граждан, возмутит лёгкостью тона и той шутливостью, которая не подходит, которая неуместна при столкновении с такими серьёзными, мрачными вещами, как штраф и арест.

Но, боже мой! Ведь в этом шутливом тоне и смехе, может быть, и кроется единственный выход из ещё более некрасивого положения, когда человек беспомощно плачет, стонет и, вообще, разливается в три ручья.

1913

1. Мало вашего брата в Швейцарии… — Намёк на то, что многие революционеры различной партийной принадлежности (социал-демократы, эсеры, анархисты и т. п.) находили себе убежище в нейтральной Швейцарии.
2. Бежать на Капри… — Намёк на то, что Максим Горький, спасаясь от политических преследований со стороны царского правительства, несколько лет жил на итальянском острове Капри вблизи Неаполя.