Рассказы, истории, сказки

   
  1 • 23 / 23  

* * *

а почему девочек дёргают за косички?))))
любовь))

арлекино
а чё ты правда такой злой))

это потому что у тебя велосипеда нету?)))))

мари
подари лучше ему фотоаппарат))))
и он хорошим станет)))

не ссорьтесь
ребята)))

мяу

1 сентября 2010 года  05:15:29
Антип Ушкин | Россия

Белоусов Олег Аркадьевич

Самые сильные силы

© Copyright: Олег Белоусов, 2010
Свидетельство о публикации №21003011173, olegb1954@rambler.ru

Рассказ

Самые сильные силы

1

Пришел первый день лета такой же, как предыдущий день и день перед предыдущим, но небольшая разница уже чувствовалась. Теперь солнце начало ощутимо греть прямо с восхода, горячий воздух быстро заполнил пространство гостиничного номера Филиппа Домникова через незакрытую с вечера балконную дверь, и ему пришлось сбросить с себя одеяло на пол. Немедленно он пожалел об этом, предположив, что может придти со своим ключом горничная и увидеть его совершенно нагим. Вместо того чтобы поднять одеяло, он осознано лег картинно, перевернувшись на живот, протянув и широко раздвинув ноги. Ему припомнилось, что вечером перед заселением он видел притворно робкую молодую девицу в форме горничной с излишне укороченной юбкой для такой работы. Филипп залез головой под подушку, закрывая, таким образом, уши от громкого свиста птиц в тишине еще не проснувшегося города. Сквозь сон Филипп понимал, что встать и закрыть балкон, значит проснуться окончательно. Ночью, но из-за приятной прохлады и сновидения, в котором он разговаривал с какой-то податливой незнакомой женщиной без лица, Филипп не решился это сделать, когда просыпался от душераздирающего крика котов, похожего на плач, брошенного на улице грудного ребенка.
В десять часов Домникову предстояло встретиться с агентом по недвижимости и осмотреть несколько офисных помещений для открытия филиала финансовой компании в новом городе. Согласно молодой традиции с весны и до летних отпусков в России вновь возникшие после восьмидесяти лет отрицания жизни фондовые и товарные рынки бурно росли. Мелкие банки и финансовые компании разрастались и плодились, как ненасытные животные, пожирающие методично денежную массу непуганых, ошалевших от жадности и потерявших всякую осторожность частных инвесторов. Филипп полагал, что за два дня справится с порученным делом и вернется обратно в Москву. Нечастые и непродолжительные командировки ему вспоминались, как очень веселые и приятные моменты жизни. Накануне отъезда он, подобно великому лицедею, с недовольным лицом на глазах окружающих его каждый день людей тайком в душе ликовал от предстоящей свободы. Он пытался всем дать понять, но прежде всего жене, что с нежеланием уезжает из дома. Он знал жену и понимал, что, чем правдоподобнее будет его недовольство от предстоящей поездки, к которым она заслуженно относилась с подозрениями, тем больше будет довольна она, тем легче, беззаботнее и веселее будет ему вне дома.
Свобода от членов семьи, свобода от всех родных и знакомых, свобода от коллег по работе, а также свобода от однообразия текущей жизни — приятно тревожили его. Главное, но это он никак не хотел признавать, несмотря на то, что мысленно не находил опровержения, что только это оказывалось главным в его жизни, он радовался легкой возможности, без обязательств и без опасения быть замеченным, поволочиться за новой, красивой и молодой женщиной в чужом городе.
Спустя час, Филипп почистил зубы, побрился, потом, торопясь от нетерпения, перелез в ванную под душ, где громко с силой высморкался и с ощущением удовольствия, закрыв глаза, тут же помочился себе под ноги, чувствуя с наслаждением облегчение не только внизу живота, но и по всему телу. Мощными теплыми струями душа Филипп обмыл ванную, потом, особенно много намылив приятно пахнущим шампунем места под мышками, между ягодиц, в паху и на затылке, где волосы казались гуще, обмыл тело. Он не мог объяснить почему, но именно тщательное мытье утром придавало ему уверенности в общении с женщинами ровно настолько, насколько он продолжал чувствовать себя чистым и свежим. Филипп выключил воду, смахнул ладонью с груди, рук и ног капли воды и вылез на ярко-белое махровое гостиничное полотенце, расстеленное безжалостно на темном плиточном полу. Ему доставляло удовольствие относиться бесцеремонно ко всему гостиничному из-за дороговизны номера и потому что дома такого не позволяли. Дома на каждый участок тела предназначалось свое полотенце, которое невозможно было бросить на пол. Он считал этот порядок варварским, но с женой не спорил.
Филипп не стал обтираться, чтобы тело ощущало приятную прохладу. Он прошел голый в комнату, где вприкуску с горьким шоколадом медленно маленькими глоточками, чтобы не вспотеть, выпил заготовленную перед походом в душ чашку горячего крепкого цейлонского чая с бергамотом, благодаря хромированному электрическому самовару в номере, и тотчас почувствовал прилив бодрости и желания радоваться всему, что попадало на глаза. Он не хотел и не ел утром, но обедал с большим удовольствием чуть раньше середины дня, когда кафе и рестораны еще немноголюдны. Домников нередко начинал трапезу с пятидесяти грамм водки, под небольшие соленые огурцы или мелко нарезанную влажную квашеную капусту, прежде всего занюхивая выпитую стопку мягким черным хлебом с вкраплениями тмина, поднимая, таким образом, аппетит до ощущения длительного голода. Все следующие блюда после такого начала казались ему особенно сочными, и по-детски маленькими. После обильных и вкусных обедов Филипп не единожды замечал, что веки тяжелеют, а глаза слипаются от навалившегося желания поспать и только проплывающие мимо женские силуэты взбадривали его и возвращали интерес к жизни.
По давно заведенной привычке, перешедшей ему от отца, он с вечера выложил на стол в номере часы, новый большой носовой платок, портмоне и записную книжку, чтобы утром при выходе не забыть как бы незначительную, но в нужный момент всегда очень важную принадлежность. Если Филипп забывал носовой платок, то следуя примете, никогда не возвращался за ним. Однако на протяжении всего рабочего дня чувствовал себя неловко и раздраженным, потому что именно в этот день сверх всякой меры у него обязательно щекотало в носу, и хотелось беспрестанно чихать. Он стеснялся показать офисным женщинам, что не имеет платка, а среди них были всегда в черных колготках и в укороченных темно-синих юбках приятные ему особы, которые сидя нога на ногу мутили его разум округлыми формами коленей. Филипп не раз заранее убегал в туалетную комнату, чтобы прочихаться и умыться. Он до боли в носу пытался над раковиной ногтями вырвать все длинные волосы из ноздрей, чтобы они не беспокоили впредь.
Сейчас, осматривая придирчиво себя в зеркало над столом, он неожиданно почувствовал схожесть своих движений с поправкой волос на голове с движениями рук своего отца в их старом финском доме с приусадебным участком. Отец часто подолгу стоял в просторном зале у величественного старинного трюмо выше его роста и, едва прикасаясь ладонями, поправлял свои черные с блеском от влажности волосы красиво уложенные назад. В эти минуты он казался чрезвычайно сосредоточенным, и никто не мог его отвлечь от зеркала до тех пор, пока он, наконец, не убеждался, что прическа делает его особенно интересным. Воскресным днем при каждом проходе мимо трюмо Александр Васильевич Домников непременно на мгновение останавливался и оглядывался на свое отражение в зеркале и опять поправлял волосы. Это очень раздражало Серафиму Прокопьевну — тещу старшего Домникова и бабушку Филиппа. Пожилая женщина, стоя перед тем же трюмо, приняв перед этим в компании часто гостивших родственников бокал десертного вина наполовину разбавленного чаем, старательно передразнивала зятя в моменты его отсутствия. Она с напускной серьезностью осторожно поправляла седые волосы, поворачивая голову то налево, то направо, и все смеялись безудержно, понимая, кого она так искусно изображает. Потом она смачно мнимо сплевывала в сторону и говорила: «Тьфу! Ни Богу свечка, ни черту кочерга! Господи, прости мою душу грешную! Пусть живут, как хотят!». Опытная Серафима Прокопьевна, проведшая детство до революции в большой семье всегда много работавших крестьян, видела в разглядывании мужем старшей дочери себя подолгу в зеркало признак неминуемой опасности. Тем не менее, при встрече с зятем утром непроизвольно и незаметно для себя переставала сутулиться, машинально сдвигала платок со лба на затылок и лихорадочно начинала искать широкий изогнутый дугой гребень в волосах.
Необычайно приятное утро дало Филиппу хороший настрой, и он, не торопясь, основательнее обычного собрался на деловое свидание. Он запер номер и пошел по коридору своей заученной походкой, слегка заводя локти за спину, чуть выпячивая грудь и поднимая выше подбородок. По правилам гостиницы ему необходимо было передать дежурной по этажу ключ с крупным брелком, который не умещался в руке. Филипп предположил, что такие большие грушевидные деревянные набалдашники с цифрами номеров администрация отеля придумала, видимо, для того, чтобы клиенты не забывали ключ в кармане при выходе из гостиницы. Ключ с таким габаритным грузом действительно представлялось невозможно оставить при себе: куда бы вы его не положили, он торчал из любого места, и создавалось впечатление, что все встречные прохожие смотрят именно на ваш карман и пытаются отгадать, что у вас там.
У стола консьержки Филипп поздоровался и передал ключ. Полноватая женщина лет сорока с чрезвычайно крупным задом, который не умещался на стуле, одновременно жевала всухомятку, не размыкая губ, засахаренную булочку, удерживая ее щепотью с оттопыренными мизинцем и безымянным пальцами, и читала толстый литературный журнал. Филипп заметил, что у нее открыта страница со стихами. Подобные журналы издавали огромными тиражами в недавние советские времена. Дефицит интересной книжной продукции принуждал людей после прочтения не выбрасывать эти журналы, получаемые по подписке, а сшивать их по романам или повестям и хранить на антресолях в квартирах, на чердаках загородных дач. Из-за саркастического отношения к поэзии и с целью «полезного» времяпровождения в туалете Филипп укладывал эти книжки в мягкой обложке маленькими стопками рядом с унитазом, и громкое пафосное чтение стихов, подобно поэтам шестидесятникам с завываниями, именно на унитазе веселило его, тем более, что большое количество безвестных поэтов печаталось в этих журналах. Многим подписчикам хотелось сохранить интересную на их взгляд литературу для детей и внуков, наивно полагая, что дефицит в стране незыблем, как железобетонная власть коммунистов. На самом деле любой дефицит во все века, будь то дефицит хлеба, свободы или денег у большинства населения, всегда являлся предвестником неминуемых перемен для любой власти.
Дежурная не услышала, как Домников бесшумно по протертой от времени темно-красной ковровой дорожке подошел к ее столу сбоку. Вздрогнув, от неожиданно близко прозвучавшего спокойного и низкого голоса Филиппа, и как все женщины, при виде крупного и видного парня, она начала непроизвольно заправлять волосы за уши, которые вовсе не нуждались в этом. Наблюдательные мужчины безошибочно воспринимают поправку волос дамой, как первый неподдельный признак симпатии к себе. Консьержка суетливо поднялась, потянула тонкий заношенный жакет за края вниз, что тоже выдавало ее легкое волнение, взяла из его руки ключ и тихо, не открывая рта, и неожиданно для себя, начала тихо мычать какую-то мелодию. Если бы в этот момент кто-то ее спросил, какую именно мелодию она напевает, то она оказалась бы в затруднительном положении. Она неубедительно показывала своим равнодушным видом, что Филипп для нее, как множество других жильцов на этаже. Ей тут же вдруг стало неловко за свой старый жакет, который под мышками имел едва заметные белые круги от отстиранного пота и времени. Она знала, что их не очень заметно, но это все равно мешало ей изображать полное равнодушие и принуждало прижимать локти к телу. «Этот парень поселился не в мою смену, и если бы я знала, что утром он будет сдавать мне ключ, я ни за что не надела бы этот жакет. Из-за этого чудака я совсем лишилась возможности купить какую-нибудь новую тряпку»,— промелькнула у нее в голове обида на мужа и досада, что она отдала двадцать лет жизни человеку недостойному лучших ее годов. Повесив ключ на доску с ключами других постояльцев, она повернулась к новому жильцу. Филипп улыбнулся ей добродушно из-за того, что приметил в уголках ее губ, ни ко времени накрашенных ярко-красной помадой, кристаллики сахара от недоеденной булочки. Дежурная чуть поспешно не преминула улыбнуться ему в ответ. «Женщин такого типа я еще долго буду беспокоить»,— шутливо подумал Филипп, с приятным осознанием своей силы и молодости, направляясь к лифту. Он был того неопределенного золотого мужского возраста, когда женщины и двадцати и пятидесяти лет с одинаковой легкостью и желанием могли бы сблизиться с ним, вовсе не опасаясь при этом, что кто-то может посчитать их связь непристойной из-за значительной разницы в возрасте.
(Продолжение на моем сайте:www.belousov.ucoz.com)

февраль 2010

2 сентября 2010 года  18:57:58
Олег Белоусов | olegb1954@rambler.ru | Нижний Новгород | Россия

Олег Галинский

GON
часть первая

Секретное донесение N 10733543995498
Весна 197. г.
Кто-то ночью громко, пьяно и надрывно женским гололосом распевал.
В Красной Армии дурачки чай найдутся.
Без тебя ###### обойдутся.
(Возможно сектанты).

Секретное донесение N 1073354345402
1974г.
Мальчик О. хвастается в школе, что постоянно сверяет свои ручные и домашние часы по радиостанциям "Голос Америки" и "Новой Зеландии". В другой раз он перевёл свои часы на время какой-то арабской страны где смещение на 30 минут, и показывал другим ученикам и говорил смеясь:.
— Скоро все будут так время ставить.
(взять под контроль)

Секретное донесение N 1073354345498
1974г.
В Московский Военный округ РСХА-ГБ-ЦР-УФС-БРРР.
Вблизи интерклуба, транзитного городка Н-ка, на заборе мелом было написано.
######## всех стран — объединяйтесь!
Там же рядом была другая надпись
Проверенные ##### и ########, Иены и Дойч-марки тоже принимаются. Заранее благодарны.
И адрес местного РСХА.

Секретное донесение N 1073354345498
1975г
Зафиксированные Реплики несколькими агентами.
"Скорей бы тебя (или его) в тюрьму, или армию забрали".

Секретное донесение N 1073366345498
1974г
Один мальчик поспорил с друзьями на 1 рубль, что во время Первомайской или Ноябрьской демонстрации, проскачет на одной ноге по площади во время шествия, но только не мимо трибуны, а в стороне.
Мальчик действительно проскакал на спор на одной ноге 302 метра, и выиграл 1 рубль, на который и купил 5 штук мороженного....
А девочка И., купила ему ещё и 150 грамм конфет трюфелей...

3 сентября 2010 года  15:17:23
Олег | Владивосток | РОССИЯ

КАЗЛИНАЯ БАЙДА

* * *

КАЗЛИННАЯ БАЙДА.

По разбитой после сильного дождя будто после массированной провинциальной дороге ехал подвыпивший козёл на жёлтом авто с пьяной козлиной.
Жизнь удалась. В автомобиле козла всё выло нормально, козлиный тюнинг жёлтого отечественного цвета, сиденья прошитые в тряпки бело-синего-красного цвета, и даже радио играло козлиное.
Машина в угоне — три раза – злыми волками, документы поддельные, права купленные. Козёл долго копил на тачку, экономя на капусте, моркови, и прочей зелени. упрямство и настойчивость дало своё, пил старое прокисшее пиво приеду в совхоз…..

3 сентября 2010 года  15:49:45
Олег | Владивосток | РОССИЯ

* * *
Показалась интересной Биография Андрея Данилко, который играет Верку Сердючку...

Он пройдет по улице, а вы даже не поймете, что рядом — звезда. Но стоит Андрею Данилко прицепить накладную грудь и подвести губки,— словом, превратиться в певицу и ведущую передачи "СВ-шоу" (МузТВ) Верку Сердючку, как поклонники готовы засыпать его цветами и залить горилкой.

1976 год Семья Данилко жила бедно. В маленькой комнатушке в бараке с удобствами на улице. Позже Андрей перебрался в столицу Украины. Его мать вышла замуж и тоже покинула Полтаву. А вот сводная сестра Андрея Галина Гришко до сих пор живет в бараке.

1979 - 1989 годы Семья жила настолько бедно, что перед выпускным одноклассники скинулись и купили Андрею кроссовки и рубашку. А вот что рассказала "ТЕЛЕСЕМЬ" Людмила Заяц, директор школы 27 в Полтаве, где училась звезда: — Андрей был скромным мальчиком. Никогда бы не сказала, что застенчивый школьник и Верка Сердючка — одно лицо. В классе не выделялся, даже прятался за спины, чтобы его не замечали. Учился средненько. Зато наша школьная команда КВН, капитаном которой был Данилко, всегда занимала первые места. Лет с десяти Андрей играл в любительском театре.

1990 год После окончания школы Андрей сдает экзамены в музыкальное училище. И не проходит — экзаменаторы решают, что он... не смотрится на сцене. Выпускник идет штурмовать пединститут, но получает "двойку" по украинской литературе. Отчаявшись, Андрей идет в ПТУ и учится на кассира-продавца. В магазине будущая звезда выбивает чеки... два дня: не может видеть, как коллеги воруют. Собирается ехать поступать в Харьковский театральный, но опаздывает на поезд. И снова идет в музучилище. Там Данилко уже знают в лицо и с порога говорят: "До свидания". Поддерживали его только сестра и мама.

1995 год Андрей поступает в эстрадно-цирковое училище, но учится лишь полтора года — высшее образование так Данилко и не далось.

Весна 1997 года Популярность на Верку Сердючку обрушилась, когда она выступила в роли ведущей передачи "СВ-шоу" (сначала на украинском канале "1+1", а потом на нашем ТВ6). В "купе" шумной говорливой проводницы и ее вечной спутницы Гели (актрисы Радмилы Щеголевой) заглядывали поп-звезды. Сердючка называла эти программы "беседами ни о чем". — Андрей прекрасный, профессиональный артист,— говорит герой одной из передач Борис Моисеев. — Познакомившись с ним, я был восхищен его доброжелательностью, скромностью и отсутствием зависти. Данилко прекрасно импровизирует и не лезет на первый план.

Весна 2003 года Выходит диск Сердючки "Ха-ра-шо!" — четвертый по счету и первый по-настоящему успешный. "Альбом был записан в рекордные срок — за две недели,— говорит продюсер "Ха-ра-шо" Юрий Никитин. — Я не встречал более трудолюбивого человека, чем Данилко". — В начале карьеры я и не думал писать песни,— рассказывает Данилко. — Как-то после концерта ко мне подошла девушка и попросила сочинить песню об абрикосе. Я удивился: почему про абрикос. Но пошел и сочинил. С тех пор песни стали литься из меня рекой.

1 января 2004 года Проню Прокоповну из сочного мюзикла "За двумя зайцами", показанного на "Первом канале" в первый день нового года, Андрей репетировал... 20 лет! Он играл эту роль еще в спектакле школьного театра миниатюр "Компот". — С самого начала "За двумя зайцами" придумывался под Данилко,— рассказал "ТЕЛЕСЕМЬ" режиссер фильма Максим Паперник. — Мы работаем и дружим пять лет. У Андрея непростой характер, главная его черта — гипертрофированная требовательность. Он во все вникает — в эскизы декораций, постановку света. Приезжает на площадку, берет сценарий, читает и говорит: "Так! Мне это не нравится. Сейчас все переделаем, и будет хорошо". Ему необходимо, чтобы смешное рождалось прямо на глазах. А в промежутках между гастролями и съемками он часто бывает невеселым.

Январь 2004 года Сразу после новогодних праздников Андрей отправился на гастроли по Америке. — Сердючка выступала в небольшом зале тысячи на две мест в 20 минутах езды от Чикаго,— поделилась с "ТЕЛЕСЕМЬ" впечатлениями Наталья Тишко, жительница Чикаго, побывавшая на концерте 11 января. — Русские артисты редко арендуют залы в самом городе — очень дорого. Билеты стоили от 35 до 100 долларов. Зал до отказа был забит эмигрантами, в основном украинцами. Начало концерта задержалось на 45 минут из-за местных осветителей. Сердючка шутила на темы американского быта, пела новые песни из новогодних фильмов, часто меняла блестящие платья и головные уборы из перьев. После концерта многие зрители потянулись к Сердючке за автографом, а в благодарность дарили цветы и мягкие игрушки.

Из первых уст

— Я могу спокойно гулять по городу,— говорит Данилко,— и никто не бросается брать у меня автограф. Даже после концерта: зрители ждут Верку Сердючку, а меня не узнают. Один раз женщина, "не дождавшись", решила сфотографироваться с моим продюсером. Подошла и говорит мне: "Мальчик, нажми на кнопочку". Меня все представляют старше, крупнее, вульгарнее.

Сердючка сказала

* Без бокала, нет вокала
* Все люди, как люди, одна я все хорошею
* Мама, когда вы молчите — вас приятно слушать
* Я жабой не родилась, но похожа
* Сейчас мужики — одно б/у
* Новый год не начался, а мама уже хорошая
* Хочу чаю, аж скучаю
* Я вошла в кураж: сейчас звезда всем тут будет творить чудеса

Верку звали Аней Сценическое имя Верка Сердючка родилось у Андрея еще в школьные годы. Он пообещал подружке-отличнице Ане Сердюк, что прославит ее фамилию на всю страну. Так и случилось, только вместо серьезной фамилии Андрей взял ее веселое прозвище. В начале карьеры Данилко на концертах вызывал на сцену Аню, чтобы зрители убедились, Верка и прототип совсем непохожи. С Аней Андрей перезванивается до сих пор.

Досье

родился: 2 октября 1973 года в Полтаве, сейчас живет в Киеве
родители: отец — водитель, мать — рабочая
семейное положение: холост, детей нет
звания: заслуженный артист Украины

Предпочтения:

блюдо: уха
транспорт: самолет
актриса: Фаина Раневская
ведущий: Леонид Парфенов
тип женщины: смелая, хулиганистая и одновременно женственная — незакомплексованная умная студентка

http://www.youtube.com/watch?v=zsZAOQwe-0g&feature=related

4 сентября 2010 года  19:18:12
Мари Шансон |

АНТИП УШКИН

хочу и чаю

Я СЕРДЮЧКУ ОБОЖАЮ

И ДАНИЛКУ УВАЖАЮ))

мяу

http://antipushkin.ru/

5 сентября 2010 года  06:45:32
Антип Ушкин | Россия

* * *

Ты, Ушкин, единственный, кто МЕНЯ здесь понимает. Ты чувствуешь — когда я смеюсь, когда я плачу. Когда надо — ты шутишь, когда не надо — молчишь.
Ты чувствуешь, КАК со мной общаться...
...

5 сентября 2010 года  14:53:08
Мари Шансон |

* * *

молчу молчу))

7 сентября 2010 года  04:56:35
Антип Ушкин | Россия

АНТИП УШКИН

МЫСЛИШКИ
дурак ты ушкин

Тот, кто борется за равенство, обычно считает себя равнее других.

Чем больше скажешь, тем меньше услышат.

Для ревности любовь вовсе не обязательна.

Странно, вспомнить нечего, а забыться хочется.

Обезьяна стала человеком благодаря труду. Теперь-то можно отдохнуть?!

Иногда можно пожертвовать и кораблём, лишь бы избавиться от крыс.

Я уверен в том, что нельзя быть ни в чём уверенным!

Нужно больше знать, чтобы меньше думать!

САЙТИК ВЕЛИКОГО МЫСЛИТЕЛЯ: http://antipushkin.ru

сам дурак

7 сентября 2010 года  05:00:56
Антип Ушкин | Россия

* * *

http://www.youtube.com/watch?v=KVNrkSGWoSI

7 сентября 2010 года  22:40:52
. |

Gans(nickname)

Novels, creativs, book Jest 2009
Reality+satira and humour

Дорогие друзъя!

Обязательно сходите по ссылке и почитайте Ганса. Непременно! Это что то уникальное. Удивительно, что его до сих пор не прихлопнули. Начинать лучше с рассказов в верхнем левом углу. Потом читайте креосы справа. Потом под ними будет ссылка на его сборник «Жесть» 2009 года. Тоже надо читать. Умнейший мужик. Сначала немного шокирует, много мата, но бесзлобного, потом быстро привыкаешь. Как начитаете несколько рассказов или креосов-звоните. Обсудим впечатление. И ещё, чего Вас нет на Skype, прога безплатная и надежная, видеофон. Мой адрес там alex-starr

http://gans-spb.livejournal.com/

Счастливого чтения,

Алекс

9 сентября 2010 года  12:05:31
Alexander Starr | georgeas@clear.net.nz | Palmerston North | New Zealand

Лилия

Далеко-далеко от Земли...

Посреди огромного луга, среди множества цветов – от веселых желтых ромашек, синих васильков и светло-голубых колокольчиков до хрупких белых лилий, ярко-красных тюльпанов и царственных темно-алых роз – жила маленькая белая дневная бабочка.
Как и все остальные бабочки, она любила лакомиться сладкой пыльцой и пить цветочный нектар, играла с капельками росы и летала в потоках ветра. Жизнь ее текла весело и беззаботно, и маленькое создание не знало ни тревог, ни печалей.
Так все и шло, пока однажды, увлекшись необычайно сладким нектаром, отяжелевшая после еды Белянка не заснула прямо в цветке тюльпана, пропустив в тот день веселые летние игры с другими бабочками...

* * *

Уже наступила ночь, когда Белянка, безмятежно проспавшая весь день, наконец проснулась. Встряхнув крылышками, она высунула головку из лепестков цветка (который, как и все остальные цветы, закрылся на ночь), зевнула и вылезла. Покачиваясь на лепестке под легкими порывами ветра, она сонно пошевелила усиками и посмотрела вверх...
Огромное ночное небо раскинулось у нее над головой – бесконечное, безграничное, без очертаний, без рамок, без конца и начала. Небесный простор, переливавшийся всеми оттенками темно-синего и фиолетового, был словно проколот россыпями крупных сияющих звезд, среди которых на подушке из серебристого света нежилась полная луна.
Маленькая бабочка, тихонько покачиваясь на цветке, смотрела вверх, а в ее глазах двумя серебряными кружками отражалась сияющая в вышине луна. Заворожено глядя на нее – ведь она впервые в жизни видела ночь! — Белянка вполголоса спросила:
— Что это?
— Это ночь – услышала она рядом – луна и звезды. Разве ты никогда не видела звезд?
Белянка обернулась, но ответивший уже скрылся, и она так и не поняла, что за насекомое (пчела? жук? цикада? она так и не узнала этого, и мы тоже не узнаем...) пролетело рядом с ней. Глядя в ночное небо, бабочка тихо прошептала: «Звезды... »
На следующий день Белянка была необычно тиха и задумчива. «В чем дело? – спрашивали другие бабочки – ты совсем на себя не похожа.»
Белянка попробовала рассказать им о звездах, но бабочки только удивленно смотрели на нее. Ночью, как и положено дневным бабочкам, они спали, и никогда не видели ни звезд, ни луны, ни чернильно-фиолетового неба. В конце концов Белянка уговорила их дождаться ночи и вместе с ней полюбоваться на сияющие в вышине звезды и серебристый лунный свет.
День тянулся необычайно долго. Пылающее жаром солнце словно прилипло к ярко-голубому, без единого облака, небосводу. Белянка, сидевшая в тени на ветке дуба (сегодня ее не тянуло играть), смотрела, как остальные бабочки резвятся над лугом. Ей казалось, что вечер никогда не наступит.
Вздохнув, бабочка вспорхнула с ветки. Рассеянно глядя по сторонам, она летела вперед, пока не устала. Подумав, Белянка опустилась на подоконник ближайшего деревенского дома, чтобы немного передохнуть. Она заглянула в окно, но в комнате не оказалось ничего для нее интересного – только диван и шкафы с книгами.
На подоконнике стояла большая (по сравнению с бабочкой) и, на взгляд Белянки, громоздкая и непонятная штуковина. Потрогав ее усиками и облетев со всех сторон, бабочка хмыкнула: «Чего только не придумают люди!». Тут за дверью раздались шаги и голоса, и она поспешно спряталась за штору. В комнату вошли мальчик и девочка лет 12-13.
— Смотри! – сказала девочка, подходя к подоконнику – иди сюда, посмотри!
— Ух ты! – мальчик протянул руку и потрогал гладкий блестящий бок штуковины – телескоп! И в него правда видно звезды? Он настоящий?
— Да! Просто маленький...
— А мне можно будет в него посмотреть?
— Конечно! Приходи вечером.
— А ты уже смотрела в него?
— Еще вчера. Ты же знаешь, мне всегда нравились звезды.. а о телескопе я давно уже мечтала.
— Мне тоже нравятся звезды... хотя на самом деле огромные шары раскаленного газа... сияя во тьме, они словно хотят сказать нам, чтобы мы никогда не отчаивались, ведь даже в ночи есть свет. Это из твоей книги – рассмеялся мальчик – из той, про звезды и галактики.
— Кажется, мама звала... – девочка прислушалась – да, точно... пошли!
Дети вышли из комнаты. Едва их шаги затихли, бабочка выпорхнула из-за шторы. Теперь телескоп уже не казался ей громоздкой и непонятной штуковиной. Восхищенно облетев его со всех сторон, Белянка уселась на подоконник и, думая о звездах, незаметно для себя задремала.
Когда она открыла глаза, солнце уже клонилось к закату, а в воздухе «тянуло» вечерней прохладой. Встрепенувшись, Белянка взлетела и стрелой понеслась к лугу.
— Подождите! – крикнула она еще издали. Запыхавшись, она подлетела к бабочкам, которые уже разлетались на ночлег. – куда же вы? Разве вы забыли...
Зевая, бабочки стали разлетаться в разные стороны. «Давай потом» — сказала одна. «Я так хочу спать... » — зевнула другая. Третья заползла в трещину на стволе дерева... В считанные минуты поляна опустела.
Бабочка ухватила за лапку свою лучшую подругу, с которой чаще всего играла в догонялки.
— Жемчужница, хоть ты останься! – взмолилась она – мы же хотели на звезды посмотреть!
— Ладно, ладно... – зевая, Жемчужница вместе с Белянкой уселась на ветку дерева.
Быстро стемнело. На небе, словно маленькие огоньки, одна за другой стали загораться звезды.
— Смотри! – радостно воскликнула Белянка, посмотрела на подругу и осеклась: так крепко спала. Бабочка потрогала ее усиками, потормошила лапкой, но Жемчужница только пробормотала что-то во сне и даже не пошевелилась. Вздохнув, Белянка накрыла подругу лепестком цветка и медленно полетела над ночным лугом.
Полюбовавшись звездами, бабочка решила немного размяться, взмыла над лугом и направилась в сторону деревни. Через некоторое время она подлетела к большому двухэтажному коттеджу. Погруженная в свои мысли, она пролетела бы мимо, но ее внимание привлекли мелодичные звуки. На крыльце, спиной к открытой двери, из-за которой лился желтоватый свет, сидел темноволосый парень лет 20 и задумчиво перебирал пальцами струны гитары.
Заинтересованная, Белянка подлетела поближе и уселась неподалеку. Негромкие, мелодичные, словно легкий шум дождя, звуки очень понравились ей, и некоторое время она тихонько слушала, но тут парень остановился.
— Неужели я так бездарен? Или просто.. а, неважно! Наверно, я пытаюсь «откусить слишком большой кусок» – откладывая гитару, сказал он негромко. Прошелся по крыльцу, достал пачку с сигаретами, щелкнул зажигалкой, обжег палец и зашипел от боли. Раздраженно отшвырнув зажигалку, парень скрылся в доме. Удивленная Белянка услышала, как он горестно сказал «Похоже, мне не под силу научиться играть... », и дверь захлопнулась.
Бабочка покружила над гитарой, села на гриф. Коснулась лапкой струн, вздохнула. В этот момент облака на небе разошлись, и лунный луч осветил веранду. Белянка подняла голову и задумчиво посмотрела на далекие, мерцающие в небе огоньки. «Они словно хотят сказать нам, чтобы мы никогда не отчаивались — вспомнилось ей — ведь даже в ночи есть свет.»
И тут, неожиданно даже для нее самой, маленькой бабочке пришла в голову странная мысль: «Я хочу стать звездой». Белянка встряхнулась, потом рассмеялась: «О чем я только думаю? Разве может стать звездой крохотная бабочка?»
...Погруженная в свои мысли, бабочка летела над ночным лугом. Мысль о звездах не желала уходить, а посетившее ее странное желание пугало и удивляло, но продолжало манить и притягивать. В конце концов она уселась на ветку ели и, чтобы окончательно рассеять сомнения, громко сказала вслух: «Я – бабочка. Не звезда. Я.. » Вдруг внизу послышались голоса. Белянка перепорхнула на нижнюю ветку и прислушалась.
— А теперь моя очередь!
— Ну хорошо, только недолго.. держи.
Белянка присмотрелась и узнала детей, которых видела днем. Весело переговариваясь, они сидели в высокой траве и по очереди смотрели в маленький телескоп.
— Вот бы увидеть, как вспыхивают звезды – говорила девочка
— Звезды рождаются, живут и умирают – глядя в телескоп, ответил мальчик – но мы это вряд ли увидим.. я читал, что звезда может вспыхнуть при столкновении..
— Как это?
— Ну, например, камешек или песчинка, несясь в пустоте, столкнется с другим камешком или еще чем-нибудь.. с пылинкой... с куском метеорита...
— В космосе?
— Ну да. И при большой скорости от такого столкновения может зажечься новая звезда.
— А это будет видно отсюда?
— Не знаю.. пошли-ка домой, родители, наверно, меня уже с собаками ищут!
Дети убежали, унеся с собой телескоп, а ошеломленная бабочка осталась сидеть на дереве.
Весь следующий день Белянка провела в лепестках цветка. Подруги звали ее играть, но бабочка только качала головой и продолжала о чем-то думать. Наконец, когда солнце стало клониться к закату, она облетела луг.
«Белянка, ты чего? – спросила Жемчужница – пошли спать. А нектар? ты почти не ела сегодня... » Белянка только улыбнулась и сказала загадочную (для других бабочек) фразу «Мой смысл не в этом... » «А в чем же?» — недоумевали бабочки. Но Белянка только покачала головой. Удивленно переглядываясь, бабочки разлетелись на ночлег.
Собравшись с духом, бабочка последний раз оглядела родной луг, глубоко вздохнула, загоняя страх на «задворки» сознания, и, решительно взмахнув крыльями, стала подниматься все выше и выше, пока не «превратилась» в крохотную точку, а потом и вовсе исчезла из виду.
Уже совсем стемнело, и небо покрылось россыпью бесконечного множества мерцающих звезд. Маленькие небесные "светлячки" таинственно сверкали в вышине. Крохотная бабочка летела к звёздам что есть сил... порой казалось, что ее хрупкие крылышки не выдержат чудовищного напряжения, и она сейчас сорвется и, кувыркаясь в воздухе, будет падать в эту иссиня-фиолетовую небесную бездну, пока не разобьется... но бабочка продолжала подниматься все выше и выше, преодолевая боль... она летела, летела и летела...
...Белянка даже не успела понять, что произошло – лишь на миг ощутила сильный удар и мгновенный всплеск боли, а потом ее ослепила вспышка белого света, и ее сознание померкло...
...- Не может быть! Это же... я мечтала увидеть такое... всю жизнь... – у девочки перехватило дыхание от восторга, широко раскрытыми глазами она смотрела в ночное небо, высунувшись из окна, потом выскочила на крыльцо. Мальчик (он жил в доме напротив) уже бежал к ней.
— Ты видела?! – кричал он – скорее неси телескоп!
Парень, сидящий на крыльце с гитарой на коленях, поднял голову и «застыл», не в силах произнести ни слова. Высоко-высоко в небе разгоралась огромная вспышка бело-голубого света, похожая на северное сияние, но во много, во много раз красочнее и ярче – она словно излучала надежду, рождая в душЕ радость и гармонию.
Лучи, протянувшиеся от света новой звезды, осветили все с такой силой, что вокруг стало светло, как днем. Парень долго смотрел вверх, не в силах отвести взгляд, потом посмотрел на свою гитару... вздохнул... и начал играть.
— Я хочу стать астрономом – сказала девочка, передавая мальчику телескоп – я приложу все силы, вот увидишь...
— Я тоже – сказал мальчик. Переглянувшись, дети улыбнулись и пожали друг другу руки.
— Мама, папа, смотрите! – маленький мальчик лет пяти изо всех сил тянул родителей за руки к окну. Его родители, восхищенно ахнув, долго смотрели в окно.
— Ты прости, ладно? Давай забудем эту глупую ссору – тихо сказал папа мальчика и обнял жену за плечи. Та улыбнулась и прильнула к нему.
...Внизу, на Земле, ученые торопливо отмечали время «рождения» нового небесного тела, люди еще долго (даже после угасания яркой вспышки) смотрели в небо, пораженные красотой и мощью открывшегося им зрелища, а молодая звезда, освещала Землю своими лучами, тихонько улыбалась и, думая о тех, кто остался там, внизу, на ее родной планете, вспыхивала еще ярче.

8 сентября 2010 года

Лилия

9 сентября 2010 года  19:42:16
Лилия | woc96@mail.com |

Мари Шансон

СКАЗКА НА НОЧЬ для ОКСАНЫ

9 сентября 2010 года 18:24:57

Я не задумывалась как-то, а интересна ли я тем, кого "выбираю":) Я как-то больше по принципу, кто интересен мне:)

Оксана | Билефельд
..............

Я тоже, Оксана... :-))))

СКАЗКА НА НОЧЬ

Жила-была Лампочка. Она была такой же, как все. Горела, когда её включали и не горела, когда её выключали. Её никто не любил и она никого не любила. У неё были обязанности "гореть-не гореть" и её воспринимали соответствующим образом. Как должное.

Однажды Лампочка не загорелась. И вызвали Электрика. Лампочка его увидела и тут же влюбилась. Но Электрик не заметил этого, и, как только загорелся свет, слинял домой.

Чтобы увидеть Электрика ещё раз, лампочка опять сломалась. И опять пришёл Электрик. Починил её и слинял домой.
Так происходило раз за разом, когда Лампочка начинала сильно скучать за Электриком. И однажды она решила объясниться ему в любви. Она решила заговорить с ним о своей любви, потому что совсем скоро заканчивался срок годности Лампочки. Электрик выслушал и обжёгся. Он пришёл домой и рассказал своей собаке, как безмозглая лампочка возомнила о себё чёрт знает что.

...Потом прошло время. Лампочку переработали и сделали из неё фонарь. Поставили на улице Электрика. У самого дома. И Элктрик, каждый раз, возвращаясь с работы домой, останавливался у фонаря и разглядывал рельефные узоры на железе. От фонаря лился мягкий голубой свет, он был настолько красив, что у Электрика сносило крышу. Электрик стоял под фонарём и мечтал...
... Если бы Лампочка, которая превратилась в изумительный фонарь, вспомнила Электрика, то было бы очень странно. Лампочка так и не вспомнла об Электрике, который не любил её тогда, когда ей было ЭТО т а к нужно...

Спокойной ночи, малыши...

9 сентября 2010 года  22:24:16
Мари Шансон |

АНТИП УШКИН

МЫСЛИШКИ грустные)))
хрю

Истина может родиться только в споре с самим собой.

Один думает, что верит, другой думает, что нет.

Не дай бог, чтобы сбылись все мечты! Сколько будет разочарований!

Мы всегда получаем не то, что хотели.
Даже если получаем то, что хотели.

Мы не думаем о смерти, потому что умирают всегда другие.

«После» мы будем там, где были «до».

В мир иной начинают верить тогда, когда перестают верить в этот.

Завидовать некому. Все там будем.

САЙТИК МЫСЛИТЕЛЯ: http://antipushkin.ru/

красивое имя))) оксана ушкина - билефельд)))))))) - цмок

13 сентября 2010 года  05:07:55
Антип Ушкин | Россия

Юрий Тубольцев

Камни минимализма – сюрартсофигрофикация

Юрий Тубольцев цикл авторских минатюр Камни минимализма – сюрартсофигрофикация

Криволюдие
— прямых людей не бывает – говорило кривое зеркало

Несоответствие
— злые хозяева встречаются чаще, чем злые собаки
— не обезьяна человекообразна, а человек – обезьянообразен

Лица-маски
— человек — это букет масок в зеркале фортуны

Загадка природы
— человек – слово самое обиходное, но самое загадочное

Размышление библиотекаря
— книга — это море постоянно переливающихся волн смыслов, которые, если застывают, становятся ледяным зеркалом догм

Шутософия
— порой и дурий умник производит впечатления умного дурака

Театральность
— жизнь – это лицедейство, но не маскодействие

Менталитет улитки
— а для меня нет разницы: взобраться на гору или гору обойти – говорила улитка

Шлемуха
— мухе шлем не нужен

Развязка
— любой словесный узел можно развязать словом, если не рубить с плеча

Плюрология
— любая загадка имеет больше одной отгадки

Иродиония
— чем слово серьезнее, тем больше в нем иронии

Осмысление
— чем осмысленнее слово, тем оно бессмысленнее

Гармония судьбы
— каждый – гармонист своей судьбы, но одни играют по нотам природы, чувств и отношений, другие же играют по нотам компьютерных игр, газет, фильмов

Мнения и сомнения
— все со-мнительно, без со-мнения нет и мнения

Цена жизни
— всему есть своя цена – говорил страховой агент

Всему есть своя цена
— я знаю цену жизни! — хвастал страховой агент

Единообразие
— людей много — но маски у всех похожие — сказал театральный гример

Местонахождение лица
— чтобы найти свое лицо, надо примерить много масок – говорил театральный гример

Трудный выбор
— сколько людей, столько и масок – говорил Фантомас

Нити судьбы
— по отношению к одним мы марионетки, по отношению к другим – кукловоды

Противленность
— от противного все противно: даже доказательство – говорил студент

Взаимозависимость
— кто способен обтесать камень, тому под силу обтесать и гору! – говорил каменотес
— кто не способен обтесать гору, тот не сможет обтесать и камень – говорил каменотес

Смысложир
— пробелы – это сало колбасы смысла

Многомерность
— у мира всего два измерения – говорил копировальщик

Ксерокс фартуны
— жизнь – это не плоская копия копий, ксерокс фартуны всегда чудит

Микрокосмос
— земля на трех микробах держится – был уверен микроб

Доказательство от противного
— предполагать противное в доказательстве не надо! Противное противно предполагать! — говорил студент

Запутанница
— распутывание путаницы смыслов обычно запутывает ее еще больше

Искал себя вне себя!
— брел, брел в самого себя, но мимо пробрел

Весовые перегрузки
— при смене контекста значительное часто становится незначительным и наоборот

Угол падения и отражения в текстах
— в тексте нет ничего постоянного
— на каждый текст существует не 180 и не 360, а бесконечное количество углов зрения

Фундаментальность
— построения смыслов всегда изменчивы, фундамент смыслостроя – пробел

Крыто-шито
— так шить, чтобы было крыто – говорил портной

Руслословие
— русел смысловетров биллионы, но бездна, в которую они сливаются – одна

Слои информации
— книга – состоит из двух наполненных смыслом слоев – страниц и пространства между страницами

Метаморфоза книг
— книги – это живые организмы, буквы в которых, также, как и клетки у людей, постоянно обновляются

ПоФтор
— после прочтения каждого книжного листа надо нажимать на Ф5 и читать лист еще раз

Торжество номинализма
— если люди кактусы станут называть пальмами, а пальмы – кактусами, то пальмы станут кактусами, а кактусы – пальмами

При царе горохе
— раньше, когда не было газет и книг, было безопаснее – говорил комар

Эврика
— я каждый день открываю дверь, и я считаю, что это – главное мое открытие – говорил Эйнштейн

Пирог и лепешка
— многоаспектность многослойности пирога многоуровнева, это вам не лепешка! – говорил повар

Кривореалье
— для адекватного отражения зеркало обязательно надо искривить

Симфония словесности
— дважды одинаково одно слово не звучит

Композиция слов
— при сочинении симфоний смысла не композитор слова дирижирует буквами, а буквы дирижируют композитором слова

Судьбоносная пластика
— меняя судьбу, делаем пластические операции на ладонях

Осмысление безсмысловицы
— даже в случайном наборе букв, знаков препинания и пробелов — есть смысл, даже в осмысленном тексте есть бессмыслица

Полноценоцельность
— чем ближе к ясности, тем больше противоречий

Предназначение
— задача поэта – стать колющей чувства иголкой в стоге литературы

Однозначно
— я Жириновский однозначно! – говорил Жириновский

Поворот к себе
— повернись к себе, ты от себя отвернулся – сказало мне зеркало

Зерна смысла
— зерна смысла на поле полемики не каждый год дают новый урожай, бывает и засуха дискуссий, бывает и потоп болтовни

Портрет человечества
— каждый человек – это неповторимый, меняющий весь портрет, штрих на портрете человечества

Глубина души
— у каждого своя глубина, сумей не утонуть в глубине своей души

Калейдослов
— текст – это калейдоскоп, перекомбинирующийся в зависимости от читателя

Слововязь
— текст – это такая вязь, узоры на которой не постоянны, но зависят от взглядов читателя

Слова и пробел
— два слова одним словом не станут, даже если между двумя словами убрать пробел

Полнота пустоты смысла
— чтобы вкусить полноту пустоты смысла, надо отчистить лист от букв

Парламентаризм в России
— Российская Государственная Дума не утвердила второй закон Ньютона

Эмоции в пробеле
— невыразимое выразить всех проще, всего одним нажатием на пробел

Валаамова ослица
— люди говорят ослиным голосом – говорила Валаамова ослица

Постижимость
— нет непостижимого, бывает только непознанное

Логический оптимизм
— нет безвыходных положений, если в эти положения есть вход

Драматургия
— жизнь — всегда пьеса траги-комичная

Ретросказы
— историки, подобно гадалкам, занимаются ретросказаниями

Куда плывет лодка?
— знание – это лодка, веслами которой являются пробелы

Фетиш социальных сетей
— одноклассники – это не циркуль, которым можно начертить себе круг друзей

Многомерность
— жизнь плоская, земля круглая, а солнце горячее – говорил Галилей

Параледокс
— если параллельным прямым не параллельно, то параллелен их параллелизм

Скрипкоскрип
— даже первая скрипка иногда скрипит

Химия слов
— в растворе слов и пробелов однозначности как нерастворимого осадка нет и не может быть

Длинный путь к смыслу
— в лабиринте интерпретаций кратчайшего пути нет

Гиперболоид сознания
— сознание – это не циркуль, рисующий круглую правду, сознание – это всегда очерчивание разных углов зрения

Деформация смысла
— интерпретация – это не констатирование неизменной правды, но всегда деформация-перелепливание частных мнений

Момент истины
— в океане осмысления текущее мнение отражает только данное мгновение

Круговод
— вы — черти, сами чертите углы вокруг себя, вода же чертит только круги — говорил Балда

Тавтология
— не правда, что вода только круги чертит, углы есть везде – говорила рыбка

Прожектерство
— в природе нет прямых углов, поосторожней! – сказал чертежнику циркуль

Стружка из пробелов
— буквалисты заостряют книжный лист, превращая в стружку пробел

Дайте мне точку опоры
— дайте мне срок, и я стану человеком – сказала обезьяна

Жириноль
— на ноль делить можно, разрешаю! – сказал Жириновский

Темпы покорения вершин
— бегом на гору не взберешься – говорила взбирающаяся на вершину Фудзиямы улитка

Совесть и геометрия
— линии – это не ограничитель, ограничивает совесть – говорил многоугольник

Довольствие недовольствием
— жизнь довольного приземлена, только неудовлетворенные дуются и достигают высот – говорил воздушный шарик

Круговорот смыслов
— у речи много русел, любое течение – лишь часть круговорота слов

Философия попугая
— самого себя не повторишь, самого себя не повторишь — говорил попугай

Экзистенциализм обезьян
— у каждой обезьяны есть выбор, быть обезьяной или стать человеком – говорил Дарвин

Ведениесофия
— увеличивающееся ведение лишь увеличивает неведение

Дорога ученого
— задача гуманитария – протаривать плюрализмом лабиринт мировоззрений

Дырки от Шанель
— в ателье носки не штопают, даже если носки от Шанель

Точность в слове
— слово – это бесконечность точек, уточнять слово можно до бесконечности

Зерна смысла
— пробел – это зерно, которое читатель очищает от плевел пустоты

Несовершенство
— даже у лучших музыкантов лопаются струны

Кураж
— высшая степень виртуозности — куражно порвать струны в начале выступления

Дикарьзон
— дикарь, очутившийся в мегаполисе, будет чувствовать всех дикарями, а себя – Робинзоном

Загадка
— просвещает, но не рентген (Книга)

Зигзаги смысла
— чем больше зигзагов, тем короче путь к смыслу

Путь к себе
— только бесконечный цикл зигзагов — путь к себе

Театр
— киноиндустрия изготавливает маски для людей

Ящик-фокусник
— читатель – это фокусник, ящиком которого является он сам

Точки зрения
— между точками, из которых состоит текст, идут непрерывные трения – говорил физик

Дымкосмысл
— буквы – это не дымка, за которой кроется смысл, буквы — это дымка, за которой стоит чистый лист

Словословие
— слова – это не отшлифованные детали в конструкции смысла, слова – это просто слова

Емкость смысла
— смысл – это пружина, при распрямлении которой теряется смысл

Читатель-фокусник
— чтение – это фокус извлечения из листа самого себя

Барьерная логистика
— пробелы — это барьеры, которые учится преодолевать читатель

Вершина смысла жизни
— любая вершина доступна, если впереди целая жизнь – говорила улитка, взбирающаяся на вершину Фудзиямы

Ослошадь
— если на осла положить лошадиное седло, он лошадью не станет

Профилактика
— если всю жизнь ходить с закрытым ртом, никогда не простудишься

Колокологремушка
— колокол – не погремушка, но и погремушка – не колокол – говорил звонарь

Дзыньстина
— истину можно написать только белыми чернилами на белом листе – говорил учитель Дзы

Кока-корова-колы
— генные инженеры вывели породу кока-корова-кол, дающих кока-колу, а не молоко

Кока-корова
— генные инженеры вывели породу кол-кока-коров, дающих кока-колу, а не молоко

Страусофия
— чтобы спрятать голову, достаточно даже одной песчинки, все зависит от ракурса — говорил страус

Текст дышит пробелами
— пробелы – это воздух текста, но многие не замечают их

Искусство быть птицей
— чем ниже летаешь, тем выше нужен пилотаж – говорил воробей орлу

Клубковые смыслИны
— распутывание клубка смыслов всегда ведет к обрыву нитей осмысления

Паук-ворчун
— не жужжи, отвяжись! – сказал паук мухе, попавшей в паутину

Мир «всемирной паутины»
— все юзеры интернет-паутины делятся на мух и пауков
(с) Юрий Тубольцев

июнь 2010 г.

18 сентября 2010 года  13:32:40
Юрий Тубольцев | u-too@yandex.ru |

* * *

http://www.otvprim.ru/news10189.html

18 сентября 2010 года  15:37:09
Олег | Владивосток | РОССИЯ

Владимир Эйснер

ГРАНАТОВЫЙ ОСТРОВ

Владимир Эйснер

Die Granateninsel

ГРАНАТОВЫЙ ОСТРОВ

Уважаемый читатель! Эта повесть не является автобиографией, но в неё вошли некоторые факты из жизни автора.

В. Эйснер

1. Большая потеря

В конце июня тёплый воздух с материка съел снег на льду между островами, и вешние воды просочились в море. Лёд потемнел и поднялся, а в проливах архипелага пролегли неровные трещины, будто ребёнок карандашом бумагу исчеркал.

В Арктику на три месяца вернулся полярный день. Гуси и всякая прочая летающая живность уселись на гнёзда выпаривать птенцов, а моржи, лахтаки и нерпы стали выползать на камни: линька — дело серьёзное.

В одну ясную солнечную ночь, при температуре плюс три, я выехал на припайный лёд на своём стареньком вездеходе ГАЗ-47.

Километрах в двадцати от зимовья лежала на камнях пачка крепко перетянутых проволокой досок, неведомо откуда занесённая течением и выброшенная на берег штормом. Их я собирался использовать для ремонта обветшавшей пристройки.

Незаходящее солнце низко стояло над миром, гусеницы весело лопотали в такт гудению мотора, видимость была прекрасная, и я без труда лавировал на льду так, чтобы переезжать трещины под прямым углом.

Настроение было превосходным не только от прекрасной погоды. По льду то и дело перебегали с острова на остров небольшие группки диких оленей: добрая половина из них — важенки с телятами. Тогда я останавливался и брал в руки бинокль. И что за радость человеку смотреть, как рядом с мамой семенит малыш! Вырос я в деревне, в большой семье. Мы кормили и поили ягнят, телят, козлят, поросят. Брали их на руки, играли с ними. Стерегли от коршуна пёстреньких цыплят, желтеньких пушистых утят и гусят. Разглядывая телят в бинокль, я мысленно возвращался в детство.

Но не проехал я и полпути, как невесть откуда стал натекать подкрашенный солнцем туман. Казалось, лёд выделяет из себя волокнистый оранжевый дым.

Сначала этот рыжий кисель стелился понизу, мешая разглядывать трещины, затем поднялся до уровня гусениц и, наконец, закрыл обзор.

Вот незадача!

Я сразу ошибся, въехал боком в небольшую трещину, карнизы которой тут же обломились, и вездеход просел на один бок. Резко газанув, я вырвал машину из щели, но за эти несколько секунд холодный пот прошиб. Страха утонуть не было: в любом случае, я успел бы выскочить, но потерять средство передвижения означало остаться без дров на зиму, а тогда хоть ложись и помирай!

Надо возвращаться. Арктика ошибок не прощает.

Я заглушил двигатель и вылез на крышу вездехода.

Кругом был вид как из иллюминатора самолёта: неровная облачная пелена, из которой тут и там торчали пики "гор" — скалы окрестных островов и рифов. Туман держался не выше двух метров над уровнем льда и едва покрывал машину, а в тундре его и вовсе не было. Моя изба на мысу хорошо просматривалась, я засёк направление, сел за рычаги и погрузился в красную мглу.

И опять ошибся. Вместо низкого берега подъехал к высокому. Впереди чернела большая береговая трещина — работа приливной волны. Такие трещины всегда опоясывают острова и не замерзают даже в сильные морозы.

Я вышел, чтобы принять решение. Перепрыгнул через трещину, осмотрел её размытые, подтаявшие карнизы и прошёл вверх по склону на берег. Пожалуй, можно выехать, не так уж и круто как показалось.

Вездеход без проблем одолел разводье, лишь хрупнули карнизы, и стал выползать на береговой лёд. И тут мотору не хватило силёнок. С бензином у меня была напряжёнка. Я заводил двигатель на бензине, давал мотору прогреться и затем переключался на второй бак. Он был заправлен керосином, который мне иногда, от щедрот своих, сливали вертолёчики.

Мощность двигателя от керосина сильно слабела, и этого я не учёл.

На полдороге вверх мотор чихнул и заглох.

Я тут же завёл его снова, но гусеницы лишь беспомощно скребли лед, машина вздрогнула и, не успев полностью вытянуть своего полуторатонного тела из разлома, стала скользить назад...

Вода проникла через задний борт, ещё утяжеляя вес, нос вездехода резко задрался, затем так же резко ушёл вниз, вода хлынула в кабину и мотор заглох.

Я успел открыть дверцу-окно, выплыл, растолкал ледяные обломки и выполз на склон. Помогая себе ножом,— мокрые сапоги скользили на льду,— поднялся на берег и оглянулся.

Там где только что был вездеход,— работник мой и помощник,— расходились радужные пятна.

От великого горя я на какое-то время перестал соображать, даже дыхание пресеклось. Просто стоял и смотрел на эти масляные пятна и не знал, что делать. Наконец, от холода прилипшей к телу мокрой одежды пришёл в себя.

Хлопнул по нагрудному карману рубашки. Слава Богу! Залитый парафином аварийный коробок спичек и небольшой рулончик вымоченной в керосине бересты, туго замотанные в полиэтиленовую плёнку, были на месте.

Вскоре на берегу запылал костёр из плавника. Чайки с любопытством наблюдали, как вокруг огня скачет голый человек и сушит на вытянутых руках одежду.

Помаленьку я успокоился и стал настраиваться на серьёзное дело.

В вездеходе остались карабин и топор. Без карабина на побережье не выжить: ни мяса добыть, ни медведя отпугнуть. Без топора — как без рук.

Прошлым летом я заметил, что море вокруг островов повсюду мелкое, даже у скал оно не глубже пяти-шести метров. С этой глубины я шестом с железным крюком на конце доставал убитых тюленей.

Решив нырять, я первым делом пошёл разыскивать камень с выемкой, чтобы набрать в него чистой талой воды и поставить у костра, а потом, после ныряния, промыть глаза теплой пресной водой. Мне уже приходилось нырять за упущенным рюкзаком с патронами. Температура замерзания морской воды — минус один и восемь, если открывать под водой глаза, они потом долго болят.

Найти такой "природный" камень не удалось. Тогда я взял в руки крупную гальку, отбил от скалы пластину матово-чёрного сланца величиной с большую миску и стал выдалбливать в нeй ямку. Древний этот шифер легко крошился и расслаивался, из самой середины "миски" вдруг отделился большой кусок и на разломе заблестели крупные тёмно-красные гранаты-альмандины. Я уже знал от геологов, что кристаллы эти на "ювелирку" не годятся, потому что сплошь усеяны микротрещинами, но выглядели эти восьмигранники очень свежо и так ясно и радостно отражали свет, будто благодарили человека за освобождение от многомиллионнолетнего заключения в скале.

Я невольно залюбовался, хоть и было не до этого. Наполнив выемку талой водой, поставил этот каменный сосуд у костра.

Нарубил ножом ступеней во льду и спустился к месту аварии.

И тут увидел, что трещина, размытая поверху, сужается книзу и вездеход не ушёл на дно, а застрял. До верха кузова было меньше метра воды!

Я опоясался ремнём, прицепил к нему нож, и первым делом попрыгал на кузове вездехода — крепко ли заклинило? Вода едва доходила до колен, а вездеход даже не шелохнулся. Тогда я нырнул, разрезал тент, открыл оба люка на крыше кабины и левую, не придавленную льдом дверцу-окно. Если вездеход всё же сорвётся, у меня останется шанс выплыть через любое из отверстий, только бы машина не стал кувыркаться на склоне.

Из опыта вольных и невольных купаний в водах Арктики я знал, что дышать надо полной грудью. Ледяная вода в первый момент обжигает. Но стоит пару раз сильно вдохнуть-выдохнуть и кожа становится красной, как у гуся лапы, а по телу разливается жар.

В несколько приёмов я достал карабин, бинокль, ящик с ключами, топор, лом и моток верёвки. Вещи крайне необходимые в хозяйстве. Верёвка тут же пригодилась: расхрабрившись, я вытащил подарок Ивана Демидова — танковый аккумулятор весом в шестьдесят килограммов.

Зимой привезу его на саночках — будет свет в избушке!

Я промыл глаза чистой "гранатовой" водой, и грелся у костра, пока не прошёл озноб от нервов и холода, а затем ещё раз подержал над огнём высушенную ранее одежду.

И какая же это радость — надеть всё сухое и тёплое, намотать на посиневшие ноги тёплые портянки, обуться в горячие от костра сапоги и почувствовать ступнёй сухие упругие стельки!

Туман разошёлся, опять всплыли на горизонте миражи дальних островов и стало пригревать солнышко, а я всё сидел и смотрел на угли, не в силах встать и уйти.

И вдруг услышал плеск и бульканье в трещине.

Спустился.

Из-под воды выпрыгивали мелкие льдинки, в трещине клубилась муть и расползались масляные пятна. Вездеход затонул.

И тут я осознал, что даже не поблагодарил Господа за спасение своё! Вся эта игра в открывание люков была не чем иным как попыткой успокоить себя, настроиться на ныряние в ледяную воду в закрытом пространстве. Если бы машина сорвалась во время моего пребывания в ней, то как бы она ни упала на дно: кувырком ли, боком, скоком,— не знаю, удалось бы мне невредимому выбраться на поверхность.

А я не то что спасибо сказать Создателю — даже не вспомнил о Нём за всё это время.

Мне стало очень совестно, я тут же сложил руки на груди в молитвенном жесте и прочитал вслух "Отче Наш" сначала на немецком языке, как мама научила в детстве, а затем и на русском.

И сердце успокоилось, и тяжесть ушла из груди.

Подняв голову, я увидел метрах в тридцати от себя медведицу с медвежонком. Костёр почти потух и не давал дыма, иначе "босые" не подошли бы так близко.

Я крикнул и бросил камень. Звери поспешно скрылись среди валунов, а я подновил костёр и уселся рядом.

"Зачем ты сюда приехал, парень? — подумалось мне. — Зачем тебе эта безлюдная черно-белая Арктика, исхлёстанные штормами скалы, одиночество и риск? Зачем?"

И стал вспоминать.

2. На острове

Первые свои два года в Арктике я отработал на метеостанции "Мыс Челюскин", на самой северной "пипке" континента Евразия.

Там я пристрастился к охоте, но никогда не выходил в тундру без фотоаппарата. Если бы не белые медведи, которые имеют обыкновение появляться неожиданно и не всегда убегают от выстрелов и крика, я бы, наверное, и ружьё с собой не брал: тяжёлое и ходить мешает.

По окончании действия договора я перешёл работать охотником- промысловиком на Диксонский рыбозавод, и мне выделили "точку" на острове Братьев Колосовых в шхерах Минина, в полутора часах лёту от Диксона. Там я попал в медвежье царство и за два года настолько привык к этим дивным зверям, что почти перестал обращать на них внимание.

Говорю "почти", потому что без оружия всё равно нельзя выйти из зимовья. У каждого медведя свой характер и, если один стремглав убегает от звука человеческого голоса, то другой лишь подойдёт поближе: "А что это там такое кричит и руками машет?"

Прибыл я на зимовку в середине июля. Припай, береговой лёд, ещё стоял в проливах по шхерам, и от обилия лежащих на льду тюленей казалось, будто по серому полотну чёрный горох рассыпан. В это время работники диксонской гидробазы летали по островам готовить маяки к навигации и по пути забросили на точку и меня. Подобное практиковалось: таким макаром рыбозавод экономил денежки.

"Борт" улетел. Я перенёс вещи в пристройку. Но дверь из пристройки в жилое помещение открыть не смог. Стёкла в обоих окнах были выбиты, о чём меня заранее предупредили знакомые пилоты, и я без труда сначала заглянул, а затем и влез внутрь избы.

Зимовьё было до половины забито синим крупитчатым фирном, потолок провис, а на стенах пузырилась скользкая от плесени фанера.

Первым движением души было бежать отсюда, и бежать поскорей. Но гул вертолёта давно затих вдали. Когда-то будет следующий борт?

Сначала я топором вырубил лёд около печки — нехитрого сооружения из бочки с пристроенным к ней дымоходом из кирпича — набрал мелкого плавника на берегу и развел огонь.

На второй день я принялся стеклить окна. Стекло и стеклорез у меня были с собой. И тут я обратил внимание на сидящую в переплёте рамы крупную дробь. В этом безлюдном месте кто-то развлекался стрельбой по окнам...

В этот же день я криком и выстрелами их своей старенькой одностволки 16 калибра (карабина ещё не было) отогнал медведицу с медвежонком, а затем такое стало привычным делом.

Через неделю растаял лёд в зимовье, но я продолжал беспрерывно топить печь, чтобы до конца просушить избу, уничтожить плесень и тундровую сырость.

Дрова я собирал на "пляже", где лежало много плавника. От мелких палок, обломков досок и громадных брёвен, принесенных Енисеем, до рулончиков крепко скрученной волнами бересты.

Эти лёгкие колечки выкинуло штормовыми ветрами далеко за линию прибоя, я собирал их прямо на моховом покрывале тундры и однажды у меня из-под пальцев шустро побежали во все стороны маленькие жёлтые букашки.

Не букашки конечно, а птенцы куропатки, только что вылупившиеся из яиц, едва обсохшие, величиной с грецкий орех.

Я накрыл одного беглеца ладонью и стал высматривать других, но тех и след простыл!

Наконец, внимательно разглядывая мох и камешки, я заметил ещё с пяток птенчиков. Они лежали неподвижно, совершенно сливаясь с окружающей тундрой и заметить их можно было лишь по блеску испуганных глазёнок.

Подивившись совершенному камуфляжу этих маленьких жителей тундры, я поднёс куропачёнка близко к лицу и стал его рассматривать-любоваться, как мы делали в детстве, играя с цыплятками.

Малыш вдруг отчаянно запищал, и сразу же к руке моей, тревожно квохтая, подбежала мама-куропатка. Я накрыл её левой ладонью, выпустил птенца и схватил куропатку обеими руками.

— Ну что, дура, попалась? Сейчас тебя съем!

Птица тяжело дышала раскрытым клювом, толчки её сердца отдавались в ладонь.

И вдруг от ближней кочки послышалось нервное:

— Тре-е, тре-е, треее!

Это закричал не замеченный мной ранее куропач. Все цыплята, я насчитал десять пёстрых "орешков", как по команде вскочили и бросились бежать к петуху. "Папа" стал, низко пригибаясь, бегом-бегом удаляться от опасного места, а малышата — веером за ним!

У меня чуть слёзы не потекли.

Что же это? Куропатка сознательно далась в руки врагу, жертвуя жизнью, чтобы спасти детей? Так правы ли мы, считая, что у птиц нет разума, а лишь инстинкты?

Конечно, я не собирался убивать куропатку, а только рассмотреть её хорошенько вблизи, но тут устыдился и отпустил птицу.

Она быстро догнала своих, и всё семейство скрылось в лощине.

Этот случай напомнил мне детство, когда я, пятиклассник, помогал маме делать грядки в огороде.

Нечаянно разрезав лопатой червяка, я потом уже намеренно разрезал пополам обе половинки и стоял, смотрел, как эти четвертушки извиваются и корчатся на влажной почве.

И тут мама крепко стеганула меня вицей по мягкому месту.

— Ты зачем над животным издеваешься?

— Я нечаянно!

— Неправда! Я видела! Сперва нечаянно, а потом уже нарочно разрезал!

— Это же просто червяк!

— И червяку больно! Смотри, как он корчится! А ты такой большой, а маленькое существо убил!

— Не убил. Учительница сказала, что из каждой половинки новый червяк вырастёт!

— Это из половинки. А четвертинки погибают. Больше так не делай!

Последовала целая лекция о том, что червяки — очень полезные существа — дырочки в земле делают, чтобы растения дышали, и что Господь ничего не создал напрасно, а каждой твари на свете дал своё назначение и свой смысл. И хотя главным надо всеми животными Он поставил человека и разрешил человеку есть мясо и носить шкуры, убивать животных зря — это грех. А издеваться над животными — грех ещё больший.

— Кто в детстве мучает кошек и собак и убивает птичек, тот станет грубым и жестоким и может дойти до убийства. Ты что, хочешь негодяем вырасти?

Нет, таковым я стать не хотел, и урок этот запомнил на всю жизнь.

А теперь часто думаю: если бы матери Гитлера, Сталина и других извергов рода человеческого стегали бы своих отпрысков вицей по заднице и читали наставления из Закона Божьего, то те не стали бы убийцами миллионов.

* * *

У меня была только пила-ножовка, управиться с большими брёвнами я не мог, поэтому собирал мелочёвку, колол, рубил, пилил — готовил запас на зиму.

Постепенно я собрал все дрова поблизости и стал уходить всё дальше от зимовья. Осмелев, я перестал брать с собой ружьё — мешает.

И вот однажды, с невысокого берега, увидел прямо под собой лежащую на песке у моря медведицу с медвежатами.

Медвежата были ростом с небольшую собаку, гонялись друг за другом по пляжу, лазили по медведице, теребили её за уши и кувыркались на маминой спине.

Засмотревшись на семейную "идиллию", я сделал неосторожное движение ногой — песок и камни посыпались вниз. Медведица мгновенно вскочила, повернулась на шум и в меня уставились жёлтые звериные глаза.

Я привычно дёрнул плечом, чтобы снять ружьё, и сердце замерло: поленился взять!

На загривке медведицы дыбом поднялась шерсть, прижались короткие круглые уши, и она стал приседать, готовясь к прыжку.

Я продолжал стоять без движения и смотреть зверю в глаза.

Прошло с полминуты. Медведица опустила голову, рыкнула на медвежат и семейка потрусила прочь по усыпанному чёрным базальтовым песком пляжу.

Я снял руку с рукояти ножа и вытер шапкой разом вспотевшее лицо: тяжело в деревне без нагана!

В тот вечер чай был особенно вкусным, а мир за окном новым и удивительным.

Но недолго размышлял я о превратностях судьбы на зимовке в шхерах Минина, где за три года до этого погиб мой предшественник, а все пред-предшественники или пропадали без вести или как можно быстрее "делали ноги".

Краем глаза я заметил мелькнувшую в западном окне тень.

"Ещё один!" — подумал я с огорчением, и не ошибся.

Большой медведь подошёл к южному окну, куда и я, размечтавшись, уставился, и принялся смотреть внутрь зимовья. Меня он вряд ли увидел, я сидел, не шевелясь. Но зато мишка узрел своё отражение в стекле и принялся давить на него носом, возможно, хотел обнюхать "второго медведя".

Недолго смотрел я на приплюснутый к окну черно-розовый нос. Стекло дзынькнуло и посыпалось, а медведь отскочил.

Я очень огорчился: запасных стёкол не было.

Медведь был крупный, поэтому я "постеснялся" выходить на улицу, а лишь приоткрыл дверь и обругал его из пристройки:

— Ты чё хулиганишь, с-собака? Не видишь — тут люди живут!

Топтыгин понюхал воздух, критически меня осмотрел и стал подбираться ближе, очевидно, чтобы объяснить разницу между собакой и медведем. Я выкинул на улицу кусок нерпичьего жира, и пока медведь обнюхивал угощение и раздумывал, с чего или с кого начать, я влепил ему в зад порцию мелкой "куропачьей" дроби, тут же захлопнул дверь, накинул крючок и стал смотреть в окно.

И капельки крови не выступило на желтоватом медвежьем меху. Но шкуру дробь всё же прокусила. Мишка рыкнул, цапнул себя за больное место и потрусил на берег моря, где уже были забереги, уселся в воду и стал крутить задом, охлаждая "укушенное" место.

Затем вскинул голову вверх и завыл по-волчьи:

— У-у-у!

И я завыл в ответ:

— А мне, думаешь, не у-у-у? Мне ещё хуже у-у-у! Где я тундре стекло возьму-у-у? Как зиму переживу-у-у-у? Если опять придёшь — убью-у-у!

Мишка посидел, посидел в море, потом, сообразив, что солёная вода лишь пуще рану жжёт, перебрался в ручей.

Побултыхался там и пошёл восвояси.

Целых стёкол у меня больше не было. Разбитое окно я застеклил кусочками, а стыки замазал разогретой древесной смолой.

3. Каждый зверь на особицу

Так и пошло. Медведей я или угощал порцией мелкой дроби, или отпугивал факелом — насаженным на длинную палку и обмакнутым в солярку рулоном бересты. И очень я радовался одной важной особенности белого медведя: раненый он всегда убегает. Бурый медведь агрессивней и на "шутку" с дробью ответил бы иначе.

Потом я посчитал патроны и ужаснулся: их почти не осталось. Зря повыпулял, лишь оленя убил и нескольких нерп.

Медведи же были как на подбор — мелочёвка позапрошлого "года выпуска". Двухгодовалые пестуны.

Мама-медведица водит — "пестует" — медвежат два года. А потом ей приходит пора спариваться, и она ищет самца. Большой же медведь непременно убьёт или покалечит "конкурентов", поэтому медведица прогоняет своих уже вполне взрослых медвежат.

Учитесь жить сами!

Но пестуны ещё не умеют толком охотиться. Летом они бродят вдоль берега моря, подбирая выброшенных штормом медуз, моллюсков и морскую капусту. Когда повезёт, на труп моржа, белухи или нерпы наткнутся.

И уж тогда — пир горой!

Эти "подростки" забредают на территории полярных станций, военных баз и охотничьих зимовий, сразу всё обнюхивают, осматривают и учиняют ревизию в мусорной куче.

Один такой тощий и вечно голодный пестун с неделю "ошивался" на моей помойке. Сначала он убегал от крика. Потом "обнаглел" и стоило ему увидеть меня с ведром в руке, как он прибегал и тут же набрасывался на выброшенные обрезки мяса, кости и жилы.

А затем стал подбегать ближе и шипеть на меня (медведи шипят как гуси, только громче). Кончилось тем, что он в, нетерпении, ударом лапы выбил у меня из рук ведро. Я разозлился и стрельнул в него дробью.

Смотрю — ноги волочит. Оказалось, по ошибке выстрелил картечью и перебил ему позвоночник.

Зверя я добил и отведал медвежатины. Не фонтан... Есть можно, но рыбный дух отшибает аппетит. Варишь мясо, а получается уха с густым неприятным запахом ворвани.

Разделывая медведя, невольно обращаешь внимание: он не белый, а чёрный! Шерсть на спине и брюхе не очень длинная и не очень густая, раздвинешь волосы — никакой подпуши, а кожа матово-чёрная, как базальт.

Длинные и волнистые волосы только на лапах.

Потом я прочитал в специальной литературе, что жёлтый цвет полярного медведя (Ursus maritimus) обусловлен питанием. Основу его меню составляют тюлени. Желтоватый пигмент из тюленьего жира проникает в волосы, окрашивая их в светло-соломенный цвет.

Мне приходилось видеть медведей сразу после полярной ночи, тогда они вообще грязно-жёлтого цвета. Потом на ярком арктическом солнце волосы выгорают, но даже долго провисевшие на солнце медвежьи шкуры никогда не становятся снежно-белыми, а всегда сохраняют тёплый желтоватый оттенок.

И самое удивительное в этом животном — его волосы.

Они пустотелые.

Внутри каждой волосинки проходит тончайший, наполненный воздухом канал. Такие волосы — не только отличный изолятор, они как волоконная оптика, проводят свет к чёрной медвежьей шкуре. Полярный медведь "греется" под лучами луны и звёзд!

Любое животное излучает тепло. Белый медведь — нет!

На инфракрасных снимках белых мишек не видно. Они просто не "проявляются".

Лишь на приборах с большим разрешением можно различить непокрытую шерстью "пипку" носа и облачко от дыхания.

Считается, что полярные и бурые медведи имели общих предков. Разделились эти две ветви порядка ста пятидесяти тысяч лет назад, но при скрещивании рождают вполне жизнеспособное потомство.

И вот подумалось мне: по теории эволюции сначала должен был появиться один медведь с пустотелыми волосами и потом передать эти свойства потомкам. Но что послужило толчком к этому?

Как они появились, эти волосы? Все сразу или по одному?

А чёрная, вбирающая в себя малейшее тепло, шкура?

А способность нырять и подолгу быть в ледяной воде?

А способность переносить морозы до минус восьмидесяти?

А способность месяцами голодать без вреда для здоровья?

А плоть медвежья? Любое мясо тонет в воде. Медвежье — нет.

Полярный медведь — "лёгкий". Иногда моряки видят этих зверей плывущими в море за десятки километров от берега.

Слишком много вопросов, и я не знаю, можно ли на них ответить с точки зрения теории эволюции.

По мне — полярного медведя сотворил Создатель всего сущего. Сотворил сразу со всеми присущими ему особенностями, необходимыми для выживания в высоких широтах, и не забыл наделить его защитой от ультрафиолета: человек на снегу в Арктике, даже при пасмурном небе, моментально обжигает себе слизистую глаз и заболевает "снежной слепотой".

Жители Арктики ранее закрывали глаза дощечками с узкими прорезями, ныне они носят тёмные очки. Медведям такие очки ни к чему.

* * *

На берегу я обнаружил несколько вбитых штормами в песок бочек с соляровым маслом. Это отличное топливо. Я очень обрадовался, стал переливать солярку в вёдра и наполнять две бочки в пристройке. Случайно обнаружилось, что, попадая в глаза, солярка сильно жжёт.

Откуда взялась на острове соляровое масло, я расскажу потом.

Чтобы сэкономить патроны, я стал плескать медведям в морду соляркой. К этому времени припай оторвало, лёд из бухты вынесло и чуть ли не каждый день шелоник (западный ветер) пригонял к берегу льдины с медвежьим "десантом" на них.

Я вырезал люк в крыше пристройки и сколотил лестницу. Завидев медведя, я набирал с полведра солярки, вылезал на крышу и приманивал-подразнивал медведя куском нерпятины. Как только он, осмелев, подходил ближе, я выплёскивал ему в морду солярку.

Средство действует безотказно: медведь сразу же убегает, трясёт головой и подолгу трёт морду о тундровый мох, или же бросается в воду промыть глаза.

* * *

Просушив избу, я принялся за ремонт путиков — охотничьих троп, вдоль которых стоят капканы на песца. Возвращался донельзя усталый: тундра летом — болото. Нога уходит в мох, как в батут, почти не встречая сопротивления, через несколько часов устаёшь так, будто сто километров прошагал. Быстренько чем-нибудь перекусив, я закрывал избу на засов и ложился спать.

Спал так крепко, что однажды не услышал шума вертолёта под окном. Знакомые пилоты сбросили мне резиновую лодку и полмешка муки и улетели, решив, что хозяина нет дома.

Как-то, в моё отсутствие, медведь разломал деревянную бочку с привадой, нарубленной на куски нерпятиной, и всё сожрал. Остаться на зиму без привады — значит остаться без добычи и без заработка.

Я вставил маленькую бочку в большую, сложил приваду в маленькую и обе бочки тщательно закатал: двойную не разломают.

Но разломали и двойную.

Ладушки!

Я вскрыл топором двухсотлитровую бочку из-под солярки, а недорубленную крышку отогнул, как у консервной банки. Сложил приваду в бочку, вдавил крышку на место и загнул края кувалдой.

Ну-ка, теперь попробуйте!

* * *

Несколько дней над островом стоял туман. Однажды, будучи далеко от избы на ремонте путиков по маленьким островкам, я заблудился в тумане, три дня не мог выйти к избе, сильно устал, промок и перенервничал и с тех пор в "туманы мои растуманы" предпочитал сидеть дома.

Подул хиус — злой северный ветер. Туман разошёлся, и я увидел пестуна у бочки с привадой. Бочку он сбросил на берег моря и катал её по песку туда-сюда, пробуя зубами и когтями открыть крышку и раздобыть вкуснятину.

Ну-ну. Пробуй, миша, пробуй!

Я пил чай и смотрел в окно, как в телевизор.

Вскоре это кино надоело, и я занялся домашними делами. Но мишка ещё и сутки спустя всё так же катал бочку по песку, правда, уже с перекурами.

Затем пришёл медведь постарше и пестуна прогнал.

И с тем же азартом стал катать и царапать бочку.

И с тем же успехом.

Потом пришёл медведь покрупнее и прогнал второго.

И стал катать бочку.

Так и пошло. Сколько медведей сменилось на вахте у бочки, не помню: я перекрывал крышу на пристройке и время от времени лишь поругивал для порядку очередного "каталу" или швырял в него обломком гнилой доски.

Но где-то через неделю пришёл умный медведь.

Стояла прекрасная солнечная погода. И было тепло: плюс двенадцать. Аж комары зазвенели.

Бочка ощутимо нагрелась на солнце, и нерпичий жир внутри неё стал плавиться. Медведь выкатил её на камни разрезом книзу. Жир стал вытекать сквозь щели, и медведь слизывал его с камней!

Я стал кричать и швырять в него камнями. Но этот экземпляр оказался не робкого десятка. Он сразу же прыгнул навстречу, остановился метрах в шести-семи от меня и зашипел: я мол, сильнее, и всё тут моё!

Вот с-собака!

Ну, погоди же!

Я укрепил факел на длинном шесте. Подождал, пока он хорошенько разгорится, и сунул горящую бересту прямо нахалу в морду.

Медведь убежал, а я тут же закопал бочку на две трети в песок.

* * *

Вот ещё свидетельство медвежьей сообразительности:

На второй год моего пребывания на острове — я уже вполне обжился, сдал за первый год шестьдесят шкурок песца и одну волчью — и начальство не то чтоб зауважало, но всё же им был заказан "родной" борт. На этом вертолёте нас троих, самых северных и, следовательно, самых "дорогих" охотников, забросили по точкам в середине июля после весенней путины.

Мне разрешили взять 400 кг груза. Половина из них приходилась на бочку с бензином для лодочного мотора и паяльной лампы.

Остальное — мука, чай, сахар и прочая мелочь.

Продукты я перетащил в пристройку, и однажды, уходя по делам, забыл закрыть дверь на крючок.

Вернувшись, я с огорчением увидел открытую дверь и услышал шум в пристройке. Решив, что это песцы хулиганят, я прихватил палку с улицы и шагнул за порог.

Небольшой пестун, весь обсыпанный мукой и сахаром, ринулся мне навстречу, целя в дверной проём. Пытаясь отскочить в сторону, я поскользнулся и упал. Жёлтое брюхо медведя мелькнуло надо мной.

Меня долго била нервная дрожь: испугался и разозлился. Что стоило медведю разорвать человеку горло или ударом лапы разбить ему голову?

Мешки с сахаром и мукой были распороты, а содержимое частично съедено, частично рассыпано и втоптано в опилки на полу.

Но больше всего пострадала сгущёнка. Лишь две банки из сорока я нашел закатившимися в угол.

Как я потом установил, мишка открывал сгущёнку вовсе не зубами. Очевидно, он при первых попытках порезался и придумал другой способ:

Банки он давил на чурбане для колки дров, а содержимое слизывал.

Расплющенные пятаки банок я выбросил на помойку. Лишь на некоторых виднелись следы зубов.

* * *

Или такой случай.

Старые охотники посоветовали мне раскладывать приваду и по закрытым летом капканам. Особенно вдоль берега и у песцовых норилищ. Молодые песцы привыкают к виду и запаху железа и потом, в сезон, легко попадают в уже настороженные капканы.

Однажды я убил нерпу. Быстренько снял шкуру, вырезал печёнку и побежал домой готовить жаркое.

Свежая нерпичья печень — вкуснятина и вовсе не пахнет ворванью.

Тушу я оставил на берегу, чтобы потом разрубить на куски и раскидать по капканам.

Отлично позавтракав, я взял ведро и топор и отправился к месту добычи.

И тут мимо меня, чуть ли не у самых ног, пробежал песец-щенок в своей первой серенькой шубке. Бежит и оглядывается испуганно. Меня и не заметил! Я удивился: что такое? Летом волки возле избы не появлялись, а медведей песцы не боятся.

И только подойдя к нерпе вплотную, понял, в чём дело. Мою законную добычу пожирал небольшой медведь. Не пестун, постарше.

Мишка прибыл морем: со шкуры ещё стекала вода. Очевидно, он и шуганул песца, первым обнаружившего свежину.

Я заорал на медведя. Но тот и ухом не повёл. Даже оглянуться не удосужился. Тогда я влепил ему в мягкое место заряд мелкой дроби.

Это помогло: бросился в море, отплыл чуток, вылез на льдину и стал нюхать ветер с моей стороны и весьма пристально меня рассматривать.

Я же продолжал грозить кулаком и во всю силу лёгких пользоваться специальной лексикой, утверждая, что воровать нехорошо.

Но мишка или плохо понимал по-русски или шумящее существо не внушало ему уважения.

Неожиданно он бросился в море и поплыл прямо на меня.

Как только его лапы коснулись гравия, я выстрелил ему в морду.

Красные точки проявились на горбатом мишкином носу, глаза, к счастью, не пострадали.

Медведь стремглав повернул назад, отплыл подальше, вылез на большой торос и стал прохаживаться по нему взад и вперёд, тряся башкой и громким рыком выражая своё возмущение.

Я нарубил полное ведро нерпятины и пошел вдоль берега раскладывать приваду по капканам. Медведя я из виду не выпускал.

И что же?

Как только я отошёл с полкилометра, медведь опять бросился в воду и поплыл к нерпичьей туше.

Я зарядил ружьё пулей и побежал. Но мишка успел раньше. Схватил остатки туши в зубы, отплыл на свой торос, в сотне метров от берега, и принялся не спеша пожирать мою собственность, морда бессовестная!

Что мне оставалось делать? Я лишь рассмеялся. А потом и подивился медвежьему уму: он отпустил врага подальше, высчитал, что я не успею ему помешать, и претворил свой план в действие.

Вот и говори после этого, что у животных нет ума, а лишь инстинкты!

4. Об острове и соседях

Здесь пора сделать отступление и рассказать об острове Братьев Колосовых и моих соседях, а то у читателя сложится мнение, что я только и делал, что воевал с медведями.

На самом деле медведи приходили не чаще двух-трёх раз в неделю. Эти звери не любят крика, шума и запаха дыма. Большинство убегают, едва завидев человека, или почуяв дым. А крупных зверей я и сам обходил стороной.

Не боятся людей только куропатки, маленькие кулички и непуганые северные олени. Олени, завидев человека, подбегают метров на сто и начинают усиленно нюхать воздух, пытаясь взять запах. Если это стразу не удаётся, то олени делают круг, пока не окажутся с подветренной стороны. И лишь почуяв незнакомый запах, медленно, беспрестанно останавливаясь и оглядываясь, убегают.

Но зато пуганый олень стремглав убегает, едва увидев или почуяв человека.

Идёшь по тундре и — спасайся кто может! — утки, гуси, кулики, пуночки, трясогузки и чайки, не мешкая, встают на крыло. Волки, олени, песцы и медведи "делают ноги". Нерпы, моржи, лахтаки отплывают подальше от берега.

И порой стыдно за свою принадлежность к роду человеческому: все боятся тебя, как разбойника. Впрочем, разбойник и есть...

* * *

***

Итак, соседи.

В восьми километрах на юг от острова Колосовых, прямо напротив зимовья возвышались антенны воинской части.

"ПВОшники" стояли там уже лет десять и обстоятельно обосновались.

Недели через три после того, как я "заехал" на остров, просушил избу и отремонтировал ближний путик, я пошёл в гости к "воякам". Хоть и люблю одиночество, но тут заскучал по человеческой речи.

Лёд в проливе уже был усеян многочисленными трещинами, но через все разводья ещё можно было перепрыгнуть. Часа через два я вышел на берег полуострова Минина, где располагалась эта военная часть, и оглянулся.

Маленьким чёрным кубиком под бесконечным небом виднелась избушка на острове Колосовых. И такой печалью и одиночеством веяло от зимовья даже на расстоянии, что я затосковал, вспомнил "материк", родных и друзей. Детей своих маленьких. Жену свою бывшую, и строчку из её письма: "... Володя, я не люблю тебя больше, а люблю другого... "

Кто из моих знакомых не покрутил бы пальцем у виска узнав, что я ушёл работать охотником на дальние острова? Один, без напарника и без рации?

А здесь возвышались высоченные антенны, крутились круглые уши локатора и кивал высотомер. Я стряхнул хандру и пошёл навстречу людям.

Меня хорошо приняли, со всеми перезнакомили, а в обратный путь насовали полный рюкзак продуктов. Даже неудобно стало.

"Вояки" мне потом много помогли. Когда пролив замёрз, я часто ходил к ним в баню. Туда шёл на свет прожекторов, а вот назад уходил в темень и не раз ориентировался по Полярной звезде. По маленькой звёздочке слева от неё.

Часто я охотился вместе с военными на оленя и однажды от ротного старшины, Александра Гончара, узнал причину гибели моего предшественника.

Оказалось, в свой последний день он был здесь в гостях. Крепко выпили, и Гончар с моим предшественником отправились на моторной лодке назад, на остров Колосовых.

Поднялся ветер, заштормило. У самого берега лодку подняло прибойной волной и бросило на камни. Оба человека вылетели из лодки.

Гончар выплыл и вылез на берег. Охотника же ударило головой о камень. Насмерть...

"А в прошлую навигацию,— продолжил свой рассказ старшина,— так же поднялся ветер, и плашкоут с соляровым маслом, перевернулся. Бочки раскидало волнами по всем островам на 30 километров вокруг. Собирай — не хочу!"

* * *

Пора рассказать об острове Колосовых.

Он состоит из двух неравных половинок и похож на цифру "8" по которой проехали трактором. Сильно изрезанная береговая линия изобилует скалистыми бухтами и бухточками, которые с западной стороны забиты плавником.

Когда смотришь с вертолёта на сотни тысяч могучих толстых брёвен из разбитых и вынесённых Енисеем в море плотов, раскиданных штормами по всему тысячекилометровому побережью от Диксона до Челюскина, то ужасаешься безалаберности наших хозяйственников, не умеющих беречь великую народную ценность: лес.

Норвежцы построили на Шпицбергене целый комбинат по переработке нашей древесины из выловленных в море брёвен из Енисея, Оби и Печоры. В районе посёлка Диксон берега загромождены пятиметровыми валами брёвен, заготовленных, скажем, под Лесосибирском или на Ангаре.

Да что берега!

Дно диксонской бухты, по свидетельству водолазов, выстлано лиственничными брёвнами! А ведь лиственница не гниет, в морской воде только крепче становится и приобретает вид морёного дуба.

Вот и наладить бы добычу и переработку ценной, выдержанной временем и морем древесины.

Но кому это надо?

И на острове Колосовых столько "дров", что вполне можно было бы мебельную фабрику построить.

Ну, да ладно...

Я ведь о пионерах этих мест, братьях Колосовых, речь завел.

В 1930 году, когда началось освоение Арктики, на шхуне "Белуха" прибыла из Архангельска в шхеры Минина целая семья. Три брата: Кирил, Фёдор и Александр Колосовы. С ними жена старшего брата, Кирилла Григорьевича, Евгения Михайловна и сын их, Евгений.

Старшим братьям, Кириллу и Фёдору, было соответственно 24 и 22 года, младшему, Александру,— 13 лет.

Семью высадили на большом необитаемом острове.

В специальной литературе я прочитал, что "уже через два года", то есть, в 1932 году, братья Колосовы выстроили себе капитальную избу — зимовьё.

Что ж, выходит, они два года в палатке прожили? На морозе и бешеном ветру, имея в семье грудного ребёнка?

Скажи тому, кто не знает Фому...

Совершенно очевидно, что и дом был в разобранном виде привезён на шхуне и здесь быстренько поставлен при помощи матросов команды корабля.

На это указывает то, что изба была сложена из капитальных сосновых брёвен. В те времена ещё не было "лесоповального безобразия" на Енисее, а построить хороший дом из случайного и разнокалиберного плавника, который всегда есть на морских берегах, невозможно.

Дом, размерами шесть на четыре метра стоял у западной оконечности южной половинки острова, метрах в двадцати от берега моря.

Крыша была из уложенных в два ряда досок, и ко времени моего заезда уже обильно поросла мохом и чёрным лишайником.

Пристройка по площади была в два раза больше самой избы. К пристройке примыкала банька и катух для собак.

Изба была в плохом состоянии. Нижние три венца совершенно прохудились. В дерево можно было рукой гвоздь вдавить. Зимой она не держала тепла, и я до окон обкладывал избу снежными кирпичами, чтобы сэкономить на дровах.

На западном скалистом мысу, метрах в пятистах от избы, братья соорудили невысокий, метра в полтора, каменный гурий, вершину которого венчала пятиметровая деревянная пирамида с круглым деревянным знаком на ней.

Знак был диаметром с полметра и состоял из трёх крепких досточек, разделённых промежутками в три пальца.

На средней дощечке было аккуратно, красиво вырезано русской вязью: "Работали братья Колосовы из Шенкурска. 1932 г."

И камни основания, и пирамида, и знак были покрыты коростой чёрных лишайников. Я попал на остров в 1983 году, значит, и знаку и дому было уже полвека.

Знак этот был заметен издали, не раз служил мне ориентиром, и не раз вспомнил я добрым словом пионеров Арктики — братьев Колосовых из Шенкурска.

Сколько лет они зимовали на острове, который впоследствии получил название острова Братьев Колосовых, мне неизвестно.

Впоследствии изба сменила много хозяев. А временами подолгу стояла пустой. Частенько там гибли или пропадали без вести промысловики, и место это пользовалось дурной славой.

Сам "мыс Братьев", как я про себя назвал западный мыс со знаком, примечателен ещё и тем, что его чёрные камни (возможно, шиферный сланец) покрыты тонкой белой или желтоватой коркой кварца или кварцита, а по этой корке сплошь растут тёмно-красные кристаллы, размером с пшеничное зерно и чуть больше.

На солнце эти кристаллы очень красиво выглядят. Я ножом отколупнул несколько штук, а дома вынул увеличительное стекло из фонарика и внимательно их осмотрел. Это были непрозрачные восьмигранники то тёмно-красные, то коричневатые, то матово-чёрные.

Я когда-то учил минералогию и решил, что это гранаты.

Так потом и оказалось. Знакомый геолог из Диксона объяснил мне что гранаты — это силикаты кальция и железа с разнообразными примесями, которые и придают им цвет. Гранаты бывают различного цвета от белого до чёрного. Не бывает только голубых.

Самые дорогие разновидности — это прозрачные кирпично-красные пиропы и зелёные демантоиды. "Мои" гранаты геолог определил как альмандины, подвергшиеся сильному воздействию выветривания: даже при лёгком нажатии на них они рассыпались на отдельные зёрна.

Я потом случайно нашёл и крупные твёрдые альмандины. Но об этом речь впереди.

5.Истребитель, избушки и магнитная аномалия

Однажды на рыбозаводе ко мне подошел Александр Котляров — пожилой охотник. По добыче пушнины и рыбы он всегда был в передовиках.

Котляров несколько сторонился остальных промысловиков. В общих повальных пьянках в конце сезона, когда охотники съезжаются сдать пушнину, отовариться на год и просто обменяться новостями, он не участвовал и прослыл "интеллигентом".

Впрочем, он и был образованным человеком: мастером по наладке лифтов. Что подвинуло его оставить специальность и уйти работать в тундру, в многомесячное одиночество, непонятно.

Родом он был из Украины, но никогда не употреблял ни "ридну мову", ни сибирско-архангельский диалект, на котором говорят по "северам" России, а изъяснялся на правильном русском языке.

— Зачем на Колосовых заехал? — спросил он меня без обиняков.

— Направили,— несколько обескуражено ответил я.

— Два зимовья в южном кусте пустуют. Сказали тебе?

— Нет.

— Значит, для своих держат... Иди-ка, глянь! — он вынул из-за пазухи и расстелил на ящиках "лётчицкую" карту шхер Минина, выполненную со всеми подробностями, какие позволяет десятикилометровый масштаб.

— Видишь? — он ткнул пальцем в абрис острова Колосовых.

Весь остров был заштрихован красными линиями. Так обозначается магнитная аномалия. Сбоку стояла цифра 34 со знаком плюс.

— Сильная аномалия — плохо, разве не знаешь, метеоролог?

— Нет, нигде не читал про такое.

— Учёные доказали, что "неправильная намагниченность" влияет на сон и на способность правильно ориентироваться на местности. В тундре главное — быть в форме. Для этого нужно хорошо высыпаться и быстро соображать.

Я слегка разозлился и ответил, что ни на соображение, ни на здоровье не жалуюсь. Ориентиры, правда, терял. В тумане. Но покажите мне того, кто в тумане не блукал?

— И покажите мне тех учёных, Александр Григорьевич, а я покажу Вам других, утверждающих, что локальные магнитные аномалии — совершенно нормальное для планеты Земля явление. А будь оно по-другому, то и на животных бы влияло. Но на острове полно живности, в море — моржей и тюленей. Грех жаловаться.

Котляров окинул меня оценивающим взглядом и заявил уже совсем другим, "домашним" тоном:

— И всё же — нехорошее, неловкое место. Пока будешь там, будешь без заработка. Братья Колосовы хорошо заработали, потому что медведя били. Ещё не было запрета. А я там два года отбыл, как в тюрьме отсидел. Лишь тут, на Убойной (речка в 40 километрах к северу от Диксона) человеком стал.

— Как это "без заработка", Александр Григорьевич? Песец везде идёт.

— Идёт-то везде, но один раз в четыре года. Всё остальное время рыбачим. А в шхеры рыба не заходит. Нету там рядом крупных нерестовых речек.

— Почему это раз в четыре года?

— Цикл такой у животного. От лемминга зависит. Раз в три-четыре года в тундре этого мыша много. Песец жировать приходит из разных мест. Потом мыши то ли вымирают, то ли убегают, песец тоже уходит и тундра пустая, как консервная банка! Напарника нашёл?

— Нет, я люблю один.

И опять Котляров внимательно на меня посмотрел.

— Правильно! Одному лучше. Чтоб два мужика надолго ужились под одной крышей — это редкость. До обиды доходит, до мордобоя. Родные братья за карабины хватаются! Да ещё потом друг о друге слухи пускают: плохой, дурной, ленивый. Тьфу, слушать тошно! Я тоже один на Убойной. И многие так. А будет начальство тебе совать людей, абы кого не бери, узнай сначала: кто, да что, где раньше был, что делать умеет, надёжный ли.

В общем, мы тогда основательно поговорили. Я решил на будущее лето перебраться рыбачить на Пясину, где стояли большие рыболовецкие артели. Так делали многие охотники с "нерыбных" точек, и начальство, которому нужен был план по рыбе, такие временные переезды поощряло.

Александр Григорьевич объяснил мне немало охотничьих уловок и хитростей. Показал на карте, где на острове Колосовых "родильные дома" медведиц и другие опасные места, и мы, вполне довольные друг другом, разошлись.

* * *

Но вернёмся к моему первому году на острове.

Избу я просушил. Ближние путики наладил. Дров наготовил.

Постепенно я стал уходить всё дальше от зимовья и по два три дня не бывал дома. Отдыхать я непременно выходил к морю: в тундровых лайдах (заболоченных низинах) сплошь мокреть, присесть не на что. Спал тоже на морском берегу, укрывшись куском старого мягкого брезента и положив под руку ружьё.

Сначала я разводил на месте ночёвки костёр и "растягивал" его на длину тела. Подождав, пока песок хорошо просушится и прогреется, я сдвигал горящие головни в ноги и устраивал там нодью — "долгоиграющий" костёр из двух брёвен. На горячий песок я укладывал подобранные на берегу обломки досок. На доски стелил плёнку из "поленоэтилена", на плёнку — рогожный мешок, в изголовье — рюкзак. Постель готова. Спится на ней, как дома на печи, а сторожит дым!

* * *

На песчаном берегу в пятнадцати километрах на восток от избы, я обнаружил балок. Он был размерами примерно два на три метра, с большим тамбуром, просторной лежанкой внутри и соляровой печкой-капельницей.

Рядом было пресное озерцо, а на нём плавала небольшая лодочка!

Я закинул в лодку камень на бечёвке и подтянул её к берегу. Судёнышко было сделано из бочковой жести набитой на деревянный каркас и надёжно проклёпанной на стыках.

И лодка, и балок были, несомненно, делом рук моего предшественника. Когда речь заходила об этом погибшем в прибойной волне человеке, коллеги никогда не называли его по имени а всегда по кличке: Хо-Ши-Мин. По рассказам охотников, был этот Хо-Ши-Мин мужчиной среднего роста, большой физической силы и мастером на все руки. В чём я и убедился, рассматривая крепко сложенный балок и надёжную лодочку. Но не дано человеку знать свою судьбу. Думал ли этот охотник, что суждено ему погибнуть в холодных волнах Карского моря?

Недалеко от этой промысловки, на скалистом берегу в трёх метрах от моря, лежал (наверное, и сейчас ещё лежит) обгорелый остов небольшого самолёта, очевидно, истребителя времён Второй мировой войны.

Самолёт врезался в щебень тундры под углом примерно в сорок градусов, но не взорвался: каркас его цел. В носовой части — следы сильного пожара. Обгорели даже камни. На них за все эти годы не то что моха, даже лишайника, не выросло.

Успел ли пилот выпрыгнуть из горящей машины? Смог ли он сообщить своим об аварии? Удалось ли ему пройти пятнадцать километров до зимовья?

...В конце августа 1942 года "Адмирал Шеер", тяжёлый крейсер германской Кригсмарине, обстрелял радиостанцию и посёлок на острове Диксон (там стоит памятник павшим в бою морякам советской береговой батареи) и в Карском море, в трёхстах километрах к северу от Диксона, потопил ледокольный пароход "Александр "Сибиряков".

Плававших в ледяной воде советских моряков капитан "Шеера", Вильгельм Меендсен-Болькен, приказал взять на борт. Из 104 человек экипажа "Сибирякова" спаслись и попали в плен 22 человека, в основном люди из единственной уцелевшей шлюпки, в том числе и раненый капитан парохода Анатолий Качарава.

Лишь кочегар Н. Вавилов смог забраться в опустевшую шлюпку и доплыть до о. Белуха, где и прожил (подумать только!) 36 дней, прежде чем был замечен и вывезен на самолёте полярным лётчиком И. Черевичным.

Капитан Качарава пережил унижения плена, после войны был удостоен многих правительственных наград, работал в советском торговом флоте и умер пенсионером в 1982 году.

"Адмирал Шеер" был торпедирован и потоплен англичанами в 1944 году. Большинство моряков крейсера погибли.

Не является ли обгоревший самолет на острове Колосовых свидетелем тех далёких и печальных событий?

Арктика хранит свои тайны...

* * *

Был чудный, теплый день середины августа. Я ночевал на берегу. Усталый, крепко заснул под шёпот волны и скольжение ветра. А проснулся внезапно, как будто в плечо толкнули. Я сразу нащупал ружьё и глянул на нодью в ногах.

Костёр ещё жил. Тишайший ветерок отклонял дым в сторону. В полуметре от тлеющих брёвен сидел небольшой медвежонок-пестун, нюхал дымок, вытянув чёрные губы трубочкой, и то правой, то левой лапой старался поймать живую синюю струйку.

Мордочка его имела совершенно собачье выражение величайшего любопытства, да ещё то так, то эдак склонит голову набок, почешет лапой жёлтое отвисшее брюхо и опять ловит дым.

Я в голос рассмеялся, и медвежонок отпрыгнул в сторону. Но потом стал ловить воздух с подветренной от меня стороны и медленно подходить ближе с явным намерением потрогать странное существо лапой.

Я уже собрался было швырнуть в него головнёй, но тут из-за камней на берегу появилась медведица со вторым пестуном.

Почуяв дым, она тут же бросилась назад и прижалась боком к большому валуну. Шерсть на её загривке встала дыбом и она стала громко шипеть в мою сторону.

Стараясь не делать резких движений, я подтянул ружьё к плечу и взвёл курок.

Второй пестун прижался к боку медведицы и тоже зашипел.

Испуг передался и первому медвежонку. Он подбежал к медведице, получил от неё хорошего леща по заду, и вся троица моментально скрылась.

Я сначала пожалел, что "кино" так быстро кончилось, но, поразмыслив, прочитал вслух "Отче Наш", как мама в детстве научила, и поблагодарил Господа. Не ангел ли хранитель разбудил меня толчком в плечо? Не он ли сдержал испуг и ярость медведицы, готовой броситься на защиту своего дитя?

А сколько раз до этого словно невидимая рука хранила меня от несчастий! Не пора ли перестать испытывать судьбу, вернуться на Диксон и устроиться работать по специальности?

Но, правду сказать, такое "упадническое" настроение владело мной недолго. Начался новый день с его работами и заботами, и уже через пару часов я вспоминал о своей минутной слабости с лёгким чувством стыда. Нет уж! Назвался груздём — полезай в кузов!

О чём я действительно "жалковал", так это об отсутствии фотоаппарата. Какие замечательные фото можно было бы сделать на радость детям!

6. Земляк, коллеги и железный кулак

В двадцатых числах августа я сходил в гости к Владимиру Терещенко, моему южному соседу и земляку из Полтавского района Омской области.

Он стоял в устье реки Хутудабига, в сорока километрах к югу от меня.

Фьорд Хутуда — чрезвычайно рыбное место. И я, наконец, посмотрел, как работают настоящие рыбаки. В сезон, когда идёт рыба, это тяжкий, каждодневный, каторжный труд.

Рыбу надо выбрать из сетей и тут же "пошкерить" — выпотрошить. Это, пожалуй, самая тяжёлая и самая неприятная часть работы. Устал, не устал — делай, иначе улов пропадёт. Затем рыбу надо посолить, а очень крупные экземпляры ещё и разрезать вдоль хребта, не то не просолится. Затем уложить особым образом в специальные чаны для засолки. Через три-четыре дня надо рыбу из чанов вынуть, промыть в пресной воде и аккуратными рядами уложить в бочки.

Сделать тузлук (рассол) определённой стандартной плотности. (Владимир разводил соль в специальной ёмкости до тех пор, пока в рассоле не начинала плавать картофелина), этим рассолом залить бочку до краёв и закатать, тщательно обжав бочку обручами, чтоб без щелей, иначе рассол помаленьку вытечёт и вся адова работа пойдет насмарку.

Я с неделю пробыл у Володи в гостях. Помог ему маленько. Сам подучился. А на прощанье он отдал мне одну из своих старых деревянных лодок. С мотором. Мотор был на последнем издыхании, редуктор мотора — и того хуже. Запчастей уже не было, и ловкий рыбак при мне вырезал муфту-переходник от редуктора к гребному валу из каблука рыбацкого сапога.

— Владей, земляк,— сказал Володя и сделал щедрый жест рукой. — Чем 40 км по тундре пёхом париться, дак лучше на лодке. Должон двигун через месяц крякнуть, но тута и зима тебе, а тама и сам обзаведёсси.

Прав был мой мудрый сосед. Я без проблем проделал кружный стокилометровый путь домой, и "крякнул" двигун в аккурат через месяц, аккурат в последний день "навигации": утром залив замёрз.

Я тоже крякнул с досады. Но и подивился силе предвидения моего земляка, прозревшего моторный кряк в грядущей мгле. Это ж надо: сквозь сталь видит, хохол сибирский!

Остаётся лишь добавить, что в последний день навигации я вернулся домой без штанов и сапог, да ещё и мотор отказал за три километра от зимовья. На воде уже собиралось ледяное "сало" — а небо очистилось от облаков — к морозу. Я сел за вёсла и грёб так, что пар столбом: перспектива вмёрзнуть в лёд, означала верную смерть. Тяжёлая деревянная лодка легко продавливала тонкие листья ниласа, первого серого ледка, я без проблем пробился к берегу и примитивным воротом вытащил лодку на песок.

И свитер, и куртка стали мокрыми — хоть выжимай, по спине стекал горячий пот, а голые ноги посинели от холода, но в этот день я не простудился.

Штаны и сапоги мне пришлось волей случая оставить на полуострове Михайлова, но об этом чуть ниже.

* * *

В конце августа к "воякам" подошёл снабженческий корабль. Между судном и берегом засновали катера. Началась выгрузка продуктов, топлива и всего необходимого на год.

Вскоре ротный старшина Гончар вместе с капитаном корабля прибыли ко мне в гости.

Выпили-закусили, и я попросил взять меня с собой на Диксон.

Капитан согласился.

Через двенадцать часов я уже был на рыбозаводе. Оформился по-настоящему. Подписал договор на два года. Получил, наконец, карабин и патроны, капканы и сети, а также план-задание по пушнине. Год по прогнозам был хороший, но мне, как новичку, определили план всего в пятьдесят шкурок песца. Это мало. План охотнику устанавливали в зависимости от расположения охотучастка, его величины и количества ловушек на нём. Обычный план в хороший год был в пределах 100-150 шкурок. А были охотники сдававшие и по 600-800!

Лишь одно, но весьма жёсткое условие поставил мне директор рыбозавода: обзавестись техникой или собачьей упряжкой. Времена пеших охотников давно прошли.

Я задумался. И тут подвернулся охотник Иван Демидов, работавший раньше механиком у геологов. Он согласился продать мне списанный, а потом отремонтированный, вездеход ГАЗ-47 всего за 500 рублей, половину из которых я выплатил вперёд, а половину обязался отдать в конце сезона.

Списанными и восстановленными вездеходами и даже тракторами пользовались многие охотники.

Иван так объяснил мне преимущества вездехода:

— Во-первах, ты в тёплой кабине, а не сопли морозишь. Во-вторах, ни пурга тебе, ни "босой... ". В-третях — кумулятор. Прокинул провода — и свет в избе, и не надо керосиновой копотью дышать!

Ещё Демидов дал мне стеклянную банку с плотно притёртой пробкой. В банке просматривался зеленоватый порошок.

— Держи, пригодится!

— Что это?

— Крысий яд. От волков. А то всю работу спортят.

— Мне говорили, что фторацетат бария...

— Не бери никакую барию-берию! Яд страшной. Щё сам отрависси. Таки случаи бывали у нас...

— Да не брал я.

— Вот и добро. А крысий возьми. Потом спасибо скажешь. В длинну ночь волк идёт на путик, приваду сожират, песца рвёт на клочья. До одного ничтожит. Ничё не заработашь!

— Да разве волки дохнут от крысиного яда?

— Нет.

— Так зачем же ...

— А он сожрёт, сблюёт — и всё! Запомнил. Вся стая уходит!

Я взял несколько уроков езды на вездеходе у этого доброго человека, договорился с капитаном корабля, уходившим в сторону бухты Тикси, и уже десятого сентября вернулся на "свой" остров в новом качестве.

Впрочем, я не долго радовался приобретению. Через несколько дней вездеход сломался. Двигатель сначала тонко запел-застучал, а потом зазвенел. На малой скорости я всё же дополз до избы и тут услышал удар внутри мотора и вездеход встал.

При осмотре оказалось, что шатун поршня пробил корпус двигателя и торчит наружу. "Двигун кулак показал",— говорят механики.

Я понимал, что сам виноват, что сам испортил двигатель неумелой ездой, рывками и перегазовками на больших оборотах, но всё же очень огорчился. Идею наладить дальние путики пришлось отложить, как и мечту подтащить к избе побольше дров, чтоб надолго хватило.

Но постепенно я успокоился. Песца в тундре было как грязи, утки да гуси-лебеди налетали тучами, частенько прямо к избе подходили олени, я убил двоих. Насушил и накоптил мяса, а тюленей стрелять и вовсе перестал: привады хватало.

Был уверен, что и пешком сделаю план. Так оно и оказалось.

Лишь потом я понял, что мог бы с меньшими усилиями взять гораздо больше песца. В первый год просто опыта не было, а его ничем не заменишь, нажить надо.

7. Опасные места, кристаллы и золото

Итак, вездеход я утратил.

Но оставалась деревянная моторная лодка, подарок земляка.

Гребной вал мотора проходил сквозь днище. В месте стыка, несмотря на все мои конопатки, всегда подтекало, приходилось то и дело на ходу вычерпывать воду, а после плавания снимать магнето и сушить его на печи, иначе мотор не заведётся, хоть ты тресни!

Я решил посмотреть обозначенные Котляровым на карте "опасные места". Полярная ночь впереди, надо знать, где уши топориком ставить, где "кондрат" притаился, а где и расслабуха сойдёт.

Первым делом я осмотрел "медвежий роддом". Ничего особенного. Ни даже намёка на что-либо необычное. Просто скалы тут стоят или под острым углом к морю, или образуют выемки-козырьки. Шелоник, западный ветер, заносит эти берега, образуя многометровые сугробы. Во время пурги беременные медведицы "берут под козырёк" и их "задувает". Они обтаптываются, уминают снег, выбрасывают лишнее наружу, пока не получится приличных размеров снежная пещера с отхожим местом в дальнем её конце.

В этой пещере, по словам людей бывалых, медведица в декабре, в самое тёмное время полярной ночи, рождает детёныша. В первый раз — одного. В последующие разы — двоих.

Новорождённый медвежонок чрезвычайно мал, не больше рукавицы, но уже к марту-апрелю вырастает до размеров крупной кошки и тогда медведица покидает берлогу.

Забегая вперёд скажу, что в марте следующего года я обнаружил в этих местах две отдушины, (значит, только две медведицы занимали "роддом" в том году) несколько раз пытался подойти поближе с фотоаппаратом "Зенит", но успеха не имел: медвежьи мамаши непременно обнаруживали меня по скрипу снега, хоть я и подвязывал под подошвы оленью шкуру, высовывали головы из отдушин и что есть силы шипели.

Что тут делать? Уходил. Пришлось бы стрелять, если б какая выскочила...

Но однажды я вместе с лыжами провалился в какую-то яму, сразу ничего не понял, решил, что мне повезло: ни лыжи, ни ноги не сломал. Было это километров за двенадцать от "роддома" с наветренной стороны острова, где никаких берлог, по моим представлениям, и быть не могло.

Наклонившись расстегнуть крепления, я чуть не влез рукой в ещё дымящийся медвежий помёт. И запаниковал.

Но хозяйки уже не было в снежной квартире. Она проломила крышу рядом и высочила с медвежонком в пасти в тот самый момент, когда я с шумом и грохотом проваливался вниз.

Струхнула не меньше моего.

Испугаешься тут...

Но про дитя своего не забыла!

* * *

На лодке этой я объездил все берега острова и противолежащего материка. Выходил в море даже в небольшое, до трёх баллов, волнение. Волна на море просторная, расстояния между гребнями длинные, успеваешь угадать, где запузырится следующий опасный "барашек", отвести нос лодки в сторону и скатиться по волне как в долину — "только небо и море вокруг!"

Сначала я поехал туда, где на карте было на писано: "Зыбко. После ветру не ставать". Эту надпись я перевёл на русский так: "грунт после шторма ненадёжный, не причаливать!"

Но я, конечно же причалил, и как раз после средненького штормяги. Вышел из лодки и тут же ноги по колено ушли в вязкую синюю глину и пошли-пошли глубже! По счастью, я не выпустил чалку и смог подтянуть лодку к себе. Навалился на нос лодки и, раскачиваясь всем телом, смог постепенно вытянуть ноги из грунта. Но теперь присосало днище лодки!

Хорошо, корма оставалась на воде, и я враскачку и помогая вёслами, вырвал лодку из синего плена.

Всё это продолжалось не более десяти минут, но взмок я как боксёр на ринге.

Следующее опасное место называлось "Пустоледье. Не ходить, не ездить!"

Но я поехал. Тем более, что минусовых температур ещё не было, а выпавший недавно снег растаял.

Что такое "пустоледье" я ещё не знал. Этим непонятным словом и овальным кружком на карте было обозначено интересное место на материке неподалёку от северно-восточной части острова: две тундровые речки впадали здесь в озеро, и в полукилометре от моря вытекали из него уже общим устьем. Я давно туда собирался, проверить речку на рыбу и осмотреть берега.

Вытянув лодку за линию прибоя и хорошенько её заякорив, я отправился осматривать незнакомое место. Почти сразу же увидел выгнутое полукругом бревно на берегу озера у самой воды. Такие "брёвна" мне приходилось видеть на Челюскине, геологи привозили. Так выглядит бивень мамонта. Последние их этих мохнатых слонов вымерли, как утверждали геологи, около десяти тысяч лет назад, а крупные кости и бивни до сих пор попадаются в тундре.

Бивень этот был большой, тяжёлый и весь в трещинах — сильно попорчен водой, морозом и временем. Я всё же вытащил его из песка и отволок в сторону на высокое место, но поднять на плечо и отнести в лодку не смог. Весил он, наверное, килограммов сто двадцать.

Да и зачем на зимовке эта старая гнутая кость?

Я пошёл дальше берегом правой речушки и вскоре увидел палатку. Старый выбеленный солнцем брезент резко выделялся на бурой тундре, не застёгнутый край полога шевелился на ветру.

Подле палатки было кострище с остатками некогда крупных палок. Некто не поленился принести дрова с берега, в тундре и щепочки не найдёшь.

В стороне от кострища — кайло и две лопаты, штыковая и совковая, с такими же выбеленными временем черенками. Не охотничье становище, отметил я про себя: два предмета лишние. Охотнику для ремонта путиков нужна лишь штыковая лопата. Очевидно, это всё здесь геологи бросили.

И тут я заметил странный деревянный ковшик не ковшик, чашку не чашку, а вроде как глубокую прямоугольную миску. Потрогал предмет стволом карабина, взял в руки, осмотрел. И догадался: лоток для промывки золотоносного песка!

Здесь "рыжик" искали!

Почему же тогда так внезапно всё бросили?

Я обошёл палатку кругом и внимательно всё осмотрел. Растяжки были крепко натянуты на глубоко вбитые колья: ни одна не прослабла за годы, ни один кол не выдернул бешеный шелоник.

Так надёжно закрепить палатку можно не раньше конца июля — начала августа, когда мерзлота оттаивает на свои законные полметра.

Нижний угол правой стороны брезентовой крыши был попорчен: там виднелся ряд кучно расположенных отверстий, будто моль проела.

Незастёгнутый край палатки всё так же шевелился на ветру. Я поднял обе половинки полога, закрепил их на крыше и заглянул внутрь.

Рыбацкие сапоги-болотники с потресканной резиной... А дальше какое-то тряпьё и кости. Тонкие кости и желтоватый шар.

Уже догадываясь, что передо мной, я качнул шар палкой от костра.

Человеческий череп...

И в нём те же круглые отверстия!

Я опустил полог и отошёл. Сердце так и забилось.

Этого человека застрелили!

Во сне.

Снаружи.

Kартечь...

* * *

Вернувшись к лодке, я увидел, что "неспокойно синее море". Крупные "беляки" гуляли до горизонта. Чайки метались над берегом. Низко и мрачно висели облака.

Шелоник.

Дня на два.

Переждать.

Я нашёл закуток-затишок и собрал плавник для костра. Спускаясь к речке за водой, увидел, как вскинулся хвост крупной рыбины.

Ну-ка, ну-ка! Поставить сеть!

Вбивать в берег кол для привязки сети не потребовалось: он был уже вбит. Кто-то уже рыбачил здесь. Но, снимая снасти, не отвязал, а обрезал тетиву. Растрёпанное ветром, болталось на колу куцее охвостье пеньковой бечевы.

Некто торопился. Не тот ли это, кто застрелил напарника своего, а потом спешил убежать подальше от страшного места?

Сеть я поставил на мелком, защищённом от ветра заливчике. Все двенадцать наплавов (так называются на рыбацком жаргоне поплавки сетей) вытянулись в ровную строчку, а я занялся костром.

Часа два я провозился, "растягивая" костёр и прогревая песок для ночлега и, занятый мыслями о жуткой находке, совсем забыл о сети.

А когда глянул на воду, обомлел. У берега нервно подрагивал на воде единственный наплав. Остальные исчезли.

Я прыгнул в лодку, в два гребка достиг сети, ухватился за тетиву и глянул вдоль. Сеть опустилась на дно. Контуры крупных рыбин виднелись на глубине.

Семь пятнистых гольцов, каждый килограмма на три-четыре, затрепыхались в лодке. Четыре из них были с икрой и я несказанно обрадовался удаче.

Нашёл!

Нашёл рыбное место!

Пусть не весь сезон, пусть лишь осенью, во время нереста ловится здесь рыба, но это уже приварок к столу и добавка к зарплате!

* * *

Тем временем ветер развернулся на полрумба к северу, и мой закуток-затишок стало насквозь продувать: ни заснуть, ни отдохнуть. Я стал собирать камни на берегу и складывать ветрозащитную стенку, стыки же просто замазывал грязью и затыкал мохом.

Когда "ухватистые" камни на берегу закончились, я стал обухом топора отбивать камни от покрытой глубокими трещинами чёрной скалы на берегу и сразу же увидел на сколах темно-красные полупрозрачные восьмигранники.

Кристаллы были большими, до двух-трёх сантиметров в диаметре, сидели одиночно и целыми гнёздами — друзами и чрезвычайно красиво выглядели.

И было их много: почти в каждом отбитом мной от скалы куске шиферного сланца были и кристаллы.

Какое-то нездоровое чувство сродни жадности овладело мной. За пару часов я набил целую гору камней с кристаллами. А потом стал осторожно отколупывать восьмигранники от материнской породы.

И тут же понял, что делать этого не стоит: в одиночку кристаллы не смотрелись, к тому же "нога", место прикрепления к породе, разрушалась от моих неумелых попыток, и кристалл портился.

Я уложил в лодку несколько небольших кусков породы с самыми крупными кристаллами, а остальные сложил кучкой на берегу. Потом приеду и наберу хоть вагон. Если это ценные гранаты — то вот и разбогател!

Но жизнь сложилась так, что вернуться на это место больше не пришлось, одиночные кристаллы я постепенно растерял, а куски с породой раздарил друзьям и начальству.

Золотом я тоже не стал заниматься. Нет у меня тяги к этому металлу. Да и наказ Ивана Демидова запомнил: "Рыжик не трожь, на то начальство свою толпу дёржит. Узнают — враг станешь. Застучат в ментовку, а то и это... И вообче знай: где рыжуха, там кровь. А надо оно тебе?"

Лишь однажды, увидев на кварцевом валуне нити жёлтого металла, я согнал ножом стружку с самой толстой жилки и долго хранил это колечко как память. Но потом, из-за кочевой жизни и многократных переездов из одного общежития в другое, потерялось и оно.

Впоследствии я узнал, что золотом и камнями занималась специальные люди по два-три человека в "связке" которых забрасывали на "ловкие места" в тундру вертолётами с оружием и рациями и замешаны в этом были преступные авторитеты из краевого центра и столицы, для которых человеческая жизнь ничего не стоит.

* * *

Итак, я уложил в лодку камни с друзами кристаллов на них и на другой день, уже по тихому морю, поехал осматривать окрестности мыса Михайлова. Было ясно и холодно, вокруг солнца стояло жёлтое гало -признак вторжения арктических масс воздуха с Ледовитого. Значит, похолодает ещё больше и море замёрзнет.

Надо было спешить домой, но очень уж хотелось осмотреть знаменитый мыс, на котором в тридцатых годах построили большую, в две капитальных избы, рыбацкую "точку", но потом, из-за нерыбности этих мест, всё бросили.

На мысе Михайлова я причалил к берегу в месте, где вода была странного взбаламученно-желтого цвета. Подтягивая лодку повыше на берег, я опять чуть не застрял в текучей глине. Глянув повыше, сообразил и откуда эта глина взялась. Удары штормовой волны разрушили часть берега, и белесый древний лёсс широким языком стекал в воду. Пока он не улежится-уплотнится, причаливать в таком месте опасно. Об этом говорили рыбаки, да и сам я убедился. Но уж очень спешил быстро осмотреть место и бежать домой, пока море морозом не прихватило.

И чуть не погиб...

Пока я осматривал обе избы, окрестности вокруг и чёрные камни, (и здесь были кристаллы альмандина) начался прилив и чуть не затопил лодку. Недоумевая, почему лодка не качается на волне, я поспешил к берегу и тут понял: щелястое, пористое днище старой лодки присосалось ко грунту, надо спасать-отрывать, иначе куковать мне на этом берегу, пока не установится надёжный ледяной покров.

Но подойти к лодке не удалось: ноги моментально вязли в липкой глине. Я стал собирать камни и выкладывать из них дорожку, но и они тонули, лишь стоило наступить! Палкой я прощупал, насколько оттаяла мерзлота, и пришёл в уныние: до твёрдого грунта было больше метра! Такой объём вовек камнями не заполнить! Я стал собирать старые брёвна и доски и кое-как подобрался к лодке, но оторвать её намертво вросшее в жидкий лёсс днище так и не смог.

Тогда я нашёл очень короткий, и очень толстый обломок бревна, подкатил его под днище и, пользуясь длинным шестом как рычагом, стал помаленьку, чтоб не разломать борт моего хрупкого судёнышка, раскачивать лодку из стороны в сторону.

Наконец, грунт с громким поцелуйным чмоком отпустил лодку и она, о радость, закачалась на волне!

Я тут же сделал лихой прыжок, но в лодку не попал. Ноги чиркнули по мокрому бревну, и я соскользнул в воду. Тут же стал медленно погружаться в холодную грязь и, хотя держался руками за борт, так что позвонки трещали, вытянуть себя не смог, лишь лодка опасно накренилась, грозя перевернуться и накрыть с головой.

Ноги в резиновых болотных сапогах с поднятыми до паха голенищами тоже не удалось вытянуть. Их туго сжало со всех сторон, лишь чуть удавалось согнуть колени.

Так я и повис: руки на борту, ноги в грязи, и стал погружаться всё больше, пока, наконец, носки не упёрлись в твёрдое: мерзлота.

Я погрузился почти до подмышек, уже и дыхание стало даваться с трудом. И запаниковал: стоило отпустить руки,— а долго держаться невозможно,— борт лодки выпрямится и, не имея опоры, я захлебнусь в жидкой грязи.

И я стал молиться. Стал кричать, уж каким не знаю, голосом: "Господи! Ты, который на небе! Помоги мне, грешнику! Не дай погибнуть во цвете лет! Верни способность здраво рассуждать!"

И успокоился.

И сообразил, что надо расстегнуть брючный ремень и выскользнуть из ставших тяжким комбинезоном штанов-сапог, как змея выскальзывает из собственной кожи.

Это мне удалось. Трусы тоже захотели вслед за штанами в грязь, но я всё же поддёрнул их повыше и, мокрый как мышь, воздал славу Всевышнему, уселся за вёсла и развернул лодку носом к морю.

По гиблому месту расходились пузыри. Очевидно, и Нептун и Царь Лёсса были недовольны пустой жертвой.

И я был недоволен.

Сапожки-то почти новенькие, да и штаны жалко всё же...

Мотор завёлся сразу, как ждал, и хотя работал с перебоями, но окончательно "крякнул" уже недалеко от родного берега. Это расстояние я прошёл на вёслах по ниласу, молодому льду, а наутро залив стал.

Зима!

О зиме и трёхмесячной ночи в другой раз, однако.

Владимир ЭЙСНЕР

19 сентября 2010 года  19:00:21
Мари Шансон |

АНТИПКА УШКИН

МЫСЛЮШКИ

Раньше девушки теряли невинность, а теперь выбрасывают.

Мужчина хочет женщину, а женщина хочет замуж.

Такую женщину невозможно бросить! Ей можно только изменить.

Мы друг друга любили: ты себя, я себя.

Искусство вечно. Но вторично.

От себя не уедешь!

Читай минуту – думай час!

Каждый читает такого Ушкина, которого заслуживает.

Бессмертна только бабушка с косой!

ИДИ НА http://antipushkin.ru/

21 сентября 2010 года  06:30:59
Антип Ушкин | Россия

* * *

http://www.proza.ru/2010/09/22/1074

22 сентября 2010 года  16:48:45
Мари Шансон |

Новиков Владимир

Харьковский экспресс
Повесть

Повесть

ХАРЬКОВСКИЙ ЭКСПРЕСС

На заснеженный, промерзший до основания, перрон Харьковского железнодорожного вокзала, причудливо извиваясь замысловатыми траекториями, поблескивая как новогодние конфети в лучах мощных привокзальных прожекторов, мягко падали крупные хлопья первого снега, придавая всему окружающему сказочный, новогодний вид.

Скорый фирменный поезд Харьков-Москва с минуты на минуту должен был отправиться в столицу.

Уже торопливо пробежали вдоль вагонов железнодорожные рабочие в ярких оранжевых куртках, завершая свой извечный и привычный ритуал перед стартом, постукивая по стыкам колес своими звонкими молотками.

Состав пару раз, как бы лениво, нехотя, с громким лязгом дернулся всеми вагонами, как в судороге и застыл.

Промерзшие, сонные проводники, кутаясь от снегопада в воротники своих темных форменных пальто, убрали грохочущие металические лестницы и стали закрывать двери вагонов.

Олег Никольский сидел один в теплом, и оттого казавшимся очень уютным, купе и с невыразимой грустью смотрел на белый от снега перрон, на деревья, облепленные снегом, смотрел таким взглядом словно все, здесь происходившее, не имело к нему ни малейшего отношения.

Он никого не ждал, его никто не должен был провожать. Олег сам умышленно, осознано создал такую пиковую ситуацию.

Так получилось, что Олег с этого вот мерзлого, неуютного перрона безоглядно убегал от своей прежней жизни, от былых надежд и планов, убегал ото всех и в первую очередь от самого себя.

«Я должен ее забыть,— вертелось у него в голове, как заклинание. – Должен! Должен! Должен!»

Вдруг Олег разглядел в снежной круговерти сначало быстро движущееся алое пятно, потом пятно приобрело отчетливые очертания, и он разглядел, что по перрону мечется девушка в длинном алом пальто с небрежно откинутым на плечи капюшоном.

Девушка заглядывала в окна вагонов и кого-то высматривала.

Когда девушка подошла к его вагону, Олег вздрогнул, увидев сквозь запотевшее вагонное стекло эти утонченные черты лица, темные глаза, тонкие брови. В черных длинных волосах девушки запутались и блестели изумрудами большие снежинки.

— Яна!- вскрикнул Олег и в ужасе застыл у вагонного окна.

«Как она узнала, что я еду в этом поезде, в этом вагоне?»

Тем временем брюнетка в алом пальто подошла к его купе и остановилась напротив.

Она печально смотрела в заледеневшее стекло. Ее толкали плечами, чемоданами, сумками пробегавшие по перрону люди, а она все стояла и молча смотрела на него. Снег все падал и падал на ее черные, как вороне крыло, волосы.

Олег не выдержал ее пристального взгляда и опустил голову.

Поезд, скрипя суставами, тронулся с места и стал набирать скорость.

Девушка пошла вслед за составом, натыкаясь на провожающих. Она не замечала никого и ничего вокруг, словно шла по безлюдной снежной пустыне, спотыкаясь о невидимые под ногами кочки.
Он поднял голову.
У него заболело сердце.
По щекам девушки катились крупные слезы. Слезы, зарождаясь в уголках ее больших темных глаз, увеличивались до громадных горошин и уже затем стремительно скатывались на воротник пальто. Таких больших, круглых как горошины, слез он не видел никогда.
Через минуту вокзал остался позади.
Поезд уверенно набрал полный ход. Замелькали дома, пустыри, бетонные заборы заводов, машины, перекрестки.
Он, по-прежнему, не отрываясь, смотрел в окно, и в который раз повторял: «Я должен забыть ее и все, что с ней связано. Так будет лучше. ВСЕМ».
«ДО-Л-ЖЕН, ДО-Л-ЖЕН, ДО-Л-ЖЕН !»,— утвердительно, в такт его мыслям, стучали быстрые колеса поезда.

Но разве памяти прикажешь?
Она включается в сознание так же внезапно, как нежданный инспектор ГАИ, вдруг выскочивший из кустов с радаром в руках на абсолютно пустом утреннем шоссе. Минуту назад никого не было и вот вам — нате.
Память живет сама по себе, используя для своего пристанища только вашу телесную оболочку.
Память неуправляема и неподвластна воле разума…..
Все началось с той путевки, выданной ему в июле горкомом комсомола в санаторий, построенный на теплом сочинском берегу специально для партийных и комсомольских работников, по специальному проекту.
Он уже неделю отдыхал в престижном санатории. Публика в основом была возрастная, и вскоре ему все надоели. Стало скучно. В тот вечер он не остался сидеть, как обычно, в баре санатория и вышел в город. Ему нравился, расположенный недалеко от санатория, кабачок с удобными креслами, у которых ножки были сделаны в виде рюмок, обтянутых мягким розовым бархатом и такими же уютными небольшими столиками. Кроме того, в кабачке каждый вечер играл настоящий живой ВИА.
После обильного санаторского ужина есть не хотелось. Хотелось пить. Поэтому он для начала заказал себе бутылку хорошо утоляющего жажду белого сухого грузинского элитного вина « Гурджаани» и легкий рыбный салат из фигурно нарезанных крабовых палочек в перемешку с вареной кукурузой.
Отпивая из бокала на тонкой ножке ароматное вино, он рассматривал посетителей увеселительного заведения.
Кабак был почти пуст, поэтому музыканты, расставив на сцене свои музыкальные инструменты, сидели рядом со сценой за круглым столом и о чем-то оживленно спорили. Над их столом висело густое облако едкого сигаретного дыма. Работа у них начнется чуть позже. Тогда уж не покуришь и не присядешь до самого закрытия бара.
За другим столом, недалеко от выхода, молчаливая компания «накачанных» парней активно и с большим удовольствием употребляла водку с обильной закуской.
«Или культуристы или спортсмены-штангисты»,— подумал он, глядя на их массивные фигуры.
Недалеко от него, буквально через пару столиков, сидели три симпатичных девушки. По выражению их лиц, по манере держаться за столом, он сражу же определил их в разряд студенток.
Есть такая особая социальная каста в Союзе – студенты.
Их отличишь сразу: и в турпоходе; и в поезде; и в ресторане; и на плодоовощной базе; и в многолюдном городском потоке.
Сразу даже и не поймешь, почему ты решил, что это студент? Что-то светлое, неуловимо-интеллектуальное и загадочное в выражении лица, просматриваемое невооруженным глазом, в осмысленном и пытливом взгляде, в одежде, выделяет студента в толпе.
Особенно почему-то заметны и бросаются в глаза девушки- студентки.
Вот, пожалуй, пока и все посетители бара на данный час.
Он отвел взгляд и задумался о своих проблемах, когда услышал оживленные возгласы за столом девушек.
Какой-то долговязый черноволосый парень, видимо совсем недавно вошедший в зал, нагло клеился к девушкам. У девушек, по их виду и поведению, знакомиться с парнем не было ни малейшего желания. Парень по очереди обнимал то одну, то другую девушку. Те пугливо от него отстранялись.
« Сейчас он поймет, что ловить здесь нечего и отойдет»,— подумал он.
Но парень не унимался: то ли ему было очень скучно, то ли у него, начисто, отсутствовало чувство собственного достоинства. Девушки, отчаявшись самостоятельно отделаться от назойливого паренька, позвали на помощь бармена. Но бармен не спешил им на выручку. Парень же, чувствуя свою безнаказанность и отторжение со стороны девушек, все больше и больше наглел и злился на них. Он сдвинул на край всю посуду и уселся задом на середину стола.
Это уже было слишком. Наглость парня стала его раздражать.
Хотя он и слышал о крутых нравах местной шпаны, но не испугался громко сделать парню замечание.
Как и бывает в таких ситуациях, когда дерутся двое, третьему, вмешавшемуся, достается больше всех, то есть по полной программе. Гнев парня моментально переключился на него.
Сначала парень не поверил своим ушам, а когда до его скудного ума дошли слова, адресованные ему, он встрепенулся как молодой петушок, и в два прыжка оказался у его столика.
Он ждал удара ногой, но парень, вдруг, схватил его за шею и стал душить.
В первую секунду он растерялся…. в драке с таким необычным началом он участвовал впервые. Но потом собрался, прижал парня к себе и провел бросок через бедро.
Что-что, а броски через бедро и «мельницы» ему удавались всегда.
Спасибо взводному.
Тот не раз говорил на изнурительных тренировках:
— Что самое главное, салаги, при броске через бедро или при выполнении приема «мельница»? Как можно крепче прижать противника к себе! Об остальном можно не беспокоиться. Прижал на мертво, считай, бросок уже провел. Не знаю как в остальном, а драться я вас, салаги, научу как чертей.
Эх, взводный, взводный! Не спасло тебя от смерти умение драться как дьявол.
В первые же дни, после высадки десантной роты в горном и ущелистом Кунаре, пробила тебя насквозь тяжелая пуля, выпущенная старым душманом из длинноствольного пастушьего ружья, образца девятнадцатого века, вырвавшая из твоей спины, на вылете, большой кусок мяса.
Когда грузили твое окостеневшее, простреленное тело в «Черный Тюльпан», многие ребята, не стесняясь, плакали и все разом тебе простили; и «салаг», и растянутые мышцы, и синяки, ссадины, полученные на тренировках и бессонные, изнурительные ночи, проведенные в марш-бросках с полной выкладкой.
Бросок получился чересчур эффектным: длинные ноги парня подлетели на двухметровую высоту, он тяжело упал на твердый пол, с грохотом опрокинув соседние столы и стулья.
Он даже не стал смотреть, что случилось с парнем, зарывшемся под столами, подошел к стойке бара и позвал официанта для расчета.
В тот момент, когда он доставал из нагрудного кармана безрукавки деньги, сзади его крепко схватили за руки. Он попробовал освободиться, но руки были зажаты как в тисках. Держали его двое. Единственное, что он смог сделать — развернул себя и их лицом к залу и увидел бегущего к ним парня, с которым у него произошел инцидент.
Тот, с перекошенным от ненависти и боли лицом, остановился и занес ногу для удара.
« Вот, подлец,— подумал он,— беззащитного ногами бить! Щас я тебя научу, как нужно драться».
Он выждал момент, когда нога парня в тяжелом ботинке полетела в него, напряг мышцы брюшного пресса и, повиснув на державших его людях, резко подбросил свое тело вверх. Нога парня пролетела под самой спиной, слегка царапнув позвоночник. Парень еще по инерции двигался вперед на него, когда получил страшный удар двумя ногами в грудь. Удар был чудовищной силы, так, наверно, бьет копытами дикий жеребец своего соперника в брачный период в борьбе за самку.
Парень пролетел несколько метров, ударился спиной о стену бара, отлетел от нее и рухнул на каменный пол.
Сила удара передалась даже людям, державшим его сзади за руки, они втроем дружно завалились на стойку бара.
И тут в кабак зашли два сержанта с рациями в руках.
Старший из них моментально оценил ситуацию. Он решительно отстранил испуганного бармена, бросившегося ему что-то объяснять, и подошел к корчащемуся на полу парню.
— Ну что, Жорик, накостыляли тебе все-таки по «самое не балуйся»?,-
мстительно — ласково спросил он.
Тот, пока, говорить не мог, и лишь нечленораздельно мычал и отплевывался кровью.
Старший милиционер подошел к стойке и потребовал у него документы.
Едва взглянув на бумаги, он смущенно козырнул и отдал их обратно.
Еще бы. Отдыхающих в этом санатории забирать куда-либо нельзя было по определению. Небось, на подобные случаи, в местном отделении милиции имелись четкие инструкции. Единственное, что в этом случае полагалось сделать- доставить с комфортом клиента к корпусу санатория и с извинениями передать из рук в руки дежурному администратору или дежурной по корпусу.
— Заявление будете писать?
— Ни в коем случае. И если можно, отпустите его,— он кивком головы указал
в сторону скорчившегося на полу парня
Сержант понимающе улыбнулся; в такой ситуации и с таким исходом
лишний шум не был нужен никому.
— За него не беспокойтесь. С Жориком мы знакомы давно,— весело сказал он.
И доверительно добавил.
— Как известно, удар по почкам заменяет кружку пива. Сейчас пивком полечим и домой отпустим.
Сержанта в этот вечер был, по всей видимости, в прекрасном расположении духа.
Он шутил.
Парни, державшие его сзади во время драки, смущенно развели руками и молча вернулись к своим приятелям- спортсменам.
Глядя на их удаляющиеся квадратные корпуса, с буграми мышц на спине, и толстые шеи, он уважительно подумал: «Силища! Скорее всего, не ошибся – штангисты»
Он расплатился и вышел из душного бара.
Влажный ветер дул с моря. Свежело. Из-за высоких оград санаториев и домов отдыха доносилась веселая музыка, там начинались свои танцы.
Под светящейся неоновой вывеской бара он увидел тех самых девушек.
Они решительно подошли к нему.
— У Вас из-за нас неприятности? — спросила самая бойкая из них.
— С чего вы взяли?
— Мы пойдем в милицию и напишем, что вы не виноваты!
— Не волнуйтесь, девчонки, все обошлось,— сказал он растрогано.
Такого благородства и решительности он давно не встречал. Ему
захотелось сделать что-нибудь приятное для девушек.
— Вы, наверное, отдыхаете здесь?
Девушки дружно закивали головами и назвали отдаленный район на окраине
Сочи в районе Мамайки.
— Вот что! — сказал он решительно,— сейчас я отвезу вас домой, чтобы с вами,
хотя бы сегодня, еще чего не приключилось.
Не слушая возражений, он поймал такси и чуть ли не насильно усадил девушек в машину.
Пока ехали — познакомились. Девушки, действительно, оказались студентками последних курсов Харьковского университета. Будущие математики. В Сочи приехали на каникулы.
Такси остановилось в глухом темном переулке перед частным домом с высоким деревянным забором. Залаяла собака.
Девушки вышли из машины.
— Подожди минутку, шеф, сейчас обратно поедем,— сказал он молодому
таксисту.
Он проводил девушек до калитки.
— Какие планы на завтра?
— Ну, какие могут быть планы у студента на отдыхе, тем более у моря?
Лежать, лежать и еще раз лежать на пляже, как завещал великий вождь, – шутили девушки.
— Тогда, с завтрашнего дня, предлагаю качественно улучшить вашу
программу – максимум, лежанием на моем санаторском пляже,— в том же тоне сказал он.
Девушки пришли в восторг от такого предложения, им порядочно надоел грязный городской пляж с постоянными прилипалами на двух ногах.
— А нас туда пустят?
— Постараюсь,— пообещал он скромно,— если не пустят, то в знак протеста
отправлюсь с вами на городской пляж. Пусть мне будет хуже.
— Но с нами еще одна подруга отдыхает. Мы без нее не пойдем.
— Что же делать, на подругу тоже пропуск выпишем.
На этом и расстались.
Такси мчалось по ночным приморским улицам.
— Хорошие девчонки. Не избалованные, сразу видно,— сказал одобрительно
таксист,— я многих перевозил, пока баранку кручу. Разбираюсь. А ты женат?
— Нет, братишка. Вот возьму и женюсь на вашей сочинской.
— Ты что, с ума сошел. Ни в коем случае! У нас местные девчонки в жены не
годятся. Одни блудливые чуть ли не с рождения. Семьи с ними никакой — порченные они все. Местные ребята стараются брать в жены девчонок из других городов. Выбор — то большой. А местную…, не дай бог,— таксист презрительно плюнул в открытое окно и зачем- то постучал себя по голове.
На следующий день, после завтрака, он упросил администратора выписать четыре временных пропуска и ждал гостей у проходной.
Появление на закрытом от посторонних пляже четырех красивых и стройных девушек не осталось не заметным. На них стали обращать внимание.
Дабы не подводить администратора, выдавшего левые пропуска, они расположились в дальнем укромном уголке пляжа.
Отдыхать стало веселее. Лежа на песке они часами могли спорить о музыке, театре, кино, моде. Темы для разговоров находились легко и непринужденно. Когда надоедало спорить, они играли в карты, читали книги или просто дремали у самой воды. Набегавшие волны лениво и нежно щекотали пятки. Он даже забросил занятия теннисом, в который с начала отпуска играл с соседом по этажу, возглавлявшем у себя в небольшом уральском городе какой-то райком партии.
Но как бы весело не было, а однообразный отдых утомляет гораздо быстрее любой работы. Утверждение — лучше плохой отдых, чем хорошая работа — придумали отъявленные лодыри, не страдающие гиподинамией. Через несколько дней он решительно заявил:
— Завтра, рано утром, выдвигаемся в горы.
Его предложение было встречено без особого энтузиазма. Дамы желали
наслаждаться пассивным отдыхом. Казалось, никакая сила не поднимет их с теплого песка пляжа.
Чтобы не оставлять его одного, с ним в горы согласилась пойти одна из подруг, которой не было в баре во время драки.
Поутру состоялось «восхождение» на гору Большой Ахун.
Они долго шли по тропинке, выбитой в скалах вездесущими туристами, пока не вышли к шаткому канатному мостику, перекинутому через пропасть. Далеко внизу бушевал холодный горный ручей.
Он всегда любил горы. Откуда взялась эта любовь к горам у паренька из степного города, увидевшего их только в Афгане, не знал никто, в том числе и он сам. Но он любил горы всегда, сколько себя помнил.
Разве передашь словами щемящее чувство тревоги и радости, когда лезешь по крутому склону, с осыпью камней, к заветной вершине. И какие, вдруг, оттуда — с вершины, открываются синие дали или цепочка таких же зеленых или голубых гор, уходящих, казалось, в загадочную и неизвестную бесконечность. Иногда становится жутко из-за своей мелкозначимости по сравнению с этим величием.
Если ты один раз заболел горами — не излечишься от этого никогда, ни чем и ни за что.
Впрочем, похожее ощущение одиночества и беззащитности охватывает человека, когда он долго смотрит в бесконечную морскую даль, сливающуюся за чертой горизонта с безбрежным небом. У южных теплых морей это ощущение притупляется, у холодных северных морей и, особенно, на берегу океана усиливается многократно.
Море – не океан. Так же, как лужа – не озеро.
Он вспомнил, какое, непередаваемое словами, ощущение испытал, когда, сразу после службы, приезжал в гости к своему армейскому товарищу в закрытый северный город.
Поздней осенью они вдвоем гуляли по безлюдному берегу Белого моря, лениво выковыривая носками ботинок мокрый галечник из холодного серого песка.
Неожиданно они увидели, как из закрытого военного дока вышла в море небольшая дизельная подводная лодка.
Подлодка, зарывшись на полкорпуса в пенные, седые волны, решительно уходила к линии горизонта, пока не превратилась в маленькую точку и не исчезла в бескрайней пучине.
У него от тоски свело скулы. Интересно, что в этот момент испытывают подводники, если даже на земле при виде этой картины становится не по себе?
Белое море без всяких видимых границ переходило в бескрайний и загадочный Северный ледовитый океан. Слова « бесконечность и бездна» сливаются в такие минуты в одно понятие – безмерное пространство.
— Ну и счастливчик, ты,— сказал тогда армейский друг. — На неделю приехал в
гости и увидел выход в море подлодки. Я за всю свою жизнь всего несколько раз такое видел. У нас даже поверье есть: «Если кто увидит, уходящую в море подлодку, у того все будет хорошо».
Мост слегка раскачивался над пропастью. Едва ступив на мокрые жерди моста, она прыгнула обратно, у нее закружилась голова.
— Не смотри вниз,— убеждал он.
Но все уговоры были бесполезны. Она, наотрез, отказалась переходить по мосту над пропастью. Тогда, он взял ее на руки и пошел по, раскачивающемуся под тяжестью двух человек, хлипкому мосту. Она цепко обхватила его за шею, всем телом крепко прижалась к нему, закрыла глаза и замерла. Когда они перешли на другую сторону ущелья, он несколько минут безуспешно пытался поставить ее на ноги. Она никак не могла разомкнуть свои, сведенные вокруг его шеи, рук. Тела их от пережитого физического и психического напряжения тряслись, как в лихорадке.
— Ни за что больше не пойду в горы,— наконец выдавила она шепотом. – У
меня ноги как ватные.
И все же надо было идти дальше. Вскоре они заблудились — запутались в
направлениях бесконечных, пересекающих друг друга горных троп. Делать нечего, пошли наугад и вышли к небольшому горному селу.
На окраине села стоял дом, со всех сторон окруженный рядами вьющегося винограда.
Из ворот на них, с громким лаем, бросилась огромная, размером с теленка, кавказская овчарка.
При виде разъяренной собаки, по спинам у них пробежал холодный липкий пот.
Его спутница стремительно и машинально спряталась за его спину. Наверное, таким образом прятались за мужчин в каменном веке все женщины и дети, при встрече с пещерным медведем, саблезубым тигром или иным опасным зверем. Так все получилось естественно и, как бы, на генетическом уровне.
Он заслонил ее собой и коротко приказал:
— Не маши руками и молчи.
После этого, он обмотал левую руку плотной штормовкой и выставил ее
вперед. Впрочем, против такой сильной овчарки этот прием был бесполезен.
Овчарки и, тем более, пастушьи собаки придерживаются иной тактики боя, чем собаки бойцовых пород. Они намного смышленней, чем какие- нибудь туповатые доберманы или бульдоги. Те, мертвой хваткой один раз вгрызаются в противника и дальше делай с ними что хочешь.
Кавказские же овчарки или коли, в многолетней борьбе с волками, выработали иные приемы борьбы. Они быстро кусали противника и резко отпрыгивали в сторону. Волки не могли одновременно наброситься всей оравой и растерзать быстро передвигающуюся овчарку. Нередко две сильных овчарки таким способом расправлялись с целой стаей волков.
Он вспомнил, как отбиваются от незнакомых собак афганские пастухи — нужно огорошить разъяренную овчарку каким- то неожиданных действием.
Он присел на «корточки», ощерился и зарычал.
Собака, как вкопанная, остановилась на месте в каких-то паре метров от них. Рыжая шерсть на ее загривке, до этого стоявшая дыбом, улеглась. Она по — щенячьи наклонила голову на бок и стала с любопытством рассматривать непрошенных гостей.
Человек и собака несколько минут смотрели друг другу в глаза, когда из виноградника выскочил, перепуганный насмерть, хозяин и пинками загнал кавказца во двор.
— Вах! Вах! Вах! – сокрушенно покачивал головой хозяин собаки. — Как вы
здесь оказались?
Они объяснили, что заблудились в горах и не знают, как выйти к дороге.
Хозяин вынес из дома кувшин с легким вином домашней выделки и тонкостенные стаканы. Они выпили по стакану прохладного вина и хозяин показал им как добраться до дороги.
Вскоре они вышли на узенькую асфальтовую дорогу, пробитую в горном ущелье. Проезжавшая мимо машина довезла их до автобусной остановки.
На небольшом горном пятачке, по соседству с остановкой, стояло несколько строений. На одном из них они прочитали название — Ресторан «Кавказский аул». Проголодались они изрядно, поэтому решили зайти перекусить.
Интерьер ресторана был выдержан в строгом кавказском стиле: на стенах висели шкуры горных животных, кинжалы и ружья; в углу находился, покрытый толстым слоем сажи камин, выложенный из местного природного камня; грубой работы деревянные столы не были накрыты скатертями. В другом углу ресторана инородным телом выпячивалась небольшая эстрада с выставленными на ней электрогитарами и микрофонами на металлических стойках.
Ресторан был абсолютно пуст. Они расположились за ближним от входа столом.
Тот час же из подсобки вышел официант в черкеске. В своей одежде он напоминал Юрия Никулина из «Кавказской пленницы». Казалось, вот сейчас он вынет из нагрудного кармана — газыря сигару в виде патрона, подует на нее, закурит и скажет с улыбкой.
— Киргуду! Шутка!
Официант, на самом деле, достал из газыря листок бумаги, ручку и записал заказ. Пока готовились горячие блюда, они с удовольствием выпили по бокалу « Цинандали». Вино притупило усталость и подняло настроение.
— Сегодня ты моя «кавказская пленница»,— пошутил он.
— Готова быть ею всегда! — серьезно сказала она и посмотрела на него долгим
взглядом.
— Мне кажется, что мост и собаку мы еще долго будем помнить.
— Лично я никогда этого не забуду. Ужас какой! Не пойму, как я согласилась
в первый и последний раз в горы пойти.
— Наверное, от незнания предмета.
— Точно. Прав был классик: «Спуская корабль на воду, нужно знать, что
представляет собой вода».
— Да! С философами не поспоришь. Они умеют выражать свои мысли всеобъемлюще.
Чуть позже официант принес горячую баранину, пересыпанную мелко нарезанными сельдереем и петрушкой, приправу, остро пахнущую чесноком и свежевыпеченный лаваш.
До города они добрались только под вечер.
Как – то незаметно, получилось, что после похода в горы они стали все больше и больше времени находиться вдвоем. Ее подруги сначала обижались, а потом смирились.
В очередной раз, оставив подруг загорать на пляже, они уезжали смотреть скалу Прометея, или дачу Саввы Морозова, ходили в Дендрарий или летний кинотеатр. Время неслось стремительно.
Отпуск подходил к концу. Он уезжал первым — они на неделю позже.
Весь последний вечер они дружной компанией просидели в кабаке, в котором произошла драка и затем, всю ночь гуляли по никогда не пустующим набережным Сочи.
Утро, не выспавшиеся, они той же дружной компанией пошли провожать его на вокзал.
— Я не могу жить без тебя,— сказала она на прощанье.
По приезде из Сочи его закрутила бурная комсомольская деятельность. Организация отчетно — выборных собраний в трудовых коллективах, проведение соревнований и военно- патриотических игр, а с началом учебного года отчеты секретарей первичных комсомольских организаций ВУЗов и школ заняли практически все время. Он рано уходил на работу и поздно возвращался домой.
В этот период он, урвав едва ли десяток свободных минут, писал ей нежные письма, или читал полученные от нее.
В начале осени из областного управления КГБ в горком комсомола пришла секретная бумага.
В ней сообщалось, что молодой милиционер крестил в одном из православных храмов своего ребенка.
В горкоме прекрасно понимали, что две этих силовых структуры уже не один год старательно ставили друг другу палки в колеса, и этот случай был одним из тех мелких и подлых приемчиков, которые позволяли собрать компромат на соперника в амбициозной игре.
Но как-то отреагировать на сигнал «секъюрити» горком был обязан. Так было заведено.
Поэтому информацию переработали и направили дальше по инстанции – вниз в первичную комсомольскую организацию отдела милиции, в котором служил, попавший на заметку КГБ милиционер.
Вскоре секретарь комсомольской организации отдела милиции привез
в горком протокол комсомольского собрания с решением объявить строгий выговор милиционеру.
В горкоме удивились строгости наказания, но секретарь объяснил, что комсомолец вел себя на собрании вызывающе.
— Это мое личное дело: хочу — крещу, хочу — нет.
Все знали, что в городе многие комсомольцы крестили своих детей, но ни кого за это не преследовали, тем более не наказывали.
Для прояснения ситуации решили вызвать милиционера в горком.
Тот пришел подавленный и злой.
Выяснили, что на крещении настаивали жена и теща, а он поддался на их уговоры.
— Ты, молча, не мог это сделать? – удивленно спрашивали его горкомовские.
— Так у меня и у жены паспорт попросили в церкви и записали!
— А в другую церковь нельзя было сходить, где паспорта не требуют? Есть
ведь такие церкви в городе.
— Извините, лопухнулся. Поздно это понял,— смутился незадачливый
милиционер.
Посмотрели личное дело служителя правопорядка: отслужил в армии,
учился на заочном отделении юридического института, числился кандидатом на офицерское звание, показатели в работе отличные. В общем, перспективы на будущее у парня были, поэтому не стали портить ему биографию и даже попросили комсомольскую организацию отдела милиции отменить суровое наказание. В управление КГБ ушла формальная отписка, что на сигнал отреагировали должным образом, меры приняты. Последним и этого было достаточно. То, что они хотели, то сделали.
В это время по стране прокатилась волна организации в помощь милиции и ДНД оперативных комсомольских отрядов.
В городе, дабы идти в ногу со всей страной, организовали из добровольцев свой комсомольский оперативный отряд. Отряду выделили подвал, предварительно выгнав из него культуристов. Его, прошедшего серьезную боевую практику, назначили командиром отряда.
Комсомольцы лазили с операми по подвалам, чердакам, качали мышцы в подвальном спортзале, там же пили водку, трясли городскую шпану, даже пытались наладить свою агентуру.
Как — то один из добровольных агентов принес весточку, что по вечерам в центре города стали собираться какие-то странные люди. Они не пили водку, не сквернословили, говорили тихо.
Комсомольцы самостоятельно решили провести разведку.
Они установили слежку за этими странными людьми. Проследили, что те собираются в нескольких частных домах. Молодежи среди них было мало, в основном пожилые или среднего возраста, интеллигентные люди.
Работа по установлению загадочных личностей была в самом разгаре, когда его, неожиданно, вызвали в управление КГБ и жестко потребовали прекратить заниматься самодельщиной.
— Помогайте милиции, если вам интересно, а сюда не лезьте. Вы нам мешаете работать своими детскими шалостями.
И все же его, хорошо знавшего многих людей в городе, в виде исключения, попросили помочь в проведении некоторых мероприятий.
Его приставили к пожилому майру КГБ и выделили им полуубитый рыжий жигуленок, чтобы не бросался в глаза.
Все остальное у тайной полиции было «супер». Такой техники слежения он не видел даже у особистов и разведчиков на залитой кровью афганской земле: мощные бинокли, дающие четкое изображение даже через плотные шторы; приборы ночного видения; сверхчувствительные прослушивающие устройства.
Работа закипела с новой силой. Трудиться, в основном, приходилось по вечерам и до поздней ночи.
Отсыпались днем
В горкоме в это время он почти не появлялся.
Однажды вечером он на минуту заскочил в свой кабинет и, проходя по длинному горкомовскому коридору, встретил давнего приятеля из отдела кадров, который, как заговорщик, шепнул ему на ухо:
— Готовься к новой работе. Запрос на тебя пришел оттуда.
Приятель многозначительно поднял глаза к высокому потолку горкомовского коридора. — Возможно, за кордон поедешь!
Наступили декабрьские холода.
Вопрос о его новой работе решился положительно и окончательно.
Сразу же после Нового года его переводили на интересную комсомольскую работу в Москву. С перспективами. Об этом мечтали многие, но не каждому это удавалось. Что там говорить — везло единицам.
Новогодние праздники они решили провести вместе, в ее городе, и оттуда он сразу поедет в Москву.
О его красивом романе, о его любви в горкоме знали все. Когда он уезжал, комсомольская братва незлобиво шутила:
— В Москву, наверное, сразу с женой приедешь? На свадьбу-то не забудь
пригласить. Погуляем в первопристольной!»
Он отшучивался, как мог.
На самом деле он, по — старомодному, ехал просить у ее родителей,
как говорится, ее руки и сердца. Он радовался этому и боялся одновременно.
Поезд прибыл в Харьков в полдень. Они не поехали сразу же к ней домой, а зашли в уютное стеклянное кафе рядом с вокзалом.
Он положил на стол недочитанную в поезде газету. Жалко да и нельзя было выбрасывать недочтанную интересную статью.
— Занятная газетка,— сказала она. -Я такую первый раз вижу.
— Ничего удивительного – это «Тамиздат».
Она бегло просмотрела газету.
— Где ты ее взял? – испуганно спросила она.
— На работе прихватил. Вообще-то это секретный материал. Помнишь, я
писал тебе, что занимаюсь интересным делом? В письме нельзя было сообщать – каким именно.
— А сейчас можно?
— Можно, по крайней мере — тебе.
— Тогда расскажи.
Он процитировал по памяти:
— История борьбы, данная нам для сопротивления, жестока. Но до тех пор, пока мы остаемся преданными служителями истины, справедливости и свободы, мы не только уцелеем как старейшее население земли, но и своим продуктивным трудом продолжим создавать ценности, усиливающие величие человеческой расы.
— Ого! — воскликнула она с изумлением,— ты близко знаком с трудами
великого Эйнштейна? — Ты мне об этом раньше не говорил.
— Да нет,— смутился он. – Об этом я тебе как раз и хотел рассказать.
Понимаешь, у себя в городе я помогал соответстующим инстанциям решать «кошерные» проблемы. Там и нахватался всего этого.
Она заинтересовалась еще больше и попросила рассказать подробнее. Они никуда не торопились, времени было навалом, кроме того в первые часы после разлуки их хотелось побыть вдвоем и он стал рассказывать.
Вспомнил, как с майором КГБ вел слежку за странными людьми, собирающимися в нескольких частных домах у старого городского парка, вплотную примыкающего к реке.
Наверное, в центре каждого более-менее крупного города страны есть несколько частных домов деревенского типа, а то и улиц, чудом не попавших под снос при проведении масштабных градостроительных работ.
Они как последние бастионы, в прошлом мощной аграрной страны, оградились зелеными островками дворов от наступающей цивилизации, от своих соседей – бетонных многоэтажных монстров.
Пожалуй, остались лишь от былой Руси только православные храмы да старые избы
Более того, в таких домах еще были прописаны и жили люди.
На заре по всему кварталу разносилась отчаянная петушиная перекличка.
За одним из подобных домов они с майором и наблюдали.
Ранним, осенним воскресным утром к дому стали подходить поодиночке и небольшими группами люди.
Майор, поеживаясь от утренней свежести, позевывая, проворчал:
— Началось. Как на маевке, елы — палы. Ну, чисто, заговорщики, а мы жандармы царские.
После этого майор поднимал толстый указательный палец к потолку убитого служебного «жигуленка» и философски, с видом Плутарха или Аристотеля, произносил
— Вся жизнь – спираль.
— А зачем мы им мешаем. Пусть собираются, если хотят. Пусть уезжают в
Израиль или в Америку. Всех секретов все равно не выдадут, а мозгов нам и своих хватит,— он в очередной раз, от скуки стал «подначивать» майора.
— Позволь им сделать это, так они в скором времени захотят свои школы и
университеты по всей стране открыть и на идише начнут изъясняться и нас заставят. А там и до развала Союза недалеко,— майор так же в очередной раз терпеливо объяснял, казавшиеся ему прописные истины. — Впрочем, я тебе говорю об этом в сотый раз.
В эти дни они с майором много говорили о иудеях, об их традициях, о культуре, систематически просматривали почту, переписку, прослушивали магнитные записи.
Область не столица. Здесь, как говорил майор, работают многостаночники. Все приходилось делать самим.
— Что творят, пархатые! — изумлялся майор, читая очередное частное письмо у себя в кабинете. – У них тот, кто родился не от матери – еврейки, называется жидом. Евреи считают их предателями, отступниками и ненавидят больше чем русских. Во как! Дисциплинка у них в этом вопросе, будь здоров. Такой даже у нас в конторе нет!
Но за это время, при них не был задержан ни один человек. Такова была директива сверху, вызванная большой шумихой на Западе. Они просто наблюдали и строчили подробные, изнуряющие душу и мозги отчеты.
Такая была работа.
— Да! Интересной работой ты занимался без меня, – сказала она с иронией.
— Можно сказать, первейшей государственной важности. Скажи мне серьезно, а ты сам как к евреям относишься?
— Ты знаешь, до этого мне было все равно, я не видел разницы между
татарином, казахом, узбеком, киргизом или евреем. Нас же в детском саду, школе как воспитывали – все мы советские люди. Я даже на национальные особенности имен и фамилий внимания не обращал. Для меня, допустим, «кинжибековы», «ганеевы», «гальпировичи» или «петренко» были просто друзьями или одноклассниками. Конечно, я слышал на бытовом уровне такие выражения как, «если в кране нет воды, значит, выпили жиды». Но это были просто веселые прибаутки, которым никто не придавал серьезного значения. На них никто не обижался. А вот, когда стал брать у майора самиздатовский журнал « Евреи в России» или литературу, тайно привезенную с Запада, так называемый «тамиздат», то заинтересовался. Оказывается, не все так просто, как мы думаем. Когда- нибудь рассказу тебе об этом поподробнее. По крайней мере, теперь русских евреев от остальных советских граждан я хорошо стал отличать.
— Ну- ну, провидец,— опять сказала она с еще большей иронией.
Они немного погуляли в городском парке, прошлись по магазинам. Он купил огромный букет роз, две бутылки советского шампанского, хотел купить большой круглый торт.
— Не надо. Мама как раз сейчас печет медовый торт, специально в честь твоего приезда. Впрочем, нас уже ждут.
Короткий зимний день погас. На улицах зажглись фонари, когда они зашли в подъезд старого купеческого дома не далеко от центра города.
Необычайное волнение охватило его. Она тоже заволновалась.
В прихожей их встретил отец. Это был средних лет мужчина чуть выше среднего роста, с небольшими залысинами на голове. Чернявый. Типичный хохол. Отец первым протянул руку для знакомства. Пожимая твердую мозолистую руку мужчины, он подумал, что ее отец, наверное, работает, на заводе. Не руководитель — слишком прост. В то же время что-то в облике мужчины не вязалось с образом простого работяги. Оно было мужественным и интеллигентным. Посмотришь на такого человека и сразу видно: матом не ругается, жену не бьет, водку ведрами не хлещет. Таких выходцев из рабочего класса в стране мало. Но они есть.
Мужчины с первого взгляда прониклись друг к другу доверием и уважением. Напрягаться и рисоваться не пришлось.
— Папа, где мама? – спросила она, принюхиваясь и заглядывая в кухню.
По квартире разносился запах свежевыпеченного торта.
— Мама переодевается. Не стойте в коридоре, заходите в комнату,—
засуетился отец.
Они прошли в просторную гостиную и сели на диван, перед которым стоял
накрытый белой скатертью праздничный стол. В центре стола стояла ваза с фруктами, бутерброды с красной икрой и сливочным маслом. Рядом, в длинной селедочнице, вытянулась фаршированная овощами щука. В стеклянном кувшине темнел густой морковный цимес.
Отец пошел поторапливать свою дражайшую супругу.
— Как же ты похожа на отца,— сказал он. – Я даже не спросил, кем у тебя
родители работают.
— Ты о многом не спрашивал, там у моря, да и потом тоже. А зря. Папа у
меня работает токарем на заводе. Мама трудится на этом же заводе в КБ. Завотделом.
Когда в гостиную вошла ее мама, он вздрогнул. Она как две капли воды была похожа на тех женщин – диссиденток, с которыми ему приходилось сталкиваться по прежней работе, портреты и фотографии которых он видел в самиздатовских и «тамиздатовских» журналах, взятых у майора. В ее облике явно просматривались типичные семитские черты. У дочери от нее не было ничего. По крайней мере — внешнего.
Его замешательство заметили все, но каждый воспринял его по – своему: родители приняли это за смущение, она — в свете разговора в кафе — тревожно и настороженно.
После обильной закуски и первых застольных тостов за знакомство он рассказал о своих родственниках, о новой работе.
Неловкость и «закрепощенность» исчезали. Ее предки оказались начитанными, интересными людьми, умеющими поддерживать задушевную беседу. Ближе к чаю разговор незаметно перешел на здоровье и политику.
Две эти темы в еврейской среде наиболее любимы и часто обсуждаемы. Не важно, кто с кем разговаривает: встретились ли две товарки на рынке; или две светских дамы на званом ужине, в фае театра; сидит ли компания за дружеским столом, разговор обязательно перейдет к болячкам и методам их лечения, к жалобам на пошатнувшееся здоровье, а там уже и до политики рукой подать.
Где полтика, там обязательно возникает еврейский вопрос. Так было и на этот раз.
Ее отец задумчиво проговорил:
— Не пойму до сих пор, как появились диссиденты? Настолько все запуталось. Сейчас многих из них, особенно евреев, считают изменниками Родины, а ведь во время войны среди евреев не было фашистов, полицаев. Наоборот, сто восемь евреев стали Героями Советского Союза, а Владимир Пеллер, обладатель ордена «Солдатской славы» трех степеней — живая легенда и гордость страны. Эти цифры о чем — то да говорят?
— Эти сказки ты можешь рассказывать своим работягам в своем токарном цехе. Они поверят. Только не я. А что ты скажешь о том, почему вместо меня на выставку за границу с моим же проектом в феврале едет другой сотрудник?- спросила его супруга.
— Допустим, не только евреи не выездные, есть еще много людей, которых за границу не пускают: ученые, люди, работающие в оборонной промышленности, военные, судимые, наконец,— парировал отец.
— Ты опять разводишь демагогию, хотя прекрасно знаешь о чем я толкую. – Поневоле станешь диссидентом, с этой пресловутой пятой графой. Это клеймо такое.
Спор запросто мог перейти в ссору, если бы она резко не прервала родителей.
— Давайте сменим тему. Кстати, мама, неси торт. Мы чай когда пить будем?
Застолье закончилось поздним вечером. Его положили спать в гостиной, убрав стол и раздвинув складной диван. Она и родители разошлись по своим комнатам.
Он долго не мог заснуть.
Ее родители тоже некоторое время не могли угомониться. Из-за закрытой двери их комнаты пробивался свет от зажженного ночника и иногда доносился отчетливый шепот. Там продолжался спор, начатый за столом, или, по — видимому, намного раньше.
— Ты никогда не убедишь меня, что здесь мне и нам будет хорошо. Можешь
оставаться со своей любимой дочерью в этой стране, а я уеду. Мне надоело ежедневно слушать у себя за спиной в моем КБ или автобусе сальные шутки про евреев или бредовые расказни о Велижском и прочих делах. Надоело, что нас постоянно обливают помоями. Завидуют что ли, что ни еврей, то одаренная личность с высшим образованием.
— Только евреи путают одаренность с образованностью,— возмущенно
прошептал отец.
— Для меня эти понятия тождественные. А ты злишься так, потому что в
молодости институт бросил.
— Алийка несчастная! Не честно меня в этом обвинять. Ты же не хуже меня знаешь, что институт я оставил, чтобы маме и сестрам помогать. Не кричи, пожалуйста, разбудишь всех. Вот что я тебе скажу — можешь уезжать. Только учти, что дочери навредишь. Мне уже нет. После того, как ты связалась с этими доморощенными алийцами, в доме покоя не стало.
— В таком случае ты — ассимилянт. Живешь по уши в дерме и рад этому.
— Тебе хорошо так рассуждать, ты чистокровная, а мне полукровку как быть.
Мать хохлушка, отец еврей. Как бы меня там приняли?
— Может все утрясется? Ты думаешь, меня неизвестность не пугает? Еще как
пугает. Только я Баттери-парк каждую ночь вижу во сне. Там такие райские деревья, светит ласковое солнце, кругом прекрасные цветы. Я иду по аллее. На скамейках чинно сидят интеллегентные старушки, благородные седые старики в очках читают Тору. Мне кажется я никогда туда не попаду. Так и умру со своей светлой мечтой.
Постепенно шепот затих, выключили ночник и вся квартира погрузилась во мрак и тишину. Он забылся тяжелым, липким сном только под утро.
Холодное и яркое декабрьское солнце уже давно заглядывало в широкое окно квартиры. Затем его желтые не греющие лучи лениво перебрались от книжного шкафа до угла дивана, и уже после этого осветили его измученное лицо. Он разлепил глаза.
Она лежала рядом с ним, не покрытая одеялом, в атласном лифчике и узких трусиках и внимательно смотрела на него.
Он испугался:
— Родители могут зайти.
— Они давно уже на работе. Завтракать будешь?
Решение пришло неожиданно.
— Я должен уехать!
— Куда, зачем? – не поняла она и растерялась.
— Вообще. Навсегда.
Он резко встал, оделся. Она была в шоке. Чуть позже она осознала смысл сказанного им.
— Тебе не понравились мои родители?
— Причем здесь они. Милые люди. Только ты не поймешь все равно. Прости
меня.
— Это из-за того, что мы евреи?
— Причем здесь это,— соврал он.
Она поняла его ложь.
— Мы же любим друг друга. Чего ты испугался. Ведь в Москве евреев больше,
чем во всем Советском Союзе. Кроме того, дети будут русскими по паспорту.
— Причем тут это,— тупо твердил он. – Ты меня обманула. Почему ты в
Сочи не сказала, что еврейка?
— Ты об этом никогда не спрашивал.
— А в кафе почему не сказала?
Она неожиданно разозлилась.
— Мы что — не люди? Улепетывай в свою Москву! Скатертью дорожка.
Он вышел в коридор и накинул на шею шарф. Она, по – прежнему в одних трусиках и лифчике, пошла за ним.
— Я не могу жить без тебя! – она упала на коленки, как подкошенный сном
ржи, стала хватать его за ноги.
— Оденься, ты же замерзнешь,— сжалился он.
— Оденусь, если обещаешь остаться.
— Хорошо, надень халат и мы поговорим.
Она набросила на плечи халат.
— Прости, я не знаю, как это объяснить, но чувствую, что должен так
поступить. По крайней мере — это будет честно, хотя и больно. Понимаешь, эта преграда всегда между нами будет. В дальнейшем мы только будем мучить друг друга. Лучше как у хирургов – вырезать и забыть.
— Неужели ты сможешь вот так – сразу?
— Смогу. Ты, когда в себя придешь, еще спасибо скажешь.
— Куда же ты пойдешь в незнакомом городе?
— Неважно. Найду гостиницу, куплю билет на поезд. Я ухожу. Нет больше сил
тебя мучить.
— Можно я тебя провожу? — на ее искаженном от ужаса лице мелькнула
надежда.
— Нет! — произнес он как приговор.
Он с трудом разжал ее руки, обвившие его ноги мертвой хваткой, как в тот раз, на мосту в горах, и хлопнув дверью, выскочил к лифту.
Она упала на пол, стукнувшись головой о порог, и полным горя и ненависти голосом прокричала ему вслед:
— Я все равно буду счастлива. На зло тебе. Уеду с мамой из этой проклятой страны, найду вдовца-еврея с двумя детьми, буду хорошей женой и матерью.
Воистину сказано: « От любви до ненависти всего один шаг». Этот шаг был сделан и в этой истории. Но любовь еще не умерла. Она из ярких праздничных одежд переоделась в черные, траурные.
Поезд на всех парах летел по направлению к столице. Была заполночь. Он лежал на верхней полке и пытался уснуть — забыться после прошлой, кошмарной ночи и не менее кошмарного сегодняшнего утра, но сон все не шел.
Снегопад неожиданно прекратился. Вслед за поездом, словно голодная бездомная собаченка, неслась унылая тусклая луна и как не силилась, никак не могла его догнать. Мимо мелькали заснеженные полустанки, темные и голые рощи, поля и косогоры.
Он вспомнил, прочитанный где-то незамысловатый и грубоватый слог: «Смахни слезу, оставь печали, надень на сердце сапоги». Сапоги на сердце требовались не из тонкой кожи, а из грубой керзы.
Между тем, чем ближе он продвигался к Москве, тем светлей и легче становились его мысли.
Поезд мчал его в будущее.

28.02.2002, Москва

24 сентября 2010 года  07:55:49
Zhurnal.lib.ru/n/nowikow_w_n | simsim600@mail.ru | Москва | Россия

* * *

О здоровье

27 сентября 2010 года  16:27:12
Anna | Almaty | Kazakhstan

Хазановский Соломон

* * *

О ВАС И О СЕБЕ

30 сентября 2010 года  15:11:07
Соломон | smioon@yandex.ru | Киръят Бялик | Израиль

DRACULA

* * *
Из вас и из них.

Ням-ням-ням

1376

30 сентября 2010 года  22:35:21
Вампир |

  1 • 23 / 23  
© 1997-2012 Ostrovok - ostrovok.de - ссылки - гостевая - контакт - impressum powered by Алексей Нагель
Рейтинг@Mail.ru TOP.germany.ru