Геракл

I

На скамейке летнего сада «Тиволи» сидело несколько человек…

Один из них, борец-тяжеловес Костя Махаев, тихо плакал, размазывая красным кулаком по одеревенелому лицу обильные слёзы, а остальные, его товарищи, с молчаливым участием смотрели на него и шумно вздыхали.

— За что?..— говорил Костя, как медведь качая головой.— Божже ж мой… Что я ему такого сделал? А?.. «Тезей! Геракл»!..

Подошёл член семьи «братья Джакобс — партерные акробаты». Нахмурился.

— Э… Гм… Чего он плачет?

— Обидели его,— сказал Христич, чемпион Сербии и победитель какого-то знаменитого Магомета-Оглы.— Борьбовый репортёр обидел его. Вот кто.

— Выругал, что ли?

— Ещё как! — оживился худой, пренесчастного вида борец Муколяйнен.— Покажи ему, Костя.

Костя безнадёжно отмахнулся рукой и, опустив голову, принялся рассматривать песок под ногами с таким видом, который ясно показывал, что для Кости никогда уже не наступят светлые дни, что Костя унижен и втоптан в грязь окончательно и что праздные утешения друзей ему не помогут.

— Как же он тебя выругал?

Костя поднял налитые кровью глаза.

— Тезеем назвал. Это он позавчера… А вчера такую штуку преподнёс: «сибиряк, говорит, Махаев борется, как настоящий Геракл».

— Наплюй,— посоветовал член семейства Джакобс.— Стоит обращать внимание!

— Да… наплюй. У меня мать-старушка в Красноярске. Сестра три класса окончила. Какой я ему Геракл?!

— Геракл…— задумчиво прошептал Муколяйнен.— Тезей — ещё так-сяк, а Геракл, действительно.

— Да ты знаешь, что такое Геракл? — спросил осторожный победитель Магомета-Оглы.

— Чёрт его знает. Спрашиваю у арбитра, а он смеется. Чистое наказание!..

— А ты подойди к репортёру вечером, спроси — за что?

— И спрошу. Сегодня ещё подожду, а завтра прямо подойду и спрошу.

— Тут и спрашивать нечего. Ясное дело — дать ему надо. Заткни ему глотку пятью целковыми и конец. Ясное дело — содрать человек хочет.

Костя приободрился.

— А пяти целковых довольно? Я дам и десять, только не пиши обо мне. Я человек рабочий, а ты надо мной издеваешься. Зачем?

Он схватился за голову и простонал, вспомнив все перенесённые обиды:

— Господи! За что? Что я кому сделал?!

Лица всех были серьёзны, сосредоточены. Около них искренно, неподдельно страдал живой человек, и огрубевшие сердца сжимались жалостью и болью за ближнего своего.

Был поздний вечер.

По уединённой аллее сада ходил, мечтательно глядя на небо, спортивный рецензент Заскакалов и делал вид, что ему всё равно: позовёт его директор чемпионата ужинать или нет?

А ему было не всё равно.

Из-за кустов вылезла массивная фигура тяжеловеса Кости Махаева и приблизилась к рецензенту.

— Господин Заскакалов,— смущённо спросил Костя, покашливая и ненатурально отдуваясь.— Вы не потеряли сейчас десять рублей? Не обронили на дорожке?

— Кажется, нет. А что?

— Вот я нашёл их. Вероятно, ваши. Получите…

— Да это двадцатипятирублёвка!

— Ну что ж… А вы мне дайте пятнадцать рублей сдачи — так оно и выйдет.

Заскакалов снисходительно улыбнулся, вынул из кошелька сдачу, бумажку сунул в жилетный карман и снова зашагал, пытливо смотря в небо.

— Так я могу быть в надежде? — прячась в кустах, крикнул застенчивый Костя.

— Будьте покойны!

Прошла ночь, наступил день. Ночь Костя проспал хорошо (первая ночь за трое суток), а утро принесло Косте ужас, мрак и отчаяние.

В газете было про него написано буквально следующее:

«Самой интересной оказалась борьба этого древнегреческого Антиноя — Махаева с пещерным венгром Огай. В искрометной схватке сошёлся Махаев, достойный, по своей внешности, резца Праксителя, и тяжёлый железный венгр. Как клубок пантер, катались оба они по сцене, пока на двадцатой минуте страшный Геракл не припечатал пещерного венгра».

Опять днём собрались в саду, на той же самой скамейке, и обсуждали создавшееся невыносимое положение…

Ясно было, что грубый, наглый репортёр ведёт самую циничную кампанию против безобидного Кости Махаева, и весь вопрос только в том — с какой целью?

Сначала решили, что репортёра подкупили борцы другого, конкурирующего чемпионата. Потом пришли к убеждению, что у репортёра есть свой человек на место Кости, и он хочет так или иначе, но выжить Костю из чемпионата.

Спорили и волновались, а Костя сидел, устремив остановившийся, страдальческий взгляд на толстый древесный ствол, и шептал бледными, искривлёнными обидой губами:

— Геракл… Так, так. Антиной¹! Дождался. «Достойный резца»… Ну, что ж — режь, если тебе позволят. Ешь меня с хлебом!.. Пей мою кровь, скорпиён проклятый!

Костя заплакал.

Все, свесив большие, тяжёлые головы, угрюмо смотрели в землю, и только толстые, красные пальцы шевелились угрожающе, да из широких мясистых грудей вылетало хриплое, сосредоточенное дыхание…

— Антиноем назвал! — крикнул Костя и сжал руками голову.— Лучше бы ты меня палкой по голове треснул…

— Ты поговори с ним по душам,— посоветовал чухонец.— Чего там!

— Рассобачились они очень,— проворчал поляк Быльский.— Вчера негра назвал эбеновым деревом, на прошлой неделе про него же написал: сын Тимбукту²… Спроси — трогал его негр, что ли?

— Негру хорошо,— стиснув зубы, заметил Костя,— он по-русски не понимает. А я прекрасно понимаю, братец ты мой!..

Долго сидели, растерянные, мрачные, как звери, загнанные в угол.

Думали все: и десятипудовые тяжеловесы, и худые, измождённые жизнью, легковесы.

Жалко было товарища. И каждый сознавал, что завтра с ним может случиться то же самое.

II

Вечером Костя опять выследил спортивного рецензента и, когда тот всматривался в неразгаданное небо, заговорил с ним.

— Слушайте,— сосредоточенно сказал Костя, беря рецензента за плечо.— Это с вашей стороны нехорошо.

Рецензент поморщился.

— Что ещё? Мало вам разве? — спросил он.

Кровь бросилась в лицо Косте.

— А-а… ты вот как разговариваешь?! А это ты видел? Как это тебе покажется?

Вещь, относительно которой спрашивали рецензентова мнения, была большим жилистым кулаком, колеблющимся на близком от его лица расстоянии.

Рецензент с криком испуга отскочил, а Костя зловеще рассмеялся.

— Это тебе, брат, не Тезей!!

— Да, господи,— насильственно улыбнулся рецензент.— Будьте покойны!.. Постараюсь.

И они разошлись…

Разошлись, не поняв друг друга. Широкая пропасть разделяла их.

Снаружи рецензент не показал виду, что особенно испугался Кости, но внутри сердце его похолодело…

Идя домой, он думал:

«Ишь, медведь косолапый. Дал десятку и Антиноя ему мало. Чем же тебя ещё назвать? Зевсом, что ли? Попробуй-ка сам написать…»

И было ему обидно, что его изящный стиль, блестящие образы и сравнения тратятся на толстых, неуклюжих людей, ползающих по ковру и не ценящих его труда. И душа болела.

Была она нежная, меланхолическая, полная радостного трепета перед красотой мира.

В глубине души рецензент Заскакалов побаивался страшного, массивного Кости Махаева и поэтому решил в сегодняшней рецензии превзойти самого себя.

После долгого обдумывания написал о Косте так:

«Это было грандиозное зрелище… Мощный Махаев, будто сам Зевс борьбы, сошедший с Олимпа потягаться силой с человеком, нашёл противника в лице бронзового сына священного Ганга, отпрыска браминов, Мохута. Ягуар Махаев с пластичными жестами Гермеса напал на терракотового противника и, конечно,— Гермес победил! Не потому ли, что Гермес лицом — Махаев, в борьбе делается легендарным Гераклом? Мы сидели и, глядя на Махаева,— думали: и такое тело не иссечь? Фидий, где ты со своим резцом?»

Вечером Заскакалов пришёл в сад и, просмотрев борьбу, снова отправился в уединённую аллею, довольный собой, своим протеже Махаевым и перспективой будущего директорского ужина…

Быстрыми шагами приблизился к нему Махаев, протянул руку и — не успел рецензент опомниться, как уже лежал на земле, ощущая в спине и левом ухе сильную боль.

Махаев выругался, ткнул ногой лежащего рецезента и ушёл. Рецензентово сердце облилось кровью.

«А-а,— подумал он.— Дерёшься?.. Хорошо-с. Я, брат, не уступлю! Не запугаешь. Тебе же хуже!.. Теперь ни слова не напишу о тебе. Будешь знать!»

На другой день появилась рецензия о борьбе, и в том месте, где она касалась борьбы Махаева с Муколяйненом, дело ограничилось очень сухими скупыми словами:

«Второй парой боролись Махаев с Муколяйненом. После двадцатиминутной борьбы победил первый приемом „обратный пояс“».

Махаева чествовали.

Он сидел в пивной «Медведь», раскрасневшийся, оживлённый и с худоскрытым хвастовством говорил товарищам:

— Я знаю, как поступать с ихним братом. Уж вы мне поверьте! Ни деньгами, ни словами их не проймёшь… А вот как дать такому в ухо — он сразу станет шёлковый. Заметьте это себе, ребята!

— С башкой парняга,— похвалил искренний серб Христич и поцеловал оживлённого Костю.

1910

1. Антиной… — (год рожд. неизвестен — ум. в 130 г.) — юноша, отличавшийся необычайной красотой, любимец римского императора Адриана. После смерти Антиноя, утонувшего в Ниле, Адриан приказал обожествить его. В честь Антиноя воздвигались храмы, в Египте был построен город Антинополь; его именем было названо одно из созвездий.
2. Вчера негра назвал эбеновым деревом, на прошлой неделе про него же написал: сын Тимбукту… — Эбеновое дерево — древесина нескольких видов тропических деревьев, имеющая чёрную (иногда зелёную) окраску. Древесина некоторых деревьев имеет высокую плотность, необычайную твёрдость и по удельному весу тяжелее воды. Тимбукту (Томбукту) — город в Мали, один из древних культурно-экономических центров Африки, узел караванных путей.