МИХАИЛ  ЗОЩЕНКО

ПАССАЖИР

И зачем только дозволяют пассажирам на третьих полках в Москву ездить? Ведь это же полки багажные. На багажных полках и пущай багажи ездят, а не публика.
А говорят — культура и просвещение! Иль, скажем, тепловоз теперь к поездам прикрепляют и ездят после. А между прочим — такая дикая серость в вагонах допущается.
Ведь это же башку отломить можно. Упасть если. Вниз упадешь, не вверх.
А, может, мне в Москву и не надо было ехать. Может, это Васька Бочков, сукин сын, втравил меня в поездку.
— На,— говорит,— дармовую провизионку. Поезжай в Москву, если тебе охота.
— Братишечка,— говорю,— да на что мне в Москву-то ехать? Мне,— говорю,— просто неохота ехать в Москву. У меня,— говорю,— в Москве ни кола ни двора. Мне,— говорю,— братишечка, даже остановиться негде в Москве этой.
А он говорит:
— Да ты для потехи поезжай. Даром всё-таки. Раз,— говорит,— в жизни счастье привалило, а ты, дура-голова, отпихиваешься.
С субботы на воскресенье я и поехал.
Вхожу в вагон. Присаживаюсь сбоку. Еду. Три версты отъехал — жрать сильно захотелось, а жрать нечего.
«Эх,— думаю,— Васька Бочков, сукин сын, в какую длинную поездку втравил. Лучше бы мне,— думаю,— сидеть теперь на суше в пивной где-нибудь, чем взад и вперёд ездить».
А народу между тем многовато поднабралось. Тут у окна, например, дяденька с бородкой. Тут же рядом и старушечку бог послал. И какая это вредная, ядовитая старушечка попалась — всё локтём пихается.
— Расселся,— говорит,— дьявол. Ни охнуть, ни вздохнуть.
Я говорю:
— Вы, старушечка, божий одуванчик, не пихайтесь. Я,— говорю,— не своей охотой еду. Меня,— говорю,— Васька Бочков втравил.
Не сочувствует.
А вечер между тем надвигается. Искры с тепловозу дождём сыплются. Красота кругом и природа. А только мне неохота на природу глядеть. Мне бы,— думаю,— лечь да прикрыться.
А лечь, гляжу, некуда. Все места насквозь заняты.
Обращаюсь к пассажирам:
— Граждане,— говорю,— допустите хотя в серединку сесть. Я,— говорю,— сбоку свалиться могу. Мне в Москву ехать.
— Тут,— отвечают,— кругом все в Москву едут. Поезд не плацкартный всё-таки. Сиди, где сидел.
Сижу. Еду. Ещё три версты отъехал — нога зачумела. Встал. И гляжу — третья полка виднеется. А на ней корзина едет.
— Граждане,— говорю,— да что ж это? Человек,— говорю,— скрючившись должен сидеть, и ноги у него чумеют, а тут вещи... Человек,— говорю,— всё-таки важней, чем вещи... Уберите,— говорю,— корзину, чья она.
Старушечка кряхтя подымается. За корзиной лезет.
— Нет,— говорит,— от вас, дьяволов, покою ни днём ни ночью. На,— говорит,— идол, полезай на такую верхотуру. Даст,— говорит,— бог, башку-то и отломишь на ночь глядя.
Я и полез.
Полез, три версты отъехал и задремал сладко.
Вдруг как пихнёт меня в сторону, как кувыркнёт вниз. Гляжу — падаю. Спросоня-то,— думаю,— каково падать.
И как шваркнет меня в бок, об башку, об желудок, об руку... Упал.
И, спасибо, ногой при падении за вторую полку зацепился — удар всё-таки мягкий вышел.
Сижу на полу и башку щупаю — тут ли. Тут.
А в вагоне шум такой происходит. Это пассажиры шумят, не спёрли бы, думают, ихние вещи в переполохе.
На шум бригада с фонарём сходится.
Обер спрашивает:
— Кто упал?
Я говорю:
— Я упал. С багажной полки. Я,— говорю,— в Москву еду. Васька Бочков,— говорю,— сукин сын, втравил в поездочку.
Обер говорит:
— У Бологое завсегда пассажиры вниз сваливаются. Дюже резкая остановка.
Я говорю:
— Довольно обидно упавшему человеку про это слышать. Пущай бы,— говорю,— лучше бригада не допущала на верхних полках ездить. А если лезет пассажир, пущай спихивают его или урезонивают — дескать, не лезьте, гражданин, скатиться можно.
Тут и старушка крик поднимает:
— Корзину,— говорит,— башкой смял.
Я говорю:
— Человек важнее корзинки. Корзинку,— говорю,— купить можно. Башка же,— говорю,— бесплатно всё-таки.
Покричали, поохали, перевязали мне башку тряпкой и, не останавливая поезда, поехали дальше.
Доехал до Москвы. Вылез. Посидел на вокзале.
Выпил четыре кружки воды из бака. И назад.
А башка до чего ноет, гудит. И мысли всё скабрезные идут. Э-э,— думаю,— попался бы мне сейчас Васька Бочков — я бы ему пересчитал рёбра. Втравил,— думаю,— подлец, в какую поездку.
Доехал до Ленинграда. Вылез. Выпил из бака кружку воды и пошёл, покачиваясь.

1926


Edited by Alexej Nagel: alexej.ostrovok.de
Published in 1998 by Ostrovok: www.ostrovok.de

Rambler's Top100 Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. TOP.germany.ru Rambler's Top100