Актриса

Один из поклонников драматической актрисы Синекудровой однажды, исчерпав все темы салонных разговоров, спросил её:

— А откуда вы родом, Марья Николаевна?

— Ах, вы не поверите,— оживилась Марья Николаевна, заламывая руки за голову.— Из Калиткина! Ни более, ни менее… Есть такой городок в Юго-Западном крае… Вёрст четыреста отсюда. Ах, мой милый, милый Калиткин!

Вид у Марьи Николаевны был умилённый.

— Господи! Вот вспомнила я о нём — и сладко сжалось моё сердце… Девочкой пятнадцати лет уехала я оттуда и вот уже не была там лет двадц… что я, дура, говорю!.. Лет двенадцать не была я в этом милом городишке. Да. Или десять.

— Большой город? — спросил поклонник. В связи с этим вопросом он поцеловал и погладил руку Марьи Николаевны…

— Нет, крошечный… Вот такой…

— Уехали вы оттуда маленькой девочкой,— задумчиво сказал поклонник, прикладываясь губами, в связи с этим замечанием, к розовому, как лепесток цветка, локтю Марьи Николаевны.— Уехали маленькой девочкой, а приедете большой, взрослой женщиной.

Это замечание поразило Марью Николаевну.

— А ведь действительно! Уехала маленькой, а приеду большой…

— Если соберётесь ехать, возьмите и меня. И я вспомню с вами ваше детство.

И, как солидная казённая бумага скрепляется печатью,— так и поклонник подкрепил свой совет поцелуем в плечо.

— Оставьте! На нас смотрят. Чего же я ни с того, ни с сего туда поеду?…

— А вы там спектакль дайте. Как раз на будущей неделе ваш театр сдаётся на три дня под гастроли итальянской оперы — и вы свободны. Идея, а? Подумайте, какой шум будет в этом Калиткине! — «Известная драматическая артистка Синекудрова, уроженка нашего города — даёт только один спектакль».

При слове «уроженка» поклонник поцеловал ладонь Марьи Николаевны, чем в достаточной мере подчеркнул многозначительность этого слова.

— Да с кем же я спектакль устрою?

— Господи! Да с товарищами же! Ведь они тоже свободны.

— Калиткин, Калиткин, милый мой городишка… — умилённо прошептала Марья Николаевна.— Я, кажется, на старости лет становлюсь сентиментальной. Разве поехать?

— О, солнце моё! И я с вами!!

И впервые, вероятно, за всё время существования солнечной системы, с солнцем было поступлено так фамильярно: солнце было поцеловано в сгиб руки, у локтя.

В пути было чрезвычайно весело: чувствовалось, что это не деловая поездка, а приятный шумный пикник. И весь вагон был наполнен пением, смехом и визгом.

Одна Марья Николаевна, по мере приближения к Калиткину, делалась всё тише, просветлённее и как-то кротко-самоуглублённее.

Она всем ласково улыбалась и чувствовала себя, при этом, маленькой десятилетней девочкой.

— О, как я вас понимаю,— шептал ей увязавшийся-таки за всеми в поездку поклонник.— Вы себя должны чувствовать девочкой.

В связи с этим он чмокнул её в плечо.

— Оставьте, смотрят,— лениво отмахнулась Марья Николаевна.

— Так вы же чувствуете себя маленькой девочкой, а детей можно целовать.

Видно было, что этот шустрый поклонник знал тысячу разных увёрток, и уж его бы на этой почве Марья Николаевна никогда не переспорила.

— Всё-таки… нельзя же так целоваться. Что подумают актёры!

— Актёры сейчас едят ветчину с горчицей, а когда актёры едят ветчину с горчицей — они не думают.

— Ну, разве что. И откуда вы всё это так хорошо знаете?…

Приехали около трёх часов дня. Кое-кто бросился к извозчикам, но Марья Николаевна запротестовала.

— Нет, нет! Багаж пусть отвезут в гостиницу, а мы пойдём пешком. Так приятно окунуться в детство.

— И мне тоже,— сказал приютившийся сбоку поклонник.— И я тоже хочу окунуться.

Сделал он это так: поцеловал руки Марьи Николаевны.

И все — числом восемь человек — побрели пешком.

Шли сзади Марьи Николаевны, из уважения к ней немного сосредоточенные,— из уважения к ней сдерживая веселье и вежливо осматривая маленькие покосившиеся домишки.

— Смотрите! — сказала поклоннику Марья Николаевна.— Вот на этой улице я покупала сладкие рожки. Знаете, что это такое? Рожки… Тут они были особенно сладкие.

— Неужели? — удивился поклонник и, как парень не промах, прижал локоть Марьи Николаевны к своему.

— А вот здесь меня один мальчишка, когда я шла из училища, камнем в ногу ударил.

— Какой подлец,— проревел поклонник.— Экие канальи! Вешать их мало! А? Как вам нравится! Камнем в ногу! Ну, попался бы он мне…

— Да, да… Мне тогда было лет десять. Я ещё, помню, остановилась у этого домика и — плачу, плачу, плачу, а какой-то лавочник вышел, дал мне две мармеладины и успокоил меня.

Поклонник задрожал от восхищения.

— Какой симпатичный лавочник! Смотрите-ка! Приласкал моё милое солнышко! С каким бы удовольствием я пожал ему руку, этому честному торговцу.

— Ну, где там… Он уже, наверное, умер.

— Царство же ему небесное! — прошептал поклонник, благоговейно целуя руку Марьи Николаевны.

— А это вот домик, где, кажется, жил наш дьякон. Смотрите-ка!

— Ага… Да, да. Действительно. Хороший домик. Ишь ты, какая труба!.. И дым идёт. Очень мило.

— Я всё боялась тут ходить. По этой улице бродила какая-то полоумная нищенка, всё прыгала на одной ноге и грозила мне пальцем.

— А? Как это вам понравится! — возмущённо пожал плечами поклонник.— Вот она, наша полиция! Взятки брать мастерица, а что нищенство у неё под самым носом развернулось пышным махровым цветком — на это ей наплевать. Эх, режим!

На лице его было написано страдание.

Вышли на какую-то крохотную площадь, посредине которой сверкала ещё не совсем просохшая после дождя лужа. Площадь была окружена маленькими каменными и деревянными домиками с зелёными ставнями, белыми занавесочками на окнах и горшками красных и розовых цветов на подоконниках.

Толстая женщина, положив маленького мальчишку к себе на колено, награждала его методическими шлепками.

Мальчишка, увидя показавшееся на площади пышное общество, открыл широко глаза, впился ими в актёров и совсем позабыл, что ему нужно реветь.

— Ах, не наказывайте этого милого мальчика,— сказала Марья Николаевна.— Он такой хорошенький. Как тебя зовут.

— Епишкой,— ответил мальчик, воткнув в рот палец не первой свежести.

— На тебе, Епиша, гривенничек. Купи себе леденцов!

— Очень милый мальчуган.

По своей привычке отражать все чувства и переживания Марьи Николаевны в чудовищно преувеличенном виде, её поклонник выдвинулся и тут.

— Очаровательный мальчик! Прямо-таки, замечательный,— в экстазе вскричал поклонник.— Никогда я не встречал таких интересных детей. На тебе, дорогое дитя, три рубля! Купи себе леденчиков.

Марья Николаевна отошла от всех и остановилась в сладкой задумчивости перед кирпичным одноэтажным домиком с красными покосившимися воротами и крохотной калиточкой.

— Вот он,— прошептала она подоспевшему к ней юркому поклоннику, опираясь на его плечо.— Вот место моих детских игр и забав… Вот на этой калитке я любила кататься, схватившись за щеколду. Калитка скрипела, а мне казалось, что это какая-то рыжая птица, я срывалась и бросалась к этой кузнице, которая была излюбленным местом наших сборищ. Мы любили сидеть тут, вот на этих палках… Как они называются? К которым ещё лошадей привязывают…

— Коновязь?

— Не знаю, право… Так вот… И кузнец был чёрный, грубый и всегда кричал нам: «Эх, поджарю я вас, чертенят!» Но только мы его не боялись, потому что он был добрый.

— Гм! — сказал поклонник,— прямо-таки это поразительно.

— А вот это колодец, видите? Я чуть в него не свалилась однажды. Хотела плюнуть в него, перевесилась и… Ах! А вот это — смотрите-ка! В этом домике жила моя подруга Таша Тягина. Боже мой! Ах, мне плакать хочется… Всё, всё тут, как было… И эта будочка, где квас продают — в стене, и эти деревья. Смотрите-ка, я лазила иногда к Таше через этот забор, когда её наказывали. Видите, в саду там белая постройка — это баня. Её в баню запирали, а я к ней лазила. Её родители строго держали.

— Ах, какие мерзавцы! — ахнул старательный, готовый на всё, поклонник.— Повесить их мало! Колесовать таких изуверов.

— Что вы! Они были хорошие люди. И крыльцо таким же осталось!.. Я помню, мы однажды свалились с него вместе с Ташей, и я ударилась виском о такую металлическую штуку, которой с подошв грязь счищают. Видите — вот эта штука до сих пор… И даже грязь на ней засохшая… Милая грязь! А вон — то домик околоточного. Мы его очень боялись, потому что он пьяных бил. А в комнатах у него масса птиц.

— А что, если эта милая, эта очаровательная ваша подруга Таша — ещё здесь? — спросил поклонник.— Нельзя ли узнать? Я бы крепко поблагодарил её за дружбу, которую она питала к вам.

— А это хорошо, знаете! — загорелась Марья Николаевна.— Господи! Это было бы такое счастье.

В это время сгорбленный седой старик показался на крыльце домика, перед которым столпились актёры.

— Вот он,— зашептала Марья Николаевна, хватая поклонника за руку.— Как он постарел. А вот из ворот вышел их работник Веденей. Вот я сейчас его спрошу. Эй, Веденей, милый! Узнаёшь ты меня?

Чернобородый Веденей подошёл ближе и сказал:

— Чего извольте? А я не Веденей даже.

— Что ты говоришь! Не могла же я забыть твоего имени. Ещё ты нас с Ташей на лошади катал.

— Никак нет.

Сгорбленный старик, ковыляя, уже спустился с крыльца и подошёл к компании.

— Что им угодно? Чего вы, господа, спрашиваете?

— Николай Егорыч! Вы меня узнаёте?

— Простите, вы ошиблись! Я не Николай Егорыч. Извините-с. Я Матвеев-с. Парамон Ильич. Извините!

— Да позвольте! Гм… Странно. Вы, значит, этот дом перекупили у Тягиных?…

— Ничего я не перекупал… Сам-с, простите, построил.

— Гм! Давно?

— Сорок пять лет-с уже тому.

— Ничего не понимаю! А вы Козяхиных помните? Ваших соседей!.. А? Это моя настоящая фамилия.

— Никаких Козяхиных не знаю,— сказал старик с некоторой даже обидой в голос.— Даром изволите говорить. Занапрасно.

— Ах, ты, господи! Ведь моего отца вся Мельничная улица знала. Вот, в этом красном домике… Господи. Ведь это всё моё детство!..

— Может-с быть, может-с быть. А только это не Мельничная улица, а Малая Слободская.

— Не понимаю,— растерялась Марья Николаевна…— Неужели? И вы всё время жили в Калиткине?

— Никогда-с, сударыня, там не был. Оно хотя Калиткин от нашего Сосногорска и в семидесяти верстах — а не случалось бывать.

— Так этот город — не Калиткин? — спросил комик.

— Сосногорск, извините… Так уж он у нас и обозначен: Сосногорск. Рановато, сударыня, с поезда слезли. Ещё часа два до Калиткина.

Все постояли с минуту и потом, повернувшись, пошли к вокзалу. Молчали.

1914