Рассказы, истории, сказки

   
  1 • 12 / 12  

Юлечка Остапенко

* * *

Рассказ "Ромашка", предлагаемый вашему вниманию, в 2004 году стал победителем конкурса "48 часов" ("Рваная грелка") — в тот момент самом крупном и престижном конкурсе Рунета.
— ---- перепечатка
РОМАШКА
Автор: Юлия Остапенко (http://zhurnal.lib.ru/o/ostapenko_j_w/)
Анька говорила только несколько слов: "любит", "не любит" и "ромашка". Ромашки она действительно очень любила, но последнее слово заодно служило обращением к Ромке. Он был единственный, к кому она прямо обращалась. Сам Ромка подозревал, что Анька знает гораздо больше, да и вообще соображает получше многих. Просто она была очень неразговорчивая. Тётя Лена говорила, что это по-научному называется "аутизм", и Анька всегда такая была. Почему же они её не выключили, думал иногда Ромка. Зачем она-то им нужна. Какой им с неё прок...

Но вслух он этого, конечно, не говорил. Анька вообще-то была хорошая — не болтала глупости и ничего от него не хотела. Не то что остальные девчонки во дворе — те вечно жизни ему не давали всякий раз перед очередным выходом, набивались в дом, визжали и всё чего-то клянчили — то колготки, то шоколадку, то ещё что-нибудь. А Анька сидела в своём уголке и беззвучно шевелила губами. Девчонкам Ромка привозил, что просили, но только чтобы не расстраивать тётю Лену — она и так считала, что он огрубел и очерствел на этой работе, и очень переживала, а ему не хотелось её огорчать. Всё-таки она ему с трёх лет была вместо матери. Мать Ромки умерла так же, как и его отец, и как ещё два с половиной миллиарда человек — просто и быстро, в одно мгновение, кто где — одни в своей постели, если на их полушарии была ночь, другие падали посреди запруженных улиц, на глазах тех, кто почему-то уцелел. Никто так до сих пор и не знал, что именно произошло — эти два с половиной миллиарда не умерли даже, они просто перестали жить. Словно их выключили.

Было известно только, что это сделали Другие, и больше ничего.

В день, когда у Ромки умерла собака, он был на выходе, и даже не смог сам её похоронить. Тётя Лена сказала, что дала Чаку старые консервы — они были просрочены и пахли неважно, так что есть их она побоялась, а выбросить пожалела. Пёс понюхал и вроде ничего, поел с аппетитом, а через час у него пена изо рта пошла, и к вечеру он издох. Тётя Лена закопала его на заднем дворе. Она плакала, рассказывая Ромке об этом, а он не утешал её, только с силой стискивал зубы. Чак был псиной старой, но преданной. Кроме тёти Лены с Анькой, у Ромки только и было дорогих существ, что Чак. Ну, ещё Женька, но Женька не считается.

На заднем дворе Ромка без труда нашёл клочок взрыхлённой земли. Анька сидела не на своих любимых ржавых качелях, а как раз возле этого клочка, на обломке бетонной плиты, и обрывала лепестки ромашки. Ромашка была большая, ещё сочная — Анька вытащила её из букета, который притащил Ромка. Каждый раз, отправляясь на выход, он приносил ей букет ромашек. Теперь они росли только там, за невидимой стеной. Стены на самом деле не было, но любой, кто пытался самовольно покинуть город, падал на землю, будто подкошенный, и больше не поднимался. А там, снаружи, никто не умирал. И туда Другие пускали избранных работать и получать заслуженную награду — продукты, одежду, медикаменты... и цветы. Хотя цветы не считались частью пайка — они просто росли себе, чаще всего в трещинах на заброшенных асфальтовых дорогах. Никто из "счастливчиков", как называли тех, кого Другие выпускали из городов, на цветы внимания не обращал — не до того было. А Ромка всегда находил минутку, чтобы нарвать для Аньки ромашек. В конце концов, это нетрудно, а она их так любила.

— Ромашка,— сказала Анька, увидев его. Ромка кивнул, пытаясь улыбнуться, потрепал её по русой макушке.

— Привет, дурёха. Всё сидишь тут?.

— Ромашка,— повторила Анька и снова уткнулась в свой цветочек. Рыхлая тёмная земля на могиле Чака была усеяна белыми лепестками.

Ромка постоял, водя носком ботинка по земле. Он старался думать о Женьке, но почему-то эти мысли не приносили ему радости.

— Хорошо тебе,— вдруг сказал он вслух, не поднимая головы. — Тебе хорошо, тебе всё равно. Тебе не надо туда ходить, видеть рожи эти... они как человеческие, точно, но в то же время и не такие. Не надо болтать с ними, строить дома эти их дурацкие, потом волочь рюкзак с консервами и чувствовать их взгляды на затылке...

— Любит,— сказала Анька и оторвала последний лепесток.

— Ром, расскажи чего-нибудь.

— Не хочу.

— Ну расскажи-и...

Женька была красивая девчонка и вовсе не шлюха, что бы о ней ни болтали пацаны, которым она не давала. Ромке с ней было приятно, хотя и не так спокойно, как с Анькой. Только он и представить не мог, чтобы Анька выделывала такие фокусы, как Женька. Не потому, что не умела, просто Ромка воспринимал её как сестру. Хорошо бы Женька была такой же немногословной.

— Расскажи,— потребовала она, теребя его за голое плечо.

— Да ведь всё уже сто раз рассказывал.

— Ну я ещё хочу. Ты же знаешь, в нашем дворе счастливчиков больше нет...

— Вот ты мне лучше скажи,— медленно проговорил Ромка, глядя в пасмурное летнее небо. — Какого чёрта вы называете нас счастливчиками?

— Глупый. Ты живой. Тебя точно никогда не выключат.

Это правда. Тех, кто уцелел после общего мора, продолжали иногда выключать. Просто так, без видимых причин. Шёл себе человек по застывшему в вялом страхе городу — а потом вдруг лёг и умер. Или умер и лёг. Когда как. Нечасто, но это случалось. И никогда — с теми, кого Другие выпускали за пределы городов. Те не умирали. Во всяком случае, так.

— А ещё ты можешь работать,— вздохнула Женька. — И тебе за это платят. Это, наверное, радость.

— Коммунистка дурная,— фыркнул Ромка, хотя здесь поспорить было трудно. Он действительно не просто так приволакивал домой подарки Других — он зарабатывал их. Согнав остатки человечества в колонии, Другие строили там, снаружи, новые города — и восстанавливали старые, пришедшие в запустение после того, как большая часть их жителей погибла. Ромка подозревал, что Другие могли бы справиться с таким делом и сами, но они предоставляли возможность работать. Не заставляли, не гнали в рабство — предлагали. Некоторым. Счастливчикам. Можно было отказаться. И даже не обязательно после этого умереть. Ромка, когда ему предложили, отказываться не стал. Он был единственным работоспособным мужчиной во дворе. И считал, что ему повезло.

Только его не покидало ощущение, что всё это неспроста.

— Рома,— сказала Женя, кусая хилую травинку,— а у меня ребёнок будет.

Стебелёк в её зубах напомнил Ромке про Аньку. Мысль была как никогда нелепой и несвоевременной.

— Блин,— сказал Ромка.

— Ага. Третий месяц уже. Ром, я боюсь. Куда нам?..

— Ну ничего,— помолчав, сказал Ромка. — Я, в конце концов, счастливчик. Работать буду больше. Вытянем.

— Ром, а я тебя люблю,— сказала Женька.

— Знаю,— ответил Ромка.

"Любит",— подумал он, и почему-то это слово в его голове прозвучало анькиным голосом.

На выход он отправлялся раз в две недели, и неделю проводил там. Принесённых запасов хватало обычно всему двору на месяц. Это не было тяжело. Ромка иногда думал, что ему и правда повезло.

Если бы только ещё не надо было смотреть в лица этим, Другим... То есть это не лица были, а что-то вроде голограмм, напоминающих людей. Другие одевали эту маску, потому что их реальная форма не имела ничего общего ни с гуманоидами, ни с любыми другими известными человеку формами жизни. Смотреть на эту оболочку было не страшно, но жуть брала при одной мысли о том, что может за ней скрываться.

И ещё Ромка всякий раз тревожился, оставляя дом. Хотя в конце концов, неделя — это совсем немного. Ничего особенного не могло случиться за неделю. Во всяком случае, теперь — не случалось, ну, только иногда оказывалось, что кого-то из знакомых выключили. Но всё дальних, тех, кого он давно не видел.

Так раньше всё время было.

Тётя Лена всегда его встречала после возвращения из выходов, всегда обнимала, плакала — Ромка знал, что от благодарности.

А в этот раз не от благодарности. В этот раз просто плакала.

— Тёть Лен, случилось что-то? — высвободившись, спросил Ромка. — Что-то с Анькой?

— Случилось, Рома,— всхлипнула та. — Нет, не с Аней... с Женей твоей.

Ромка ничего не почувствовал — должен был, а не почувствовал.

— Нет, не Другие... Во дворе в потёмках упала, споткнулась. В больнице сейчас. Там лекарств не хватает. Ты лекарств в этот раз не принёс, Ромочка?

Он не принёс лекарств. Зато принёс ромашки — как обычно. Пышный букет душистых полевых ромашек. От черты города до дома надо было пять километров идти пешком, но цветы ещё не завяли, и рассеивали вокруг свежий, сладкий запах лета.

Анька подошла, вытянула из поникшего с одеревеневших ромкиных рук букета цветок. Взялась за шелковистый лепесток бледными пальцами, оторвала.

И сказала:

— Не любит.

Женька поправилась. Девка она крепкая была. Потом, правда, плакала, но почти с облегчением. Всё-таки она очень боялась становиться матерью — в нынешнем мире это было бы безрассудно. Ромка это понимал, и всё равно ненавидел её. За это облегчение. И за то, что она не умерла.

— Я тебе ещё рожу, Ромочка,— бормотала она между поцелуями. — Рожу тебе хорошенького мальчика, или даже двоих...

Не любит она меня, подумал Ромка, окаменев под её неуклюжими ласками. Права Анька, не любит.

В следующий раз, во время выхода, он сказал одному из Других, что хочет работать на постоянной основе. Некоторым счастливчикам такие разрешения давали — вокруг восстанавливаемых городов уже росли крохотные лагеря. В старых городах о них знали мало, и в Ромке росло неприятное смутное чувство, что эти, самые новые, как он их про себя называл, в итоге наследуют то, что Другие оставили от Земли. Что это всё просто такой изощрённый многоступенчатый отбор, который можно пройти, только если очень повезёт.

В этот раз ему не повезло. "Ответ отрицательный",— прощёлкал Другой, и Ромка вернулся к своей работе. Об этом случае он никому дома не рассказал. Нечем было хвастаться... и он не был уверен, что они бы его поняли.

Через месяц после выкидыша Женька заболела. Это не было связано с осложнениями и сначала походило на обычный грипп. Её сразу забрали в инфекционку — в городах теперь страшно пугались любой угрозы эпидемий. Ромка не видел её до самого конца. Им даже тело не отдали — тела теперь жгли в больничном крематории. Можно было, конечно, выклянчить, точнее — выкупить горсточку пепла, но Ромка не стал этого делать.

Вечером следующего дня он сидел на обломке бетонной плиты во дворе, у могилы Чака, и разглядывал маленькие следы детских подошв на потускневшей земле. Кое-где уже пробивались стебельки травы, тусклые и безжизненные.

Анька раскачивалась на своих ржавых качелях и обрывала лепестки ромашки. Ромашка была поникшая и вялая — в этот раз Ромка забыл нарвать свежий букет. Никогда раньше не забывал, а теперь забыл.

Они сидели очень долго. Анька, как всегда, молчала, только ржавые качели стучали — дрынг, дрынг.

— Ты же всё знаешь,— сказал Ромка. — Ты всё знаешь и понимаешь, куда больше, чем другие. Вот скажи — почему так? Что я неправильно делаю?

Анька не подняла головы. Мокрые белые лепестки вяло взмывали в воздухе и оседали на железном остове качелей, прилипая к ржавчине.

— Почему это всё так — сначала Чак, потом Женькин ребёнок этот, и Женька... Почему именно так? Почему их просто не выключили? Мне было бы легче, если бы их просто выключили... Оно было бы... привычно... А тут...

Дрынг-дрынг в густой тревожной тишине — только и всего.

— Все вот говорят, что мне повезло. А там правда хорошо, Анька. Там солнце. Там трава зелёная. И ромашки. И красивые города — мы их делаем снова красивыми. И для себя делаем. Нам сказали, что потом, когда всё закончится, мы сами снова сможем жить в этих городах. Только мы, те, кто строили. Знаешь, мы, счастливчики, никогда ведь между собой не разговариваем. Боимся удачу спугнуть. Мы не знаем, почему нас выбрали, почему именно нам подарили... это всё... Почти нормальную жизнь. Хорошо так... А тут... гнилое всё, Аньк. Аньк... а давай я тебя заберу. Когда всё закончится. Давай? Пойдёшь со мной? Там просто до фига твоих ромашек. Тебе понравится...

— Любит,— сказала Анька.

Ромка посмотрел на жёлтую сердцевину цветка в её руке. Общипанную, голую, убогую, похожую на маленькое погасшее солнце.

— Любит,— согласился Ромка и, поднявшись, пошёл к Аньке.

Губы у неё были сухие, искусанные, покрытые острой твёрдой коркой, и их было почти больно целовать.

Каждый раз ему хотелось возвращаться всё меньше и меньше. Потому что всё меньше и меньше оставалось того, к чему хотелось бы возвращаться. И он всё чаще забывал нарвать для Аньки ромашек. Носил другое — красивые шмотки, сладости, косметику, которой она не пользовалась. А ромашки почему-то забывал. Постоянно.

В августе тётя Лена не встретила Ромку в воротах. И никто не встретил. Никто и ничто. Даже дома не стало — ещё с другой стороны квартала Ромка увидел на месте родной пятиэтажки обугленный остов с бесформенными провалами пустых окон. Вокруг не было ни души, запах гари уже улёгся, и Ромка понял, что дом сгорел давно — наверное, несколько дней назад.

Он дошёл до перекрёстка, остановился, снял с плеч рюкзак, встал на колени и заплакал. Ромка часто плакал по ночам, в подушку, когда никто не мог его видеть — а сейчас ему было всё равно.

Когда в груди перестало клокотать, он неловко поднялся, бросив рюкзак посреди пустой дороги, и побрёл во двор. Всё было чёрным — земля, ворота, качели и обломок бетонной плиты возле стены дома. Ромка остановился у плиты, замер на миг, потом в ярости врезал по ней ногой. Ступня взорвалась болью, и Ромка закусил губу. А потом прохрипел:

— Ненавижу. Счастливчик, ###... Ненавижу! За что мне всё это?! За что?!

— Не кричи, ромашка. Не надо на них кричать.

Он развернулся так круто, что едва не упал.

Анька сидела в самом дальнем углу двора, за выступом стены, будто прячась от чужих взглядов. На ней было голубое ситцевое платьице, покрытое пятнами копоти, давно не чёсанные волосы падали на грязное лицо. А по горелой земле были рассыпаны увядшие трупики общипанных ромашек. И много-много белых лепестков.

— Не кричи,— повторила она. — Не надо. Они не виноваты. Не знают они.

— А... — Ромка понял, что не может выдавить ничего связного, и умолк, потрясённо глядя на неё.

— Мы для них цветы,— сказала Анька. — Цветы. Растения. Неразумные. Но красивые. Нас жалко. И нам нужны удобрения. Есть сорняки, их надо выкорчевать сразу. Есть другие, полезные. Есть красивые, для них надо сделать сады. А ещё есть ромашки.

Ромка неотрывно смотрел на неё. А она смотрела в землю, на мёртвые цветы. Подол её был платья вымазан тёмно-зелёным травяным соком.

— Есть ромашки,— повторила она. — Они особенные. Они приносят удачу. На ромашке можно что-то загадать, на счастье. И отрывать по лепестку. Когда ты отрываешь лепестки — ты же не думаешь, что ромашке больно. Ты думаешь только: любит — не любит. Ромашка тебе нужна только для этого.

Она подняла голову и взглянула на Ромку. Глаза у неё были тёмно-серые и абсолютно пустые.

— Мы сорняки,— сказала она. — А ты ромашка.

— Аня, что ты... — дар речи вернулся к Ромке, и силы тоже, но он всё так же стоял в десяти шагах от неё. — Ань, ты ведь... говоришь...

— Говорю, Рома. Я всегда могла. Просто я её всё время слушала. Другую. С самого начала. У них время течёт гораздо медленнее. Та Другая — маленькая девочка и гадает на ромашке. Она гадает, а я слушаю. Это было так... ну, у меня сил не оставалось. Ни на что больше. Даже тебя предупредить. Хотя о чём тут предупреждать?

— А... теперь?

— А теперь она замолчала. Я ей сказала, что не могу больше. Что она должна перестать. Что ромашке очень больно, когда ей обрывают лепестки. Она так испугалась... И перестала со мной разговаривать. Она ничего не понимает, Ром. Она... такая маленькая ещё.

Анька вдруг уставилась на свои руки, будто впервые их увидела. Прерывисто вздохнула и умоляюще протянула к Ромке грязные ладони.

— Ром, я столько этих ромашек оборвала,— жалобно сказала она. — Ты мне их носил и носил, а я... столько их оборвала! Что же я наделала, Рома? Что я наделала?

Он медленно подошёл к ней. Опустился на колени. Сухие губы Аньки дрожали, и немытые космы волос, и ресницы — дрожало всё. Ромке захотелось обнять её, прижать к себе, крепко, яростно. Ты же мой последний лепесток, подумал он, ты осталась последняя, и если эта глупенькая, испуганная Другая тебя оторвёт, я останусь таким маленьким и убогим... Но пока что ты есть. Пока что ты есть. Ты, последний лепесток...

И та девочка, племя которой выкорчёвывает человечество — она уже знает ответ на свой вопрос.

И мы знаем тоже, да?

— Не страшно, Ань,— сказал Ромка. — Это ничего. Ничего... Смотри.

Он поднял вялый общипанный стебелёк, с третьей попытки подцепил ногтем лепесток с обугленной земли. Приставил почерневшее основание лепестка к желтой сердцевине ромашки, аккуратно вставил между свалявшимися тычинками и чашечкой.

Убрал пальцы.

Анька подалась вперёд всем телом, упёрла руки в колени. Её дыхание было шумным и частым, и надрывным, будто она хотела что-то сказать и не могла.

И они сидели вот так вдвоем посреди сожженного мира, смотрели на одинокий лепесток, и верили, правда верили, что он не упадёт.
(с) Юлия Остапенко (http://zhurnal.lib.ru/o/ostapenko_j_w/)

6 марта 2007 года  12:28:00
Тим |

Михаил Лероев

Сказка о маленькой фее

Давным-давно, в одном городе жила-была маленькая фея. Пятидесяти трёх лет от роду – между прочим, юная весьма особа – ведь для настоящих фей это далеко не возраст.
Жила она одна, тихо и неприметно, в старом подвальчике заброшенного дома на одной из центральных улиц. В больших городах ведь ещё до сих пор встречаются старые заброшенные дома…

Квартирка её была не то чтобы совсем уж замечательной, но вполне пригодной для проживания маленьких одиноких фей.
В старом промозглом подвале, под капающими трубами и по соседству с пронырливым крысиным семейством, Фея смогла создать некоторое подобие уюта. В чём-то благодаря своей неуёмной фантазии, а где-то – и не без помощи волшебства. Ведь каждая фея немного волшебница, разве вы не знали?

Порой Фее становилось скучно, и тогда она приглашала гостей. Маленький столик, бывший в прошлой жизни обыкновенным деревянным ящиком для стеклотары, накрывался прелестной розовой скатертью с порхающими бабочками – когда Фее того хотелось, бабочки в самом деле начинали порхать – а в аромат старого доброго английского бергамота возносился к самым сводам подвала. В белоснежные чашки лился крепкий оранжевый напиток и сладостям не хватало места на столе.
Гости почти всегда были воображаемыми. Но порой случались и самые обыкновенные, живые гости, каких много на земле.
Одна старушка из дома напротив, бывшая школьная учительница, особенно любила эти вечерние чаепития. Когда ей становилось особенно грустно, и если позволяло здоровье, она брала старую жестяную коробку с леденцами монпансье и отправлялась к фее.
Был еще отставной военный Иван Арчибальдович. Но только с ним всегда было как-то натянуто. Неразговорчивый он был и не верил в фей. Но всё равно приходил. Видимо, очень хотел поверить, просто не получалось как-то.

Но самым дорогим гостем для Феи был маленький мальчик. Она не знала даже его имени.
Однажды он забрёл в подвал совершенно случайно – спрятался от дождя, да и заснул под стук капель прямо под феиной дверью.
С тех пор он приходил сюда каждый день. Они вели с феей долгие молчаливые беседы – ведь для того, чтобы сказать самое главное, слова не нужны. Просто сидели за чашкой чая, ели рахат-лукум и венские вафли – и мечтали каждый о своём.
А потом мальчик заболел. Пару раз фея навещала его: она даже не знала, как найти его дом, но помогало всемогущее волшебство. В бреду мальчик видел её милое личико и добрые голубые глаза – и болезнь понемногу отступала…
Мальчик больше не бывал у феи в гостях. Ей было очень грустно, но жизнь продолжалась. И терпкий английский чай всё так же по вечерам наполнял белоснежные чашки.

Она даже сдружилась с крысами. На поверку те оказались не такими уж и гадкими – всего лишь боролись за жизнь в этом неуютном подвальчике. Для крыс всё было сложно – ведь волшебством они не владели.
Зато они были не одни.

Когда наступила зима, пушистая и сверкающая, Фея отправилась на прогулку. За свою недолгую жизнь она видела зиму лишь однажды – это было в другой стране, а может быть, даже в мире по соседству. Феи никогда не обучались географии – это всякий помнит. А зимой они впадают в спячку.
Но не этой зимой.

Она чувствовала всеми фибрами своей юной души, что эта зима особенная, и её никак нельзя пропустить.
Надев свежесшитую пуховую шубку, тонкой волшебной работы сапожки с бубенчиками в отворотах и мягкие пушистые рукавички, Фея вышла во двор.

Было заснежено и бело. Вокруг сновало так много людей, что у Феи поначалу закружилась голова. А еще она испугалась, что ее увидят, и поднимется крик: «Смотрите, смотрите, фея! Настоящая фея и такая крошечная и смешная!»
А её даже не заметили. Все бежали, как ни в чём ни бывало. Витрины магазинов сверкали разноцветными огнями, хлопьями валил снег – и фее стало немного грустно.

Совсем ненадолго. Обида неожиданно для неё самой в мгновение сменилась восторгом, когда она увидела Её. Праздничную, нарядную, блистающую всей своей юной красотой – и такую же незаметную для других, как сама Фея. В освещении неоновых фонарей и праздничном убранстве она была прекрасна.

Фея глубоко вдохнула морозный щекочущий самые глубины души мир, и где-то внутри стало очень легко…

11.03.2007

11 марта 2007 года  21:37:07
Михаил Лероев | michaelleroev@yandex.ru | Новосибирск | РФ

Михаил Лероев

Зиночка и Новый год

Зиночка радовалась наступлению нового года.
Елка, подарки, сладости, хлопушки и яркие огни новогодних фейерверков. И главное. Исполнение заветных желаний — всех мыслимых и немыслимых чаяний минувшего года.

Вот только не знала глупенькая, что чаяния разные бывают… И на свете полным полно таких вот Зиночек с запросами никак не меньше ее собственных. На всех волшебства не напасешься.

Бабушка рассказывала, что заведует новогодними чудесами дед один сказочный. «Сказочный-то он сказочный, а в жизни на самом деле встречается. Только верить надо».

Зиночка и поверила. Весь канун Нового года ждала появления волшебного старика. Все караулила его у окошка. А дед так и не появился…

День пролетел незаметно, и как-то обидно стало, когда с двенадцатым ударом кремлевских курантов улетучились все ее надежды.

Ночью Зиночка ворочалась. Не могла спать спокойно, такое огорчение – не пришел Дед Мороз. А может, и нет его вовсе? Тогда обидней вдвойне… Ждала-то она, выходит, напрасно! Обманула ее бабушка.

Уже проваливаясь в сон, девочка все еще глотала слезы обиды на несправедливость этого мира, где нет места чудесам.

А в каминной трубе тем временем что-то зашуршало. (Откуда взялась каминная труба в ее спальне – потом, уже будучи взрослой, Зиночка всегда будет ломать над этим голову. И никогда не узнает. Не догадается, что все происходящее НАКАНУНЕ – волшебство во всех смыслах. Канун Нового года как-никак).

Зашуршало, зашумело и с грохотом вывалилось на самую середину комнаты. Что-то большое, шустрое и чумазое. В лунном свете заозиралось и чихнуло.

Только человек, одаренный особым воображением, мог бы признать в появившемся во мраке и копоти существе самого что ни на есть настоящего Деда Мороза.

Он и не думал забывать про Зиночку. Просто немного припозднился, ведь деды морозы тоже попадают в праздничные пробки, а Зиночка в эту новогоднюю ночь была последней в его маршрутном листе. Ей выпало счастье стать особенной, а она и не догадывалась, уснула крепким сном.

Или не крепким? Надо проверить.
Дед Мороз чихнул погромче.
Провернул время чуть вспять и повторил то же самое.
С третьей попытки у него что-то получилось.
Соседка Олимпиада Ивановна вскочила с кровати и расстроилась – третий год кряду она просыпала самый волнующий момент, выходило, что ее новый год опять не пришел, и ей снова целый год будет пятьдесят четыре…

Зиночка протерла глаза. Посмотрела на Деда и даже нисколечко не испугалась. Она сразу поняла, кто он такой и наспех принялась вспоминать, чего она хотела у него попросить. Желания Зиночки исчислялись километрами, ну, во всяком случае, чтобы не преувеличивать, скажем – если бы она попробовала пересчитать их, пальцев рук уж не хватило бы точно.

А Дед и опомниться ей не дал. Скрылся с головою в своем мешке и чего-то там зашебаршился.
Когда же снова выглянул, то встретился своими испуганными поросячьими глазками с вцепившейся в одеяло девочкой и ойкнул.

Дело в том, что новогодние подарки у него на сегодня закончились. И остался один, маленький, завернутый в старую мятую фольгу, совершенно бесформенный и невзрачный.

— Вот,— Дед Мороз протянул его Зиночке,— Это тебе. Расти большая и счастливая.

Ах, как вам повезло, что вы не видели этого окаменевшего детского лица! Исчезнувшие уже раз надежды были убиты окончательно. А вспыхнувшая и тут же подавленная обида сменилась проблеском тихой ярости. Зиночка все поняла.

— Ах ты мерзкий старикашка! – завопила она не своим голосом,— Заставил ждать, да еще и подарки все заныкал…
Схватив кочергу, непонятно каким образом оказавшуюся у нее под рукой (Кочерги, как и каминной трубы, в Зиночкиной комнате отродясь не встречалось, но не в кочерге тут дело, поверьте мне на слово)…
Итак, схватив кочергу, и выпрыгнув из своей кроватки, девочка подлетела к невольному обидчику и со всего размаху треснула его по спине. Дед взвыл, а Зиночка разревелась с досады.

Чтоб хоть как-то сгладить создавшуюся неловкость, Дед Мороз протянул ревущей подарок и протопал в сторону окна, раскрыл его настежь и выглянул во двор. Новогодняя морозная свежесть затопила комнату.

А в свертке лежала мечта. Только Зиночка этого не знала. Она всего лишь на мгновение стала счастливей, когда швырнула ее вдогонку вредному деду. Швырнула и засмеялась. Очень забавно тот выглядел, сидя на сугробе под зиночкиным окном с бесполезным свертком в руках.

«Старый, злой и противный», думала Зиночка снова засыпая.

А Дед Мороз, потирая ушибленное кочергой место, думал: неблагодарная это работа, Деда Мороза, пора менять службу…

А где-то далеко, в другой стране, новогодние часы отбивали двенадцать раз…

31.12.2006

11 марта 2007 года  21:40:54
Михаил Лероев | Новосибирск | РФ

Inna-Samoilowa

Немецкие дыньки

В юном возрасте читаешь Барроуза и безумные синтетические видения проползают в твой мозг. Придумываешь себе красивую фразу наподобие этой и упиваешься своей фантасмагоричной причастностью к его миру: « Кровяная буря вытворила с Нэссом веселую шутку. Синяя жидкость теперь сочилась из его ран…»
Потом подсматриваешь за окружающим временем и субстанциями его населяющими, понимаешь — стройное звучание существующей действительности на поверку лишь шумовая завеса, пройдя которую можешь стоять глухим и голым в неведомой игре.

Ей хотелось понять все до конца. Именно сегодня.
Во что бы то ни стало его увидеть.
Он уже несколько дней не звонит. На работе нет — дома: «Болею, приходить не стоит, как-нибудь сам обойдусь».
Поднималась по лестнице, боялась не застать.
Дверь. Сердце бешено колотится. Звонок. Женский голос.
— Кто?
Мгновение замешательства.
— Это к Андрею.
Открывает женский подросток с нелепой припанкованной прической, синим ногтевым лаком, белых платформенных обутках.
Шумный вдох.
— Проходите.
Искренняя улыбка…
Это существо и есть та самая жена, из-за которой она нагородила себе множество фобий и запретов, к которой она ревновала… Безумие…
В передней комнате под грязным одеялом, в рубашке, где отсутствовала часть спины, с сальными волосами лежал он. Встретилась с его незабудковым взглядом…
Они недавно вместе встречали миллениум под бой курантов, погружаясь в свою неистовую страсть и разбрасывая на пол игнорируемые яства с праздничного стола. Он не разведенный звал ее замуж.
Девушка принесла на большом блюде порезанную дыню и ласково пролепетала: «Угощайтесь».
Шумно собрала подруг, находившихся в квартире и оставила дом, сообщив многозначительно, что ночевать сегодня не придет.
Она отрешенно сидела в кресле, запрокинув голову и поджав под себя ноги. В полумраке гуляли по шторам тени уличных деревьев, играла тихая музыка, он нервно курил.
Она впитывала атмосферу его дома, уходила вглубь себя.
Вспомнила, как он кривился от ее друзей, обсуждавших Линчевскую «Голову-ластик».
— Ну посмотрели бы «Шоссе в никуда», если им не хватило «Твин Пикса» по телевизору. Зачем копать так далеко и заставлять окружающих чувствовать себя идиотами?
— А ты не чувствуй. Мне плохо от того, что тебя могут задеть такие мелочи…
Смотрит в его глаза и улыбается.
— Ты меня не знаешь.
Удивление в ответ. Расскажи.
— Я немец. Мне очень сложно было в детстве у вас. Меня травили в школе за фамилию, обзывая фашистом, отца не продвигали намеренно по службе, мама попала в первую очередь под сокращение и была вынуждена на уличном рынке торговать мелочевкой на морозе.
Я вырос, закончил институт и влюбился первый раз в жизни… В балерину…
Я рослый и стройный парень, занимавшийся баскетболом, правдами и неправдами залез в кордебалет, напяливал обтягивающие яйца лосины и стоял на сцене в самом последнем ряду, задирая ноги как могу.
Но я был с ней, понимаешь, я переехал в другой город, забив на свой красный диплом технического вуза. Я жадно ловил губами каждый ее выдох, чтобы быть ближе.
Потом появилась ее подруга, очень близкая… Может быть ты не слышала про такое, но она потребовала от меня любить их обоих. Я был рабом, я исполнял все их прихоти.
А потом я застал большую часть нашей труппы у горящего костра на берегу реки, в заезжем городе. Я приближался в темноте к толпе, наблюдая как она подбрасывает вверх прочитанные листы бумаги, вызывая взрывы истеричного хохота. Какие-то падали в огонь и сгорали, какие-то уносил на черную воду, подхвативший их ветер. Это были мои дневники. Когда я подошел, их не смутило мой появление, она истерично кричала: «А с мужчиной ты сможешь ради меня?».
Все кончилось внешне, кроме моей боли и любви.
Я уехал, нашел эту молоденькую девочку из немецкой общины и женился. Знаешь, она хотела, чтобы мы эмигрировали отсюда в Германию, хотела там изучить язык хотя бы, если не понравится и придется возвращаться. А потом появилась ты….
Нелепо проговорила что-то о своей работе, о коте, которому они вместе ставили уколы.
Было ясно, что чувства, которые связывают женщину с мужчиной испарились за несколько проведенных минут в этом месте. Встала, поднялась, поблагодарила за угощение, попрощалась, вышла на лестничную площадку.
Хлопнула дверь, и в тот же момент в глазах поплыли разноцветные круги, вдыхаемый воздух стал рвать легкие тысячами острых уколов. Она сделала несколько неверных шагов и кубарем покатилась вниз по лестнице некрасиво разбрасывая сумку, лакированные туфли с высоким каблуком, руки, ноги. К запаху дорогого парфюма присоединился сладковатый – крови…

Скоро послышались шаги, сначала сверху, потом с улицы. К ней подошли, взяли за руки, за ноги. Открыли подвальную дверь и бросили ее тело в темень на бетонный пол, затем швырнули туда никому уже не нужные аксессуары.
— Сука русская. Надо было ей больше дозу сыпануть.
Был слышен запах кошачьей мочи, тихий шорох и тонкое попискивание.

Следующим свежим утром он написал строки:

Мокрые волосы назад
Откинул
Отступил в темноту.
Черчу круги на лету
Сигаретой.
Вокруг узнаю и ту и эту.
И в каждом взгляде
Узнаю пустоту.
Растоптали мечту,
Красоту.
Или я ослеплен темнотой?
Но уж точно
не той и не этой.
Нет ответа —
Вопрос непростой…

P.S.: Стихотворенние написано 9.08.00. автором, который не дал согласия, на обнаружение его имени в сети.)))

13.03.07.

13 марта 2007 года  20:58:58
Инна Самойлова | inna_samoilowa@mail.ru | Новосибирск | Россия

Сонечка

Ода мужчинам.
ОН т она.

ОНИ – инопланетяне.
И мы это знаем. А ОНИ этим ползьуються, а мы с этим миримся.
Но ОНИ — разные!
Сколько раз говорила себе: «Это в последний раз, больше этого не повториться!»
Но жизнь продолжается и…все сначала.

Она о принце не мечтала. В свои 8 лет она уже догадывалась, что ОНИ инопланетяне, с другой планеты, другой Галактики и среди них не существует титулованных особ. И до замка доезжают одни кони.… Но женская (уже в ее годы) интуиция подсказывала: среди них есть ОН, только ее, только для нее.
Но как трудно одной из пары близнецов порой выделиться. «Они одинаковые!»… Они были разные. Она — «стрекоза», а ее сестра – «тихая, спокойная девочка». И с детства она знала, что она не такая, как все эти чопорные и капризные девчонки. С мальчишками находила общий язык после 10 минут общения. Попросту была пацанкой. Мирилась с тем, что они ее иногда не воспринимали как объект мальчишеского интереса. Хотя она нравилась многим, как… девчонка не похожая на девчонок…

Игорь…
Ей было 8 лет. Пионерский лагерь (как это было давно). Белокурый оторва 11 лет. Он был кумиром многих девчонок из ее отряда. Но ее непохожесть на них взяла верх.
ЕМУ было любопытно…Утренние вылазки на речку до построения, на рыбалку. ОН учил ее ловить рыбу на деревянную удочку. И ей это нравилось!? Сидеть неподвижно, возле НЕГО и ждать.…Наверное, именно тогда она познала это чувство.… Чувство ожидания.…Вместе на пионерских кострах устраивала «фейерверки» из углей…пугала девчонок из темноты и многое другое, иногда забавное, иногда нелепое.…И, все-таки — она была девочкой. И ОН приглашал ее на вечерних дискотеках на танец…МЕДЛЕННЫЙ…И тогда, то пацанство, куда-то уходило. И захватывало дыхание. И она понимала, что какие-то чувства здесь присутствуют.…Это была первая любовь. Любовь. И солнце светило ярче. Но.… В ТОТ день приехали ЕГО родители. Она, поднимаясь в корпус по лестнице, слышала: «Это та девочка…». Они ей понравились. Молодые, симпатичные. Особенно мама. В тот момент понятие в ее жизни – «свекровь» не существовало. Но тут ей надо было сходить в другой корпус за пластинками для дискотеки. И она побежала.… Выходя из корпуса, увидела их машину, вернее ее «спину»…ОН махал рукой… ОН уехал домой. Не попрощавшись. Со слезами на глазах она вернулась в комнату. Сердце бешено колотилось маленькой птичкой в ее груди. Зашла пионервожатая и протянула коробочку: «Это тебе. От Игоря». Она в недоумении открыла плоскую коробочку и…в ней была маленькая пробирочка-пробник с розовым маслом! Вот оно — счастье и разочарование. Она этот запах роз запомнила на всю жизнь. Больше они никогда не виделись. И чувство благодарности судьбе и этому маленькому мужчине впервые посетило ее.

Его звали Сергей.
Она ЕГО не знала в лицо. Это был восьмой класс. ОН писал ей открытки и письма. Она их получала через школьный «почтовый» ящик. На втором этаже школы стоял деревянный ящичек. В него опускались письма с именем получателя и класс. В открытках поздравления с праздниками. В письмах истории: смешные и грустные, никаких проявлений чувств. И лишь подпись – Сергей. На школьных праздничных дискотеках она в надежде искала взглядом, ждала.… Но.… До сих пор она не знает, кто ОН.

Василий.…
На первом курсе училища было ей труднее. Она с сестрой всегда была вдвоем. Близнецы. А всех остальных по-одному. И их пытались разъединить. Да и они сами понимали необходимость расширения круга общения. Окружение, как бы она сейчас сказала. Их группа была показательной. Лучшей, среди первокурсников. А его группа – лучшей среди третьего курса. А их мастера по обучению специальности – супружеской парой. И парни третьего курса брали «шефство» над группой девчат первого курса. Все праздники и вечера было установлено проводить естественно, вместе. 23 и 10 группы. 8 марта, 23 февраля, Новый год. У НЕГО была девушка. С третьего курса. Они были очень похожи друг на друга, как брат и сестра. Но ведь праздничные вечера они проводили только с подшефными группами. У нее был шанс. Она приглашала его на медленные танцы. ОН не отказывался. Но инициативы не проявлял. Она летела утром в училище, чтобы увидеть ЕГО. Поговорить с НИМ. Посмотреть на НЕГО. В ее душе была весна. Но весну сменила осень…. Лето обошло ее стороной. В один из учебных дней ОН отвел ее на перемене в сторону и сказал: «Я благодарен тебе за твое внимание ко мне, ты мне тоже нравишься, ты интересная, симпатичная. Но…» У нее в глазах стояли слезы…. «У меня есть девушка и ты ее знаешь. Извини. Желаю тебе…» ОН не договорил… Вернее она не дослушала.… Она убежала в слезах. ОН был так корректен, тактичен, поэтому, наверное, она ЕГО и выбрала.… И даже сейчас, вспоминая это, она испытывает чувство благодарности к этому тогда уже взрослому юноше-мужчине…

Конечно, в этих жизненных промежутках были и другие претенденты.… Но выбирала она сама.… И не из тех…

Олег…
Первый брак оказался действительно браком (ОТК она сама). Нет. Любви между ними не было. Была симпатия и привязанность, уважение. ОН был старше ее на шесть лет. Учил играть на гитаре, пинг-понг. Она ЕМУ была интересна. В большей степени их связывало именно уважение друг другу. Ее бабушка еще ругалась По-поводу ее новой фамилии. «Что за Маши′на…?»
Была свадьба. Были гости. Она была в смятении. Первая брачная ночь должна была произойти в помещении офицерской гостиницы. Туда их поселили, чтобы гости не беспокоили молодых. Постояльцев на тот период других не было… ОН, допивал последний фужер с каким-то назойливым гостем, она пошла, устраивать «гнездышко»… Но…час ночи…два…Она уснула, ЕГО не дождавшись.… А ОН не пришел.…На утро, привела себя в порядок, надела другое платье и пошла домой к родителям. Был второй день свадьбы. Ей отдали ЕГО обручальное кольцо и ЕГО туфли…ЕГО пиджак…. ОН вчера был пьян и заблудившись в коридорах и комнатах не нашел ее.…Потом был год жизни с молодым мужем в частном доме с АГВ (газовое отопление), удобствами во дворе, ношением воды из колонки для готовки и стирки. А так же она работала в воинской части «уборщиком производственных помещений». Убирая офицерские кабинеты, рвалась домой, потом на учебу в вечерний техникум. Она была старшей дочерью в многодетной семье. Из молодой семьи рвалась в родительский дом, а из родительского дома бежала домой, в новое гнездышко. Приоритетов не было расставлено. Это было два ее дома, родных и не заменяющих друг друга. ОН требовал разорвать эту связь. «Ты теперь жена». Ее сердце рвалось на части. Она не могла обходиться без общения с родными. ОН настаивал. Сначала не поехали на свадьбу ее двоюродной сестры. ОН был занят, ее одну не отпустил. «Раз муж не едет, а ты, как замужняя не можешь поехать одна»…Потом…Они ходили в кино, на дискотеки, в гости к ЕГО друзьям… Они встречали ее друзей. Многие откровенно были расстроены ее замужеством. Но она понимала – она теперь жена. ЕГО жена. И не давала даже поводов. Она то ему доверяла. Он старше, Он мудрее. Чувство ревности взяло свое. ОН первый раз ее ударил. Потом не было даже извинений. Она ушла.…ОН приходил в родительский дом, извинялся, просил прощения. Ее отец с ее согласия дал ЕМУ шанс. Она вернулась. Но однажды…Она пришла на работу в запудренном виде. Сестра удивилась.… И, приглядевшись, все поняла, Он избил ее сестричку снова.… Но уже не боялся о присутствии следов.…Все рухнуло. Ее мечта жить — «долго и счастливо, выйти замуж только раз, клятвы и обещания — в горе и радости.. »..Боль физическая и душевная захлебывалась и притуплялась слезами. Она ушла. Совсем. И, после свадьбы сестры-близняшки, осталась жить у нее. На развод подала сама. В суде присутствовали только их матери. Она осталась благодарна судьбе и этому зрелому мужчине за те уроки жизни, именно тогда она утвердилась в своем решении: «Она теперь будет намного сильнее и независимее от мужчин». ОН научил ее этому. Это был трудный урок, но его она выучила на всю жизнь. Земля ЕМУ пухом…

Она так мечтала о ребенке. Он ей был дан свыше. ЕЕ ребенок. Она уже знала, что это будет сын. Кирилл.

Жизнь приобрела новые краски. Жизнь продолжалась. И в ней. Весна. Трамвай. Май месяц. Жара. Две блондинки у окна совершенно похожи. Сестры? Трамвай встал. На перекрестке. Неисправность светофора. Параллельно стоят легковушки. Два ошарашенных парня из «двойки» глазеют на сестер. Близнецы? Язык жестов: «Тройняшки». Смех в вагоне. Трамвай продолжил свой путь. На следующей остановке в вагон заходит парень. Приглашает прокатиться до техникума. Им не страшно: белый день и сестер – двое. Сошли с трамвая.

Это был Александр…
ОН приехал в отпуск с армии. На 10 дней. Ездила с ним на турбазу, на Волгу. Шашлыки, купание. И разговоры, разговоры, разговоры, и близость.… Четыре дня идиллии… ЕЕ понимали и слушали. Она призналась, что ждет сына…1,5 месяца беременности. ОН был в восторге. Молчалив, внимателен, не навязчив и корректен….как будто она инвалид…
Потом были письма. Много писем. ОН писал об армии, она о своих победах и неудачах.
Никто никому ничего не обещал. Но она держала данное ЕМУ обещание – ни с кем больше никуда не ездить. Ноябрь. В 22-00 звонок в дверь. Она открывает и сползает по стене на корточки.… Зовет сестру. ОН стоит в дверях в костюме «тройке», с цветами, мокрый от дождя со снегом. ОН был один ребенок в семье. Свадьбы не было. Все было нелепо и быстро. Их расписала толстая тетка – заведующая в городском ЗАГСЕ, с улыбочкой поздравив молодоженов с законным браком. Кириллу уже исполнилось восемь месяцев. Все было.… И неуемная близость, планы на будущее, а так же непонимание, и неустроенность быта, и разговоры по ночам. Много разговоров. Когда поняла, что снова беременна – испугалась и обрадовалась одновременно. ОН возложил принятие решения на нее. ОН был заранее согласен с любым исходом «ситуации». Она хотела ЭТОГО ребенка. Это был ИХ ребенок. ЕГО родители как-то в разговоре высказали мнение по-поводу их общего ребенка: «не вздумайте, Кирилл еще маленький, и вообще, Саша мало зарабатывает, она не работает, надо одеваться, благоустраиваться». Она прошла УЗИ – срок 5 недель. Записалась на мини-аборт.…Но судьба распорядилась по — своему. В последний момент она приняла решение. Она мать. Это ЕЕ ребенок. ЭТОТ ребенок должен жить! О том, что она беременна, ЕГО родители узнали в срок пяти месяцев беременности. Случайно. Родилась Сашенька. Но на первом месте у НЕГО оставалась мать. «Как скажет мама, мама сказала». Мнение молодой жены учитывалось в последнюю очередь. Она плакала... Сначала жена не соглашалась с ЕГО приоритетом. Как же их молодая семья? Она не претендует заменить ему мать. Пыталась изменить ситуацию.… Поговорила сама со свекровью. Свекровь перестала вмешиваться.… Но материнская ревность взяла верх. «Моя мама дура, но она моя мама!» Было его последнее слово. И ОН престал спрашивать и учитывать мнение молодой жены. Потом… она смирилась, и дети стали для нее самым главным в жизни.. с мужчиной или без него. Она любила ЕГО. Дала ЕМУ время. Но жизнь их круто изменила. ОН стал старшим участковым. Она его «вырастила». Участвуя в ЕГО жизни, направляла ЕГО сквозь коридоры предательства, цинизма и борьбы за место под солнцем. Уделяя ему больше любви и времени. Система. ОН попал в ее клешни. И попав в нее раз, встает вопрос, или ты, или тебя…Чувство власти решило все. ВЛАСТЬ. Бесконтрольная и всепозволяющая. ОН с этим чувством не справился, … Она не принимала ЕГО новые правила игры. Новые правила ЕГО игры.…Куда делся чуткий и любящий мужчина? Жизнь что-то дает, а что-то отнимает. Они стали отдаляться друг от друга. Она – к детям, ОН … Предательство – самое страшное, что она тогда испытала в своей жизни. Не было истерик и разбирательств. ОН сказал: « Все ТАК живут.… А куда ты денешься, с двумя»… Но она делась... Она ушла.… Собрав вещи, свои вещи и вещи детей. Прошел месяц. Она устроилась на работу. Дети ходили в сад. Жила у подруги, матери-одиночки. Как-то раз, заехав за теплыми вещами для детей, услышала: «Ты что, от меня ушла?» Он думал, что она уехала от обиды к маме. Было все. И непонимание ее родных о принятии такого решения. «Так все же ТАК живут, он – гуляет, а у нее дети». И ЕГО безучастность в ее дальнейшей судьбе и судьбе детей. Но она с детства была не такой как все. Она была сильнее их. И ей нечего было терять. Кроме детей. И он это знал. Два суда о лишении материнских прав. Чтобы ее сломать. Дети ей были всегда дороже всего. И он это знал. Она выиграла. ОНА ВЫИГРАЛА ЭТУ БИТВУ. Дальнейшие шаги были увереннее и правильнее. Карьера. Вопреки всему и всем, не смотря ни на что, ради детей, назло…ОН наблюдал. Ждал, когда она сдастся.… А потом… исключил ее из своей жизни. Но ради детей она бережет и сейчас эту нить, нить отцовства. Она не имеет право их ограничивать в общении с НИМ. Трудно. Больно. И эта прошедшая любовь не заменит никакие другие чувства к тому мужчине. Даже ненависть.… И даже сейчас она остается благодарной судьбе за эти семь лет жизни с НИМ. Благодарна за подаренную дочь, за то, что жажда жизни в ней разгоралась сильнее и сильнее благодаря НЕМУ.

Ян…Что-то надо было менять. Курсы секретаря-референта. Новый поворот в ее жизни. Новая интересная работа. Она — секретарь в солидной строительной корпорации. Ее шеф – моложе ее на месяц, предприимчивый молодой человек, женат, имел на тот момент дочь пяти лет. ОН был «царьком», хозяином, неплохим управленцем. Она была хорошим помощником. Пройдя курсы эффективной коммуникации, пыталась ему помочь управлять мудро и жестко. ОН учился, слушал, не отрицал помощь. Через три месяца их совместной работы …предложил ей свою помощь… моральную, материальную и … физическую. Она решила для себя, загадала: У него были шикарные усы. ОН думал, хотя это можно допустить, они придавали ЕМУ солидности, мужественности. Так вот она загадала, …Сбреет усы (сам) – она примет ЕГО предложение. В один из сентябрьских дней по офису и цеху пробежал смешок… «Яныч втрескался»…Она вышла в цех. ОН стоял весь красный, смеялся и отшучивался от нападок сотрудников, столяров и мастеров. ОН был без усов!!!! Она сдержала слово. ОН ее боготворил. Ревновал. Не отпускал от себя не на шаг. Она была честна с ним. Любовь не обещала. У его дочери – ДЦП. ЕМУ не хватало общения с дочкой, и ОН тянулся к ее детям. Она не препятствовала. Для них ОН был «другом мамы». Но она не хотела подчиняться и на работе и дома. Дом – это свобода, свобода действий, свобода желаний… ОН требовал полного подчинения. Но она была умнее и мудрее ЕГО. ОН страдал. ОН любил ее за ее любовь к жизни, за темперамент, за любовь к детям, за желание ЖИТЬ. Так долго не могло продолжаться. У них не было будущего. Благодарность к этому мужчине за предоставленный шанс почувствовать себя любимой переполняла ее. За те часы, минуты, секунды и мгновения любви и понимания и уважения. Спасибо судьбе. Спасибо этому сильному, уверенному, но ранимому мужчине.

Андрей.…
При первой их встрече во лбу у него «горела лампочка»…ОН был другом ее сестры. Экстравагантный молодой человек, с длинными волосами, манерный и интелегентный. Оказалось – не глуп и начитан. Прошел год после их первой встречи. ОН уже расстался с ее сестрой. Жил и работал в Москве. ОН знал ее номер телефона. Она жила и работала в Саратове. Начал звонить ей на работу. Просить о встрече. В ноябре она поехала в командировку в Москву за оборудованием для организации, вместе с сестрой. Они поселились с ней в одном гостиничном номере. Сообщили ему, что они в «Гамме». ОН обещал подъехать. Звонок в номер: «Я уже в фойе. Спуститесь». И тут вмешалась судьба. Сестра пошла ЕГО встречать. Звонок от нее в номер: «Его нет в фойе, жду, может отошел». Не дождавшись, поднялась в номер. Звонок: «Я здесь уже полчаса жду, где вы?» Спустилась она. В фойе ЕГО не было. Пошла искать. Она его увидела в фойе другого корпуса, два здания совмещены, они ошиблись, их номер был а «Дельте». Такое бывает только в кино. Немая сцена. Они встретились глазами. Бросились, друг другу на встречу. Объятия, ее слезы, ЕГО поцелуй. Весь день ОН посветил им. Фотографии, прогулки по Москве, Арбат, «Макдональд-с», МОСКВА. И много — много фотографий. Просил у нее свидания на следующий день. Она поехала к нему. Сестра осталась в номере в слезах... Была близость. Она чуть не опоздала на поезд. Потом они с сестрой уехали, ОН остался…
Прошло два месяца. ОН звонил, они общались часами …29 декабря 20-00. Звонок в дверь. На пороге ОН. Судьба снова вносит свои коррективы в ее жизнь. ОН остался. С НИМ было все. И радости и печали. Она ЕМУ прощала все то, что не прощала другим мужчинам. ОН предугадывал ее мысли, ее желания, ее жесты. Она мысленно ждала ЕГО звонка, и ОН звонил через пару минут. Между ними была, какая то магическая связь. Они прошли через все. И радость, и счастье, и слезы, и предательство, и побои. Но она умела прощать. Она научилась прощать. Да. ОНА ЕГО ЛЮБИЛА! Сильнее всех прошедших через всю ее жизнь. ОН научил ее многому, учась у нее сам. Именно ОН повернул ее жизнь на 180 градусов. Она изменилась. И ОН вместе с ней, глядя на нее. ОН стал лучшим мужчиной, лучшим отцом ее детям. ОН научил ее терпению и готовности ко всему, пониманию и взаимопомощи, умению прощать и ценить, желанию учиться и обучать. ОН стал идолом для ее детей. Сын сказал, что хочет взять ЕГО фамилию. Они вместе уже пять лет. И не важно, что это гражданский брак. Это союз душ и людей, к которому она шла всю жизнь. И она наполнена чувством благодарности к НЕМУ. К мужчине, которого она заслужила. Которого она искала всю свою жизнь, с которым она готова прожить еще много, много лет: в горе и радости, печали и счастье, пока смерть не разлучит их.
Судьба благосклонна к ней. Она готова к новым ее поворотам…
ПОВОРОТ. Новый. Резкий. Жизнь ломает и меняет людей. Кто-то крепче, кто-то слабее: кто-то сильный в своей слабости, кто-то бессилен в своей мужественности. ЕГО начала жизнь ломать. Испытывать. Расставлять приоритеты. ОН не справился. ОН был слабее. Начали опадать розовые лепестки с его нимба. Она потихоньку умирала от ЕГО участившихся нелепых всплесках раздраженности и неуверенности в самом себе, от предательства. УМИРАЛА. Ведь она его полюбила за уверенность! За цель и желание жить. Она жила этой силой — желанием ЖИТЬ! Но.… В их доме поселилось пьянство. Оно посещало их дом на протяжении их совместной жизни. Но теперь оно там поселилось. Ночные разговоры до утра, трехдневные депрессии, слезы, угрозы, подозрения, нежелание и отсутствие сил что-либо менять с ЕГО стороны и многое-многое другое. Ей жалко было времени на эти пьянки, депрессии.… Надо ЖИТЬ! Идти дальше! ОН предпочел плыть по течению… Она пыталась снова вдохнуть в него уверенность и востребованность. Дала свободу выбора. Работы, заработка, свободы личной. Но ОН не хотел выбирать. ОН плыл по течению. И ЖИЗНЬ его прибила к берегу. Теперь у них были разные направления. У нее – дети, любимая работа, востребованность, ЖИЗНЬ. Без НЕГО. У НЕГО – пустынный берег, на который у НЕГО не было даже сил и желаний взобраться. Но ОН любил ее. И ОН нашел в себе силы сделать шаг. ОН предложил ей руку и сердце. И она схватилась за эту соломинку, ниточку, которая должна была вдохнуть новую жизнь в их дом. ОН был «невестой». Это Его первый брак. ОН был в белом. Костюме-тройке. Она — в изумрудном декольтированном платье! СВАДЬБА. 10 декабря началась новая весна…………….Преддверие Нового Года! Новой ступенькой в их отношениях. Второе дыхание. НО.…Это было их «бабье лето». Последний осенний лучик, манящее мнимым теплом солнце. НГ закончился. Празднество отошло на задний план. Но не у НЕГО. НИЧЕГО не изменилось в ЕГО жизни, ЕГО ТЕЧЕНИЕ НЕ ВОШЛО В ЕЕ РУСЛО... И тут удар. Удар в сердце. Горе. Скорбь по ушедшей безвременно мамочке. Ее мамочке. Она потеряла счет времени и реальности. Потеряла вкус к жизни. Она отстранилась от жизни. Только ее дети не давали этой ниточки прерваться. ОН конечно, был рядом, старался помочь, поддержать... Но хмель завоевывал большее ЕГО внимание... Потом похмелье.…Потом депресс. ЕГО неустроенность и финансовая зависимость от нее усиливала трещину между ними. Начался другой временной отсчет. Для нее. Она решила расставить все точки над i..
Боль. Она была сплошной и ноющей, смешанной. Душевная боль. В сердце зияла огромная дыра. Пустота. От утраты и ЕГО неспособности смягчить, оградить, защитить от этого всего, поддержать…Она смотрела на этого мужчину и…это был уже не ее мужчина. Другой. Чужой. И от этого было еще больнее. Их надо было обоих спасать. Но у нее сил еле- еле хватало лишь на себя. Надо было научиться жить без мамы. И без НЕГО. Ради детей. Ради себя. Ради ЖИЗНИ. Она сообщила ему о своем решении. ОН выслушал. Промолчал. А потом. …Были обвинения в том, что ее корона уже ей не к лицу, что она зарвалась, что она не благодарная, чересчур самостоятельная.… Но ведь ОН ее полюбил с этой короной на голове. Именно за умение и жажду ЖИТЬ. Обвинения, грубости, извинения, просьбы.…Просил еще время. Она дала ЕМУ время. Но было условие. Она хочет побыть одна. ОН согласился. Ведь ЕМУ тоже надо было время. ОН уехал в Калугу. Потом полетели смски., стихи, ЕГО стихи, ей, телефонные звонки, угрозы, просьбы о воссоединении, вопросы «почему и зачем» и снова угрозы. Она бросала трубку. Не отвечала на смски.… Пересилив себя. Сквозь слезы и желанием объяснить еще раз. Ей не нужны были эти эмоции. Она училась жить с ноля. С чистого листа. Вынеся из ТОЙ жизни только хорошее. В жизни с мамой. В эту – без нее. «Время лечит». Кто это придумал? Нет. Не лечит. Не ее раны. Оно притупляет... Да. И обостряет будущее. Но расстояние сделало свое дело. ОН немного отстранился. Из-за обиды на нее или от отсутствия сил. … Звонить стал реже, смски стали короче. Но когда они прорывались с ругательством на ее телефон, она понимала — ОН снова пьян, и злость и обида душат и не дают Ему спать в столь поздний час. Она просила развод. ОН его не давал. Потом придумал — «приезжай, пиши заявление». Ехать за 150 километров. Просила ЕГО самого написать заявление.… Но он сказал, что ЕМУ не нужен развод, развод нужен ей. В нем живет надежда, иллюзия, что она еще ЕГО женщина. Она продолжает жить своей жизнью без НЕГО, с детьми, одна. Она благодарна судьбе за это великий шанс, предоставленный ей. Она испытала ЛЮБОВЬ. Она любила! Она благодарна ЕМУ за годы счастья, любви и тепла, становления и кардинальных изменений в ее судьбе. Этому Мужчине — сильному и страстному, ласковому и надежному, единственному и желанному. ОН был таким. Она ЕГО таким знала и запомнила. Но запутавшемуся в своих амбициях и желаниях. Боль притупляется. Плохое забывается. Она научилась без НЕГО жить и дышать. Жизнь продолжается. И судьба готовит для нее новые повороты и испытания. Для сильной и жаждущей жить Женщины.

17 марта 2007 года  19:11:56
Сонечка | saniy2003@list.ru | Москва | Россия

Татьяна

По следам Раздолбайдеров
Великий Устюг.

«По следам Раздолбайдеров»

И вот мы опять в пути. Почему опять да потому что мы всегда в пути. Народ вообще странные создания они всегда, куда то едут, спешат, торопятся. Кто сказал, что мы оседлое племя?! Врут. Наша жизнь дорога и мы только иногда делаем маленькие остановки на ней. Иногда остановка длиться каких то пять семь минут, а иногда задерживаемся дольше. Бывает и такое, что успеваем обзавестись какими та вещами, привязанностями, друзьями и чем больше этого всего появляется, тем медленнее мы движемся по дороге жизнь. Мы пускаем корни так глубоко, что вырвать их практически невозможно, а если и приходиться то это так больно, что многие не выдерживают и так и остаются наполовину вывернутыми как деревья после урагана и никто уже ничего с этим не сможет сделать, так и живем с вывернутыми наполовину душами. Но это как-то все грустно и я отвлеклась от основного того, о чем хотела бы поведать. Во-первых, читая мой рассказ вы зададитесь вопросом кто же такие «Мы». О, нас много. Мы везде, мы это маленькие инопланетяне которые еще не нашли свою остановку, мы движемся очень быстро не останавливаясь по долгу на одном месте, мы любим путешествовать и познавать новое, мы дети 21 века. Вот! Написала, аж самой стало приятно, какие мы оказывается хорошие. Ну, это так в общем, а рассказать я хочу о себе и моих друзьях таких же сумасшедших и постоянно чего-то ищущих.
И так, с чего бы начать?! Ах да, я же забыла в начале рассказа надо хоть немного рассказать о людях, о которых пойдет речь…так сказать раскрыть их личностный характер. Ну, чтож начнем. Командор!! Наша глава, наш командир. В жизни он, правда, имеет обычное земное имя-Олег, но для нас он Командор, покоритель ну не Карибского моря ну все-таки, пол Европы автостопом проехал это тоже не пустяк. Он парень лед тридцати, симпатичный, умный, работает техником дизайнером, вот такая творческая личность, но это не главное, главное, что все началась, закрутилось именно с него и этот рассказ не появился бы на свет, если бы не он. А началось все год назад. Мой муж случайно познакомился с ним, что-то кто-то там у кого та в фирме заказывал и вот в один солнечный, а может пасмурный день эти два «инопланетянина» встретились. Поговорили, присмотрелись друг к другу и как-то так пришли к выводу, что они с одной планеты и взгляды у них на нашу земную жизнь схожи. Но на этом бы все могло кончиться ну дружили бы и дружили, нет им надо было масштабности и они начали потихоньку набирать команду единомыслиников таких же инопланетян и воплощать план похода, который обговорили в одну из встреч. Кстати надо сказать, что мой муж потрясающий человек. О нем об одном можно написать целую книгу такой вот он у меня замечательный. Ну, вот сами подумайте что из себя представляет человек, родившийся в Казахстане выросший так сказать в горах, имеющий первый разряд по стрельбе, виртуозный водитель, проехавший на машине от Казахстана до Краснодара за 3 суток 2980км, пожил немного в южном городе и рванул покорять столицу нашей родины Москву и это только маленькие моменты его жизни. За это я его и люблю, он самый смелый и самый справедливый, ну немножко бывает занудой, но, а кто не идеален? Ой, пишу, пишу, а сама и не представилась. Меня зовут Татьяна я наверно самая инопланетная из всех нас. Ну, хотя бы, потому что я поддерживаю их все сумасбродные планы и принимаю в них участие. Недавно к нам присоединилась еще и моя подруга Юлия. Она теперь не просто с нами, она жена нашего Командора, а это, поверьте не так просто как быть женой обычного земного человека. Юлька наш конструктивный критик. Если кто не понял, то когда нас заносит в очень далекие дали и мечты, она просто не дает нам совсем заблудиться в этих дебрях. Это не означает что Юлька совсем уж не способный на авантюры человек, нет, просто у нее наверно больше здравого смысла, чем у нас всех. Вот такой у нас получился квартет. Но в таком составе мы не всегда, обычно бывает больше. Например, когда ходим в походы или на Байдах, но об это надо писать отдельно, что я и сделаю позже, так как любая из наших поездок это приключение и отдельная история со своим предисловием и маленькими примечаниями автора. А сегодня я хочу написать про новый год. Нет не про сам новый год, про него вы все и так все знаете, а кто не знает пусть купит конкретную книжку про него. Я хочу вам рассказать про то, как Мы встречали новый год 2007.

25 декабря 2006год. Понедельник 10-00 утра. На работе.

Все замечательно! Просто супер! Плюс пять на уличном табло это что зима в Москве у нас такая??? Мы вообще где??? В России или на Мальдивах? Хотя нет у них там наверно такая погода это уже конец света и ледниковый период. А у нас нет, все замечательно, просто глобальное потепление, ни снежинки, ни сугробов. Подумаешь, медведи в спячку не залегли нам то, что жалко чтоль, пусть приходят, покормим.
Мда.… Вот такие шальные мысли наверно бродят за неделю до нового года у всех москвичей, не ну наверно кому-то и хорошо, например гостям нашей столицы, ну а нам то, что делать, смотреть «Иронию судьбы» под капель дождика и щебетание птичек? Что делать не понятно, да еще и с мужем не определились с кем и где встречать, я и подарки не купила. Кошмар. Надо наверно подругам позвонить, а то, что за несправедливость я тут сижу на работе волнуюсь за население нашей планеты, а они наверно ничего и не знают об этом.
Эх, на душе полегчало, обзвонила, настроение у всех одинаковое, все волнуются. Нет ну все-таки дружный мы народ, особенно когда это праздников касается, и думаем одинаково и страдаем из-за отсутствия готового оливье в холодильничке. Хорошо. Хорошо то хорошо тока проблемы празднования это не решает, все надоело, этот год будем праздновать дома, с друзьями и шампанским, все-таки новый год это семейный праздник. И не важно, что в шкафу стоят новые лыжи и курточка висит ни разу не одеваная под цвет им. И что билетов за неделю уже нет и никуда не уедешь. Главное что ты не один такой, есть еще друзья, вот их то и будем напрягать своим присутствием. Решила, и как-то настроение поднялось. Обзваниваю всех, предупреждаю, что мы с Максом будем, ну это чтоб на нас тоже шампанского прикупили. И с подарками определилась, эх, а жизнь та налаживается.

29 декабря 12-00. На работе.
Ура! Завтра новый год. Работы полно, но только никто об этом и не вспоминает. У всех корпоративы, тусовки, предновогодняя суета. Ну и мы тоже не отстаем. Мы это огромная контора, которая трудиться на благо России. Спросите конкретно, чем занимаемся? Не скажу. Нет, это не государственная тайна, просто проработав здесь четыре года я так и не поняла чем же мы конкретно занимаемся, главное что России без нас ой не обойтись. Вот такие мы серьезные. И гуляем тоже глобально, с размахом. Концерты, банкеты, подарки. Ну, это все хорошо, но наверно надо уже сбежать от такого изобилия и, наконец, то уже моим любимым подарки приобрести.

31 декабря 12-00 дня. Новый Год
Нет ну кто придумал что новогодний день это не выходной. Зачем так рано вставать то, тем более что вчера на работе гуляли, а уж что пили и не вспомнишь. Весело было и это главное. А сегодня??!! Ну, зачем столько суеты, когда все готово, салаты порезаны, наряды поглажены, телевизор включен. Ну что еще надо? Лежи, отдыхай, сил набирайся, нет обязательно что-нибудь всплывет что надо срочно доделать. Вот так всегда. А счастье было так близко!!!!!

Вечер того же дня. 20 минут до полуночи.
Счастливый миг, хочется остановить. Сидим за столом все такие умытые наряженные, я мама и мой любимый мужчина Максим. Ждем. Чего ждем? Ну когда наш любимый президент пожелает нам всего того что уже есть у него, мы поднимем бокалы с шампанским и загадав самое при самое заветное желание бухнем в себя эту гремучую смесь…почему смесь спросите вы да потому что шампанское для мужиков это вообще яд по их понятиям а мы, милые и нежные создания сами себя мучаем, это ж кто придумал, что желание надо написать на листочке, поджечь его, высыпать всю эту гадость в бокал и залпом выпить. Ну, скажите после этого кто мы загадка природы? Ну это так, отступление, а в остальном все прекрасно, салатики, заливное, икорочка. Эх, лепота. И почему новый год только раз в году. Это же прекрасно. Надо будет с раздолбайдарами обговорить эту проблему и написать нашему президенту письмо с пожеланием отмечать новый год ну хотя бы два раза в год, это ж повысит экономику нашей страны, народ гулять будет, деньги тратить, хотя появляется еще одна маленькая проблема, придется писать два письма, второе о повышение заработной платы. Ну вот, опять отвлеклась, хотела про праздник, а подалась в философию. Надо сказать, что отмечание нового года у нас проходит очень бурно. Ну, сами представьте, маленький военный городок, где все друг друга не то, что с детства с яслей знают и в принципе если не дружат, то просто приятельски общаются. И вот это толпа после боя курантов выходит на улицу и начинает выстреливать весь арсенал фейерверков закупленных за год. Салют, получается, по круче, чем в Москве, и это все безобразие продолжается всю ночь. Вот так и живем. Естественно что мы не отстали от наших соседей побабахали и отправились с Максимом отмечать новый год к друзьям, ну не оставлять же им одним на съеденье весь плов который за два часа до нового года приготовил мой муж. Эх, погуляли на славу, и конкурсы были и соседей попугали своим хоровым пением в караоке и на дискотеку сходили, а как же без этого, надо же себя любимых показать и других увидеть, чтоб потом на весь год было о чем посудачить. Вот так и отметили мы наступивший 2007 год бурным весельем и утренним похмельем. Правда утро у нас началось в четыре часа дня, мы встали, покушали и уже думали чем бы заняться как в этот момент позвонил наш Командор и сказал, поехали к Деду Морозу. Ну нам то что к деду так к деду, быстренько собрались, спальники там вещички, фотоаппарат, загрузились в машину и поехали как в сказках говорят «туда не зная куда, зачем не зная закем» ну что то в этом роде, точной формулировки не вспомню уже, старая стала 25 как никак.
И вот мы в пути, супер водитель Максим за рулем, Командор-штурман ну а мы с Юлькой вроде местного радио, вещаем так сказать, мужей наших развлекаем.

День первый. 2 января. Утро — темно сыро и холодно.

Какое счастье хоть иногда вырваться из Москвы. Мы несемся по Ярославскому шоссе, нас никто не ждет, это обидно конечно, но и мы никому ничего не должны, мы свободны как птицы ну или кто там еще. Наш путь из Москвы примерно получается такой: по Ярославскому шоссе через Переславль-Залесский, Ярославль и Кострому, ну а там и до Великого Устюга рукой подать, наверно, я не штурман и точно не знаю. Подъезжаем к Костроме, за время пути к этому городу ничего экстраординарного не произошло и поэтому не буду вас утомлять рассказами, скажу одно, Макс рулил, а мы все отсыпались. Если быть честной то я до последнего момента не знала, зачем нам надо заезжать в этот город, ну если просто покушать и пофоткаться то это можно было сделать час назад, а мы до сих пор катаемся по городу и мозолим местным ментам глаза. О, вот один из них нас тока что тормознул, щас под шумок и послушаю чего мы тут делаем. Супер! Оказывается, мы резиденцию Снегурочки ищем. Нет ну что за мужчины у нас, это ж надо столько времени молчать, паузу выдерживать. Вот скажите для чего? Это чтоб мы с Юлькой с ума от любопытства сошли? Ни одна уважающая себя девушка так бы не поступила, она бы сразу все рассказала и еще б для полноты картины приукрасила, ну чтоб более понятно все было. А мужчины? Нет ну как так можно! Мало того, что сами всегда молчат, так еще и нам поговорить не дают! Тираны! Эх, что-то я расвирипела, наверно потому что есть очень хочется, вот покушаю и стану доброй при доброй и мне и всем окружающим хорошо, хотя нет. Мне плохо. Растолстеть могу быстро. Ну вот обещала про природу а сама опять в философию, нет не права была мама отдавая меня в институт культуры, мыслей в голове теперь столько что аж записывать стала. Ну, так вот, возвращаясь к Костроме, погуляли по городу, посмотрели на торговые ряды, а они сохранились еще с тех далеких времен. В XIII-XIV веках вокруг Костромы возникают укрепленные монастыри, защищавшие подступы к городу: Ипатьевский и Николо-Бабаевский. Вот в них то мы и заехали, купили с Максимом колокольчик. У нас теперь хобби такое — из каждого города, где были привозить колокольчик. Шарфик мне любимой купили, носочки, а как же без этого, мы у себя любимые одни. Сходили в местный ресторанчик. В принципе даже съедобно было, и тронулись дальше в путь. Покорять северные дороги.
Пока едем я хочу вам немного рассказать о тех местах которые проезжаем. Вот, например — Кострома, она ведь известна не только тем, что является родиной Снегурочки. По переписным книгам Костромы XVII века в городе было более семидесяти иконописцев, большинство из которых постоянно вызывались "на государевы работы" в Москву и другие города России. По всей Руси славились артели костромских каменщиков, строивших церкви в Москве, селах и монастырях Подмосковья, в Рязани и Переславле. А главное, девушки хватайте своих мужей и мчитесь в Кострому, потому что уже с XIV века Кострома развивались, и славилась ювелирными промыслами. А уж, какие сейчас магазины!! Нет так просто не расскажешь — это все изобилие видеть надо. Неподалеку от Костромы находится имение Щелыково, принадлежавшее драматургу А. Н. Островскому, вот туда мы и приехали в поисках Снегурочки. Двадцать километров по дороге без асфальта и вы в ее доме, одна проблема, застать эту снежную девушку дома ой как сложно, мы проторчали там весь день, а она так и не приехала. Вывод: не занимайтесь ерундой и едте сразу к Деду Морозу, он хоть всегда на месте и даже летом. Если историей не утомила то читайте дальше, а кому не нравиться пропустите абзац, и вообще, зачем тогда читаете? Катаясь по Костроме и делая фотографии мне стало вдруг интересно почему город, имея такое количество церквей названием своим ближе к язычеству. Приехав в Москву, я быстренько залезла в Интернет и нашла ответ на свой вопрос. Само название города, породившее столько гипотез у историков, происходит, по-видимому, от древнего языческого славянского праздника Костромы, занимавшего видное место в цикле летних ритуальных игрищ в честь всесильного бога солнца Ярилы. Костромой звали соломенную куклу, которую в летнее время носили хороводом девушки, пели ей специальные обрядовые песни, а затем несли к реке, топили ее в воде или сжигали на костре. Праздник похорон Костромы был одним из главных в цикле летних народных гуляний. Предполагают, что под видом похорон Костромы — соломенного чучела, сохранялся в народе древний обычай весеннего жертвоприношения Яриле. Церковники жестоко преследовали подобные празднества. Но несмотря на все запреты церкви, праздники в честь подобных славянских божеств справлялись в Костроме и некоторых городах современной Костромской области до конца XVIII века. В 1771 году святейший Синод окончательно запретил ежегодно справляемые в Костроме празднества в честь Ярилы, грозя отлучением от церкви и отказом в погребении. Однако в самой Костроме, Галиче, Нерехте летние празднества называли по старой привычке до самого начала XX века "яриловками", а неподалеку от этих городов сохранялись еще долго березовые вековые рощи, некогда посвященные Яриле и ставшие в поздние времена излюбленными местами летних народных гуляний. Вот такая история у этого города, а самое интересно то что все эти березовые рощи сохранились и по сей день. Мы по ним погуляли, так сказать прочувствовали дух того времени и настроившись на самое лучшее поехали искать ночлег.

Тот же день. вечер.

Едем, едем, а до Устюга как до Парижа. Еще бы. Такие дороги, что через 200км у нас оторвало глушак. Ну, хорошо хоть что деревни иногда встречаются на нашем пути. Сделали. Странно мы наверно уже на севере. Почему? Да просто в три часа дня здесь уже темно как у нас в Москве в 6-7 часов. Надо искать ночлег. Вот и деревушка, милая. Ни одного фонаря. Главное чтоб хоть кто-нибудь на улице встретился бы, про гостиницу бы спросили. Ура! Мы ее нашли, странно, но наш Командор какой-то грустный вышел. Ну да, как тут веселиться, воды нет, не подумайте что мы неженки, но холодной нет тоже, и свет выключают в 12-00. Что же делать, ладно поедем искать дальше.

Час спустя.

УРА! Кто ищет тот всегда найдет. Ну не всегда конечно мечты сбываются, но отсутствие холода и горизонтальное положение для нас были единственной мечтой на тот момент. Мы быстренько вытряхнули из машины все наше скромное имущество, забросили в номер и с тихим блаженством уселись за стол пить чай и обсуждать завтрашний день. Сидим, чаевничаем, а мне стишок вспомнился про деда мороза, сижу, хихикаю, а рассказать в слух не могу, вот писать для меня всегда проще, поэтому читайте:

Дед мороз
Жил-был дед мороз
У него замерзший нос.
Он подарки всем давал,
Никого не пропускал.
Так дед жил да поживал,
Никого не обижал.
Как-то в городе одном
По размерам небольшом,
Встретил он весну-подружку,
Выпил с нею чаю кружку
И почувствовал потом
Ветерок весны с теплом
Жарче, жарче становилось
Сердце все сильнее билось
Ручки в кулачки зажал
Соскочил и побежал.
Он бежал, бежал, бежал
Все подарки растерял
К сожаленью не успел
Сел на пень и заревел
Стала таять борода
Потекла кругом вода
Так растаял Дед мороз
Не остался даже нос.

Эх, жалко дедушку, но у нас весна вроде не скоро так что надеюсь доберемся до Великого Устюга и успеем потрепать за бороду нашего дедушку, а вот Снегурочку мы так и не смогли найти, ненастоящая она какая то, вот водку с ее фотографией везде продают, а Снегурки нет. Вот с такими грустными мыслями и приходиться ложиться спать, завтра надо равно вставать и снова в путь.
3 января. Дорога.
Может быть, так рассказы никто и не пишет, в стиле дневника, но я особа на книгу не претендую и премии мне не нужны, просто эмоций так много что все их в голове не удержишь, вот и пишу все что вижу. А вид открывается прекрасный. В Москве грязь и серость, а здесь красота. Снежная дорога, ни одной машины, поэтому можно смело рассматривать леса и поля, реки и озера, укрытые снежным покровом. Это похоже на сказку. Деревья, в основном елки и сосны, напоминают детство, их снежные лапы так и манят. Хочется пройтись под ними, спрятаться в их тишине и покое, а снег похож на облака, которые запутались в ветвях, а может просто решили отдохнуть перед долгой дорогой. Хорошо все таки что мы живем в России, наверно нигде больше нет такого великолепия, за каждым поворотом леса и поля прекраснее предыдущих и нет ни одного повторении, даже если ездить по одной и той же дороге каждый день все равно то там то здесь будут встречаться то новая сосенка, торчащая из оврага, то озеро появившиеся из за обильных дождей. Эх, что то меня на лирику потянуло, то ни слова о природе а тут на те, как из рога изобилия, так и сыплются слова. Наверно это отсутствие цивилизации на меня так действует. А может мы люди все от рождения добры и прекрасны душой. Наверно нас просто убивает суета и ритм жизни, убивает все хорошее в наших душах. Хотя с этим можно поспорить, не все такие испорченные. Вот например чем дальше от столицы нашей родины Москвы тем лучше, нет я не имею ввиду что город у нас плохой просто мы становимся другими, отрешенными какими та от своих чувств, как будто у нас в сердце поселилась зима и только иногда бывает лето, а вот весна, а про весну уже наверно все и забыли, была у каждого в детстве и хватит. А вот если отъехать от нашей столицы, то можно найти много деревушек или маленьких провинциальных городков, где у людей в душе есть место не только весне, но и зиме и лету и осени. Летом они работаю а к вечеру идут купаться на реку или просто собираются на лавочках возле домой и лузгают семечки и разговариваю, зимой- зимой они становятся детьми и стар и мал, катаются на горках лепят крепости, осенью немного грустят ну а весной конечно же влюбляются. Вот так наверно должно быть всегда. Человек как природа должен меняться, любить, ненавидеть и, конечно же, прощать.

Родина моя
Стою я на опушке
И вижу деревушку.
Там каждая избушка
Знакома для меня.
Еще там есть церквушка,
Леса, поля, речушка.
Там каждая поляна
Родная для меня.
«Ромашова Е.В.»

Красивые стихи и очень мне близки, да наверно не только мне, но и всем нам. Ведь у всех нас когда то были или дай бог здоровья есть дедушки и бабушки к которым мы приезжали на каникулы или праздники, собираясь всей семьей и забывали обо всем на свете, о заботах и проблемах и было только солнце и запах пирогов из печи. Ну вот, опять загрустила, а мы уже проехали несколько сотен километров, и уже подъезжаем к какому — то большому городу, а я даже и не заметила. Наверно задремала.
Ну и что же это за город. О, да это уже сам Великий Устюг. Ничего себе вот это я задремала. Часа на два или три наверно. Ну, здравствуй город наш родимый. Почему родимый спросите да потому что ладно если у вас есть дети, то можно потерпеть ради их счастливой улыбки все передряги дороги, но нам та не по 5-10 лет!!! Четыре взрослых человека поехали черт знает, куда и ради чего? Хорошо, что на машине, а если своим ходом то пришлось бы пилить поездом до станции Ядриха (прямое сообщение с Москвой, Петербургом, Архангельском; годятся поезда на Воркуту, Лабытнанги, Котлас, Сыктывкар) и далее автобусом до города. Время пути сокращается часа на три, если ехать поездом лишь до Вологды и там пересесть на прямой автобус до самого Устюга. Минусы — автобус ходит 6 раз в неделю и идет целых 9,5 часов. Можно также добраться из Вологды до Устюга на самолете — это всего вдвое дороже, чем на автобусе, но ровно в 10 раз быстрее. К сожалению, самолет летает лишь 2 раза в неделю. Самый невыгодный по времени способ, хотя и самый простой — воспользоваться прямым вагоном Москва — Великий Устюг.
Ну, это так маленькое отступление что бы вы, читающие мой рассказ поняли в какие дебри мы забрели. Великий Устюг чрезвычайно богат достопримечательностями, в нем сохранилось впечатляющее количество замечательных храмов и купеческих домов 17-19 веков, но он, к величайшему сожалению, утратил очарование тихого уездного города, в отличие от находящейся неподалеку Тотьмы или Каргополя. Конечно же, до Москвы ему далеко, но все-таки в Великом Устюге слишком много автомобилей, новостроек, местных жителей, а в последнее время еще и туристов. Но этого всего сразу не увидишь, для того чтобы понять, как выглядит весь город в целом мы потратили весь световой день. Устюг не был разорен татарами (спасибо болотам), но проблем в его жизни хватало и без того. Промосковская ориентация Устюга крепко досаждала новгородцам, поскольку мешала им контролировать важнейший речной узел. Что особенно действовало новгородцам на нервы, так это то, что верховья Сухоны и берега Северной Двины ими уже контролировались и не хватало лишь Устюга, чтобы прибрать к рукам весь Сухоно-Двинский водный путь. Новгородские караваны грабились устюжанами, окрестности Устюга опустошались новгородцами. Короче, жизнь кипела. В 1386 году устюжская рать в составе войск Дмитрия Донского оказывается под стенами Новгорода. Через 12 лет роли меняются. В 1649 году еще один устюжанин Ерофей Павлович Хабаров установил кратчайший путь из Якутска на Амур, проплыл по последнему до самого моря, составил описание увиденных земель и "чертеж реке Амуру". Теперь в его честь назван город Хабаровск. Но и на этом замечательные экспедиции устюжан не закончились. В 1697 году Владимир Атласов открыл и описал Камчатку и Курильские острова, открыв тем самым период интенсивного исследования берегов и островов Тихого океана. Именно донесения В.Атласова о Камчатке заинтересовали Петра I, и он распорядился организовать экспедицию к "неведомым землям". Начальником был назначен Витус Беринг. Экспедиция не дала желаемых результатов, зато вторая попытка удалась и вошла в историю как Великая Северная. Участники экспедиции не только описали северные и восточные берега России, но и проложили путь в Америку вдоль Алеутских островов. Интересно, что последняя экспедиция Беринга имела своей отправной точкой Вологду, а ее участники на две трети состояли из ее жителей. Вы уж не подумайте что я такая всезнайка, просто все это мы узнали читая внимательно таблички на домах и гуляя по музеям. Население приветливо, за исключением таксистов и работников ГИБДД. Если Вы приехали в Великий Устюг не на личном автомобиле, приготовьтесь иметь дело с первыми. В противном случае — со вторыми. Но остальная, и большая, часть местных жителей очень приятна, как внешним своим видом, так и обхождением. Сильное окание также радует слух. Но только не нас, потому что наш Командор уже через пару часов стал так же как местные растягивать слова и окать, так сказать слился с местностью, и это бы еще ничего, но у нас впереди еще были очень длинные, зимние каникулы и дорога до Архангельска. Да именно туда мы, сидя в местном кафе, решили отправиться. Эх, гулять так, гулять!!! Да кстати погуляли мы не плохо, ну это в плане финансов. Цены в гостинице и ресторанах раза в полтора выше, чем в среднем по области, в этом убедились ближе к вечеру, когда искали ночлег. Правда, пока еще сохранились дешевые столовые (например, диетическая, напротив гостиницы "Сухона", где можно пообедать меньше чем за доллар), но кормят там невкусно. Продукты в городе очень дешевы, даже в круглосуточных магазинах, так что с голоду в принципе не умрете, ну это на тот случай если, прочитав мой рассказ вы соберетесь по нашим следам проехать, по следам Раздолбайдеров. Великий Устюг славится качеством воды из своих артезианских источников. В связи с этим именно здесь, как уверяют местные жители, изготавливается водка по спецзаказу в Кремль. Мы, конечно же, набрали гостинцев домой, и водки, под названием Снегурочка с ее фото на бутылке и водички, которая, кстати, нам в дальнейшем пригодилась, но об этом чуть позже. Но кто же такой этот Дед Мороз? Ведь мы приехали именно для того чтобы посмотреть на него. Дочернее предприятие ОАО "Новаторский Леспромхоз» значилось на указателе, когда мы уже подъезжали к воротам резиденции Мороза. Оказывается весной 1997 года, когда город был затоплен небывалым наводнением, туда выехали мэр столицы Лужков и президент акционерного общества "Моспромстройматериалы", чтобы на месте оценить причиненный городу ущерб и предложить помощь. Делегация была тепло встречена и поселена на леспромхозовской базе отдыха. Там, где позже поселился и Дед Мороз. А в Москву покатились машины груженые пиломатериалами. Вот так вот и никакой вам сказки, но детям нравиться, они еще не разучились верить в чудеса. Все-таки хорошо что детишки теперь будут писать не какому то там Санта-Клаусу, а нашему родному Дедушке Морозу. Это очень радует, у него хоть ориентация нормальная и жена была и дочку вон какую состряпал Снегурочку, а Санта? Ну, кто его знает какой он там Санта, на оленях разъезжающий.
4 января. Утро.

Боже, как же болит голова. Хорошо хоть что не у меня одной. Максим вон чаем отпивается, Юлька медитирует перед зеркалом, наверно уговаривает себя проснуться, Олег так тот вообще час наверно торчит под контрастным душем. Вот и тут отличился. Для нормальных людей контрастный душ это то холодная то горячая вода и наоборот, а он просто включил два, душа рядом и прыгает от одного к другому. Скажете где мы нашли такую гостиницу, да очень просто, в Устюге очень много туристов и найти свободный номер дешево сложно, вот мы и поселились в сауне. Да в обычной сауне при гостинице. А что, совсем не плохо, и в баньке попарились и в тепле выспались. Ну, все надо брать себя в руки и вставать, мы едем к Деду Морозу!

Резиденция Деда Мороза.
Вотчина Деда Мороза расположена в сосновом бору на берегу реки Сухона. Путешествие в сказку начинается у резных ворот Вотчины, ведущих во владения сказочного волшебника. Кстати которые мы благополучно миновали, обойдя забор и найдя дырку. В общем нагло прошли на халяву. Еще бы, билет для ребенка стоит 100 рублей, а взрослому 500. За воротами – Тропа Сказок, на которой можно увидеть сказочных персонажей. Пройдя по Тропе, можно попасть в терем Деда Мороза. А если повезет, встретиться со Снегурочкой, приезжающей в гости к Дедушке. Но естественно нам не повезло. Наверно фотографировалась на водку где-нибудь. В Вотчине разные аттракционы и развлечения круглый год, как для взрослых, так и для детей. Но нам как-то после тяжелой ночи было сложно себя представить прыгающими в мешках или еще где-то. Обошлись покупкой сахарной ваты и хороши обедом. Дед Мороз со своей свитой и сказочными героями гостям всегда рад, всех встретит, добрым словом приветит, подарки вручит. Так гласила табличка на входе. Мы обрадовались, пошли за подарками, но и тут обманули. Подарки были только для детей, да еще и за деньги родителей. Вот так вот, верь потом в сказки. Но за бороду мы нашего дедушку все-таки подергали, хорошая такая борода, длинная, а он не растерялся и Макса за волосы потрепал, тоже пошутил, проверил настоящие или нет. Словами описывать великолепие дворца — дело неблагодарное, его нужно увидеть. Помощницы Деда Мороза встречают гостей, и весь Дом показывают – и рабочий кабинет зимнего кудесника, и его гардеробную, и спальню с резной кроватью и перинами пуховыми. В Доме собраны подарки, присланные Дедушке Морозу со всех концов света. В центре терема стоит сказочный трон Деда Мороза, на котором можно посидеть и загадать желание. Не только дети, но и взрослые садились. А Командор и тут отличился. Лег возле кровати Деда на пол с фотиком и через 5 минут все заходящие люди лежали рядом с ним и рассматривали, что же он там фотографирует. Оказалось тапочки. Весь день у нас ушел на прогулки в вотчине Мороза и в сторону Архангельска мы поехали вечером.
Ночь. Темно. Котлас.
Ближе к ночи мы приехали в город Котлас. Все уставшие нам совершенно не хотелось осматривать его достопримечательности, хотелось только спать. В принципе по пути мы и не встретили чего-то особенного, хотя город довольно таки старый. Возник в 1890 как конечная станция Котлас на железной дороге от г. Вятка, на месте известного с 14 в. поселения коми — Пырас. Превратился в пункт по перегрузке на речные суда пшеницы, леса, масла, пушнины. В общем, обычный промышленный городок. В гостиницах мест не было и мы уже думали что удача от нас отвернулась, но в последний момент одна из сотрудниц гостиницы предложила переночевать в частном секторе у бабушки ее подруги. На тот момент нам уже было все равно где спать. Вот так мы и оказались в теплой квартире и с милой хозяйкой, которую бабушкой никак нельзя было назвать. Проработав всю жизнь проводницей она оказалась большой болтушкой и мы, забыв про усталость, еще долго пили чай, рассказывая истории из прошлого. Вот так вот иногда беседа с хорошим человеком лечит лучше лекарств.
Утро. Котлас.
Ну, сами понимаете мы без приключений никуда. Вот и утро не обошлось без происшествий. Олег купил на нашу машину наклейку и дальнейший путь мы проделывали с надписью на капоте «Дневной Дозор». Ну, дневной так дневной, главное чтоб менты местные не тормозили и жители в сторону не шарахались.
Федеральная трасса Москва- Архангельск.
Кошмар!!! Ну, кто же знал, что трасса будет хуже, чем лесная дорога! Знали бы вообще уже давно бы домой ехали, одни ямы да кочки. Просто кошмар, какой то. Если наш маздобус доедет до Архангельска, то я его расцелую. Ой, забыла представить самого главного участника нашего путешествия, наш прекрасный автомобиль мазда-бонго Е2200, а в простонародье маздобус. Почему главного? Ну, думаю, сами догадываетесь, потому что он и наше средство передвижения, и наш дом и вообще он белый и большой. Вот! Главное чтоб доехал не только до Архангельска, но домой отвез. Не буду утомлять долгими описаниями каждого километра и каждого деревца, которые мы проезжали и так все ясно. Очень красивые. Остановлюсь только на одном моменте. Церквушку мы заприметили еще из далека. Олег про нее рассказывал, и мы решили остановиться и пофотографировать. Если честно, то я не считаю себя уж очень впечатлительной особой. Но когда я подошла к церкви мне стало как-то не по себе. Было такое ощущение что вот сейчас мы откроем дверь и увидим что то ужасное, не поддающееся объяснению. Возможно мы просто устали к этому моменту, возможно просто был вечер, но мне показалось что со второго этажа, на который мы не смогли найти вход, кто то наблюдал за нами. Да и вообще хочу вам сказать, что весь путь до города был очень тяжелый даже не столько из-за дорожного покрытия, сколько из-за отсутствия цивилизации, точнее, ее упаднического состояния. Вот скажите, как можно жить в деревни одному, а таких мы проезжали очень много, 5-7 домов не то что заброшенных, а иногда без крыш или стен и среди них один дом, в котором горит свет. Было очень жутко и когда мы приехали в Архангельск я была безумно рада огонькам и людям спешащим домой. Даже холод меня уже не пугал, главное, что мы были среди людей.

Архангельск — первый морской порт Российского Государства.
Ну что же пока наши мужья ушли на поиски гостиницы и номеров мы с Юлькой решили прочитать в путеводители что из себя представляет Архангельск. Так сказать, чтоб к завтрашнему дню быть вовсеоружии и осмотреть все достопримечательности. И вот что мы вычитали.
С середины XVIII века Архангельск стал известен как база для освоения Арктики. В конце XIX века интерес к Северу стал еще больше. Знаменитые исследователи Арктики отправлялись в полярные экспедиции из Архангельского порта. Чичагов В.Я., Литке Ф.П., Пахтусов П.К., Циволько А.К., Русанов В.А., Сибиряков А.М., Седов Г.Я. – все эти имена крепко связаны с городом Архангельск. Благодаря отваге этих людей город стали называть «Ворота в Арктику». История города отражает разные этапы его жизни: и упадок и бурный расцвет. Но в любые времена, при любой власти, Архангельск служил России, оставаясь самобытным, но никогда провинциальным городом на Севере страны. Вот так вот, но может история у города и богатая, но мне он не очень понравился. Большой город, но какой та бессистемный. Похож на Москву, только без столичного пафоса. И люди, какие то заторможенные. Наверно потому что здесь всегда холодно, и они экономят эмоции пока идут по улице. Кстати я ранее говорила, что мы закупились устюжской водичкой, так вот в Архангельске она нам очень пригодилась, потому что вода здесь по вкусу похожа на воду, набранную из болота, она воняет тиной. Ну, вот и наши мужчины вернулись. Ого злющие, оказывается как только они сказали в гостинице что из Москвы, то их тут же послали далеко и на долго и сказали что мест нет. Вот так вот, не любят москалей на Севере. Будем теперь всегда говорить, что мы из Краснодара, ведь номера у нас на машине краснодарские. Пусть лучше думают, что мы южные психи и приехали на снег посмотреть.
Два часа спустя.
Ну, чтож. Делать нечего. Промотались по всему городу. Гостиниц всего три, мест нет, придется спать в машине. А что делать, вот такая жизнь у настоящих раздолбайдеров, никогда не знаем, что с нами будет и куда нас занесет. Эх, хорошо, когда машина большая, креслица опустили, в спальнички залезли, и через пять минут наш автомобиль покачивало от нашего мирного посапывания и похрапывания. Естественно похрапывания, а вы что думали, двое мужчин в машине. Но мы с Юлькой этого не слышали, потому что к моменту отхода ко сну мы успели выпить две бутылки вина и нам было очень хорошо. Эх, главное чтоб похмелья с утра не было.
Архангельск — Малые карелы. Рождество.

Доброе утро мальчики и девочки! Мы еще досих пор в Архангельске. Эй, народ, а кушать мы сегодня будем? Будем это радует, лишь бы только не в местном кафе. Почему так категорично? Да просто еда на Севере какая-то пресная. Ни соли, ни специй. Так все, решено. Едем на рынок и готовим сами.
Обед Раздолбайдеров.
И так мы с Максимом на рынке. Хочу вам сказать дорогие мои читатели, что ходить по рынку с малым количеством денег жестоко, а на Севере особенно, потому что такого количества рыбы я еще не видела. Но у нас установка, вкусно и подешевле. И так из чего же стоял наш обед:
— шматок сала
— колбаса докторская
— хлеб черный,/белый
— безалкогольное пиво (нам с Юлькой особенно это блюдо пришлось по душе)
— много маленьких солененьких рыбешек местного улова
— и конечно же соленые огурчики, купленные у местных бабулек.
Эх, вспоминаю, а слюнки уже текут. Вот так слегка позавтракав, мы отправились осматривать достопримечательности города.
С утра на календаре рождество, а праздника не чувствуется. Решили погулять немного и поехали в Малые Карелы. Наш Командор там был. Сказал красиво. Едем едем и вдруг я понимаю, что до этого мы особо на людях с Юлькой не показывались. Все как-то в машине отсиживались. Я смотрю и понимаю, что нас в таком помятом виде просто страшно из машины выпускать. Мужчинам проще как-то они вон неделю не бреются и ничего. Дамочки вон местные даже иногда заглядываются. А мы? В перьях от спальника, не умытые и не расчесанные. Кошмар!!! Эй, мужчины нука быстро сворачивайте в лес, утренние процедуры будем проводить.
Эх, красота то какая. Все таки город есть город, даже на севере где кругом снег есть отличия. В городе он просто лежит и на него никто не обращает внимания. А здесь, в паре километров как в сказке. Я такого пушистого снега в Подмосковье никогда не видела.
Снег идет, снег идет здравствуй, здравствуй новый год. Да уж новый год у нас получается супер!!! Все нормальные люди дома сидят голубой огонек смотрят а мы за три тысячи километров от Москвы едем по заснеженной дороге, любуемся красотами северного края, пьем вино, но это правда только мы с Юлькой можем позволить себе такую роскошь а мужчины наши за рулем и даже то что руль в машине всего один это ничего не значит потому что Олег работает штурманом, иногда, потому что пара бутылочек пива периодически попадает ему в руки. Ну, наконец, то наши мужчины над нами сжалились. Мы свернули в лес и уже начали переодеваться как кто то из нас выглянул в окно и просто обалдел. Мы стояли на лесной дороге а вокруг нас была сказка. Да сказка, самая настоящая, такой мы не увидели даже в Устюге. Видно наш Дед Мороз не всемогущ и не смог обеспечить хорошую погоду у себя в резиденции. А здесь матушка природа постаралась, она укрыла пушистым снегом все еловые веточки, и они были похожи на торт, облитый воздушным кремом. А может просто потому что на календаре с утра было рождество и нам всем хотелось не только праздника но и какого то чуда, и обязательно созданного без помощи человеческих рук.
Малые Карелы.
И вот мы наконец то возле входа в заповедник. Ох, забыла сказать что Малые Карелы это музей-заповедник в котором под открытым небом среди елочек и сосен расположилась самая настоящая древняя деревушка с ветряными мельницами, часовенками и избушками. Прежде чем отправляться на такую прогулку мы надели на себя самые теплые вещи, подкрепились местным шашлычком и пошли гулять. Первое, что мы видим, попав в сей сказочный мир — это убегающая вдаль дорога и колокольня, притулившаяся справа от нее. Слева — затерянная в бескрайних полях старинная ветряная мельница. Когда-то она еще и работала: молола зерно. Пройдя по дороге, мы попадаем на центральную площадь Малых Карел, и перед нашими глазами встает еще одна колокольня, заметно, кстати, отличающаяся от той, которую мы видели в начале. А вот и главная достопримечательность Малых Карел — церковь Вознесения. Наверное, ни одна свадьба в Архангельске не обходилась без фотографии на ее теремчатом крыльце. Кстати я как истинный раздолбайдер не смогла пройти мимо ледяной горки и естественно на ней прокатилась, а Максим все это заснял на камеру. Потом мы поводили хоровод с местным Дедом Морозом, спели песенку про елочку и накупили сувениров. Идем дальше, вокруг лес. А вот и изба русского крестьянина. Сейчас таких уже не строят, а жаль. Особенность музея в том, что он был первым в России музеем под открытым небом, формирование которого велось на основе предварительных архитектурно-историко-этнографических исследований, научно обосновавших отбор памятников и их размещение. На территории в 140 га разместились более 100 культовых, жилых и хозяйственных построек 17-20 веков. Вознеслись к небу купола древних рубленых храмов и колоколен, разметали крылья ветряные мельницы, гордо выгнули шеи кони над тесовыми крышами жилых и хозяйственных построек – живая повесть о быте и ремеслах северян. Гордостью музея является коллекция колоколов и необычайная экспозиция «Звоны северные». В 1975 году музей первым возродил это древнее искусство. Во время фольклорных праздников, когда звучат вековые песни и сказы, когда музей расцвечивается яркими красками старинных костюмов, далеко окрест слышны традиционные северные звоны, перекликающиеся с веселым звоном бубенцов под дугой лошадей. Нам повезло, мы очень хотели сказки, и именно эта прогулка, по крайне мере для меня стала такой. Я всегда мечтала именно о таком Рождестве, с пушистым снегом, хороводами под звон колоколов и бубенчики пробегающих по дорожке повозок с лошадьми. Ну, как бы не было хорошо но время не ждет и нам пора возвращаться домой а мы еще решили заехать в Северодвинск и посмотреть на Белое море.

Час спустя.
Ну, вот мы и в Северодвинске. Не знаю, куда мы едем, наши мужчины как обычно в партизан играют, так что нам с Юлькой опять придется играть в Штирлицев и угадывать их мысли. Чтож, не впервой. Ну а пока мы едем, среди каких то гаражей можно и путеводитель почитать и понять, куда нас на этот раз занесло, а главное узнать, сколько гостиниц в этом городе и определиться где сегодня мы будем ночевать.
Северодвинск – город областного подчинения, второй по величине в Архангельской области. Расположен в 35 километрах к западу от Архангельска, на берегу Белого моря. Строительство города началось в 1936 году, одновременно со строительством крупнейшего в стране судостроительного завода. В 1938 году посёлок Судострой Указом президиума Верховного Совета РСФСР преобразован в город Молотовск. 12 сентября 1957 года Молотовск переименован в Северодвинск. На территории современного города сохранились каменные строения Николо–Корельского монастыря, относящиеся к XVII веку. Впервые монастырь упомянут в Двинской летописи в 1419 году, служил важной военной крепостью Московского государства на Белом море. В 1553–1584 годах у его стен действовал первый торговый порт России. Позже монастырь использовался в качестве государевой тюрьмы для содержания имевших различные «прегрешения» узников. В частности, таких известных, как архиепископ Феодосии Яновский и митрополит Арсений Мацеевич. Надвратная проездная деревянная башня ныне несуществующих монастырских крепостных сооружений в 1932 году была перевезена архитектором П.Д. Барановским в музей–заповедник Коломенское в Москве.
Близ Северодвинска в селе Ненокса, история которого на¬считывает более 600 лет, находится памятник республиканского значения – уникальный деревянный храмовый ансамбль XVII века. В его состав входят Троицкая церковь (построена в 1724 году), Никольская церковь (1763 г.) и колокольня (1834 г.).
Большое культурное и историческое значение имеет памятник архитектуры VIII века – Церковь Алексея Человека Божия в урочище Куртяево.
Северодвинск – крупный промышленный и научно–технический центр Севера России. Ведущей отраслью экономики является строительство и ремонт подводных лодок и надводных кораблей и судов, а также строительство морских буровых платформ, металлообработка, утилизация атомных подлодок.
8 ноября 1992 года на базе оборонных предприятий Северодвинска Указом президента РФ создан Государственный Российский Центр атомного судостроения.
За 30 лет с начала строительства АПЛ северодвинскими корабелами сдано флоту около 130 атомных подводных лодок. В том числе: «Ленинский комсомол» – первая в СССР лодка с атомной энергетической установкой; «К–162» – самая быстрая в мире титановая АПЛ (достигшая скорости 83,4 км/час в подводном положении); самый большой в мире тяжелый подводный крейсер класса «Тайфун», занесенный в книгу рекордов Гиннеса; самая глубоководная АПЛ, установившая мировой рекорд погружения (1000 метров) не превзойденный до сих пор.
С Северодвинском связаны и имена многих выдающихся ученых страны: академиков С.П. Королёва, А.Л. Александрова, С.Н. Ковалева, В.П. Макеева, В.Н. Челомея, Н.А. Доллежаля.
Вот так вот, оказывается город покруче Архангельска будет, и гостиниц в нем побольше это особо радует, надеюсь рождество мы сегодня встретим как положено, в тепле с шампанским, которое мы с собой аж с Москвы везем, и хорошим ужином.
Ну, это я так немного отвлеклась, а мы все продолжаем ехать среди местных гаражей, и я теперь понимаю зачем. Оказывается подводные лодки нельзя увидеть со стороны, они стоят за огромными заборами, обтянутыми проволокой и охраняемые собаками. Но нам это не помеха, наш Командор умудрился взобраться на наш маздобус и от туда сфотографировать все подлодки, которые только попали в его объектив. И кстати именно с крыши маздобуса мы наконец-то смогли найти путь к морю.

Здравствуй море.
Ну, здравствуй, здравствуй. Ничего особенного, море как море, ну во льду, а почему белое не понятно, наверно именно из-за льда. Не знаю, мне не понравилось, наше южное лучше.
Вот так вот, посмотрели, погуляли и хватит, кушать то хочется. Нам сегодня потрясающе везет, и с обедом и с гостиницей, а главное мы заказали сауну и рождество с шампанским будем встречать именно там. Вот так вот.
Два часа ночи.
Замечательный сегодня день был, наверно самый лучший. Никто не ссорился, не ругался. Погуляли, попарились в баньке, а завтра в Москву, опять на работу, в суету нашего столичного города. Грустно, но от этого уже не убежишь, отдыхать всегда невозможно, надо иногда и работать. Ну единственное что я хочу сказать на последок так это то что надеюсь это не последняя наша поездка, возможно в следующий раз нас будет больше, потому что прочитав этот рассказик вы решите что вы тоже немного инопланетяне и присоединитесь к нам.

никогда не писала.не судите строго.если понравиться или кто то захочет присоедениться к нам...пишите...буду рада

22 марта 2007 года  10:18:12
Татьяна | btv82@mail.ru | Москва | Россия

* * *

– Голубчик, в вашем кафе можно заказать что-нибудь экзотическое?
– Могу предложить холодный язык дракона.
– Охренеть, как интересно! Несите!
Официант удалился за бархатную портьеру. Оттуда зазвенело железо.
– Официант! – позвал любитель экзотических блюд, заинтересовавшийся источником необычных звуков.
Из-за портьеры неуклюже, гремя железом, вышел рыцарь в латах и гулко произнес через забрало: – Чего изволите?
– Охренеть! – заклинило на этом выражении восторга посетителя кафе. – И куда ты, гарсон, в таком наряде собрался?
– За языком, сами заказывали, – невозмутимо ответил гарсон.
– И далеко тебе идти, или ехать? На коне, поди, скакать будешь за леса и горы?
– Нет, тут рядышком, в подсобке. Просто без доспехов сгоришь, как Буратино. Он ведь огнедышащий, дракон-то.
– Ты его убьешь и язык отрубишь?
– Не-а. Я его дразню. Он в ответ тоже язык показывает. В этот момент я и рублю с плеча, а потом быстро уношу ноги, потому что он страсть как не любит, когда ему язык отрубают.
– Садист ты, голубчик. А другого блюда нет, экзотического?
– Есть. Яйца дракона.
– Вот что, голубчик. Дай-ка ты мне чашечку кофе. И сними уже это железо, тяжело поди таскать на себе такую амуницию…

© Copyright: Павел Владимирович Шумилов, 2007
Свидетельство о публикации №2703220212

23 марта 2007 года  04:20:56
Лапоть | Москва | Россия

Николай Толстиков

Попенок
рассказ

Николай Толстиков

ПОПЕНОК

рассказ

Крестный ход почему-то задерживался, из церковных, окованных железом, врат все никак не выносили большие золоченые лепестки хоругвей, и на колокольне старичонка-звонарь в одной рубашке, надувавшейся на худом теле пузырем от ветра, продрог и озлобился вконец. Высунув в проем белесую головенку, потянул, как ищейка, ноздрями воздух, поперхнулся и вопросил, будто петух прокукарекал:
— Иду-ут?!
Старушки-богомолки, после тесноты и духоты в храме отпыхивающиеся на лавочках на погосте, привезшие их сюда на «жигуленках» и иномарках сыновья-зеваки ответили ему нестройным хором: «Не идут!».
Звонарь на верхотуре затих, но сиверко пробирал его до костей, через недолго старик опять возопил тоненьким надтреснутым голоском. Услышав снова разнокалиберное «нет», звонарь яростно взвизгнул:
— Когда же пойдут...
И припечатал словечко.
Народ внизу на мгновение от изумления охнул, замер. Старушонки часто закрестились, молодяжка криво заухмылялась.
На паперть, наконец, вывалили из храма, тяжело ступая, колыша хоругвями, церковные служки, заголосил хор, тут-то старик ударил в колокола. Один, побольше и видно расколотый, дребезжал, зато подголосок его заливался, словно бубенец. Звон был слышан разве что в пределах ограды: где ему — чтоб на всю округу окрест. «Язык» от главного колокола, который едва могли поворочать два здоровых мужика, валялся с тридцатых годов под стеной храма...
Крестный ход опоясывал церковь, священник кропил святою водой то стены, то народ, и о звонаре — охальнике все как-то забыли.
А он нащупал дощатую крышку люка, открыл ее и осторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку винтовой лестницы. Прежде чем захлопнуть за собою люк, подставил лицо заглянувшему в окно звонницы солнцу, похлупал красными ошпаренными веками.
Звонарь был слеп, но по лестнице спускался уверенно, изучив на ощупь не только каждый сучочек на ступеньках, а и щербинки-метки в стискивающих лестницу стенах.
Слепого звонаря прозвали дедом Ежкой, именовать же его на серьезный лад Иннокентием считали недостойным, да и языку иному лень было такое имечко произнести. Дед Ежка появился у церкви иконы Знамения Божией Матери в бесконечно сменяемой череде приблудных бродяг, побирался первое время на паперти и с особо щедрых подачек, как и другие убогие, гужевал напропалую в заросшем кустами овраге под церковным холмом, напивался до бесчувствия, бывал бит, но уж если и вцеплялся какому обидчику в горло, то давил до синевы, до хруста, насилу оттаскивали.
Нищие приходили и уходили, а Ежка прижился — обнаружилась у него способность управляться с колоколами. Взамен за службишку слепой много не требовал, довольствовался углом в сторожке да тем, что сердобольные прихожанки подадут.
Так прошло немало лет, и слепой звонарь стал необходимой принадлежностью храма. Откуда он да чей — выпытать у него не смогли, как ни старались. Трезвый он просто отмалчивался, а из пьяного, когда к нему решались залезть в душу, лезли потоком такие слова, что святых выноси.
У деда Ежки появился напарник — настоятель принял на работу нового дворника, известного в Городке «молодого» поэта Юрку Введенского.

Заходя в редакцию газеты, Юрка сожалел, что однажды неосторожно «раскололся» на семинаре местных дарований. На мероприятие приехали областные писатели и прежде чем усесться за банкетный стол решили обсудить творения пары-тройки человечков. Успели они бегло проглядеть Юркины опусы и предложили автору рассказать о себе.
И дернул черт Введенского «резать» за чистую монету:
— Вор я бывший, карманник. Четыре «ходки» имею...
Юрка неожиданно для себя увлекся, живописуя свою прежнюю житуху, да и не удивительно было — солидные седовласые «члены» внимали ему, по-вороньи распяля рты, с интересом разглядывая его — маленького, суетливого, в чем только душонка держится, мужичка за пятьдесят с плешивой, дергающейся в нервном тике головой и, как у мороженого окуня, глазами. Костюм в крупную клетку, позаимствованный на время у тороватого соседа, висел на Юрке мешком, брючины пришлось закатать, но все бы ладно: и треп, и внешний вид, кабы вошедший в раж Юрка не предложил кому-то поэкспериментировать с бумажником. Выну, дескать, не засекете!
Все с испугом залапали карманы, облегченно завздыхали потом, запосмеивались, и Юрку за банкетный стол не взяли.
С той поры при появлении Юрки в редакционном коридоре бабенки поспешно прятали сумочки, мужики на всякий пожарный пересчитывали наличность в карманах; и Юркины творения, со старанием переписанные им от руки ровным школьным почерком, вежливенько, холодно отклоняли, морщась:
«Поезд уходит в даль заревую,
Колеса мерно стучат.
Пассажиры запели песнь боевую,
Над крышей вороны кричат.»
— Че он приперся-то, тут у нас люди приличные ходют! — ворчала секретарша.
Введенского, в какой бы кабинет он с робостью не заглядывал, везде встречали молчаливые, ровно кол проглотившие сотрудники; привечала его только в репортерской клетушке с обшарпанными, прокуренными обоями на стенах и колченогим шкафом, наполненном порожними бутылками, молодяжка. Тут угощали куревом и, слушая какую-нибудь Юркину байку, понимающе кивали. Юрка оставлял свои произведения и не видел, уходя, как их тут же отправляли в «корзину» и смеялись: «Все прикольней с ним!»
Как-то Введенский заявил вполне здраво: «Буду в корнях своих копаться!», но доброе его намерение, как обычно, пропустили мимо ушей...

Юрка до поры верил в воровскую судьбу, хоть и играла она с ним, как кошка с мышкой.
После детдома, «ремеслухи», втыкая где-то на заводе, он влип за пьяную драку: коротышка, сухлец, чувствуя, что забивают его до «тюки», нащупал на полу железяку и всадил ее в здоровенного верзилу. Тот, слава Богу, оклемался в больнице, Юрка же, мотая срок, не любил вспоминать за что его получил, простым «бакланом» не желал прослыть.
У него иной «талант» в полный цвет вошел, за какой в детдоме крепко лупили да все равно его не выбили.
После лесоповала на «зоне» возвернувшемуся на волю Юрке вкалывать особо не захотелось. Но сытной жратвы, вина, баб властно требовал его отощавший изрядно организм. Введенского понесло мотаться по разным городам, благо вокзалы, базары, общественный транспорт существовали везде. Он наловчился «работать» мастерски: обчищал карманы у зевак, ловко разрезал отточенной монетой дамские сумочки и долго не попадался. Жаль вот добытые деньжонки мгновенно таяли. Когда особенно фартило, Юрка, приодевшись, пытался кутить, но быстро спускал все до последних порток, да и милиция уже висела на «хвосте» — унести бы ноги. Бывало, не успевал...
Между «отсидками» Юрке удавалось заводить женщин, но все попадались такие, какие его не дожидались.
В лагерях в большие авторитеты Введенский не выбился. В «шестерках» его не обижали, хоть и был он безответного и безобидного нрава.
В лесу, где зеки валили деревья, вдруг замирал возле поверженной в снег сосны, задирал к небу исхудалое, с ввалившимися щеками лицо и устремлял ввысь оторванный от всего взгляд вытаращенных полусумасшедших глаз. Юркины кровоточащие на морозе губы едва заметно двигались, что-то шепча. Порою Юрка падал на колени, прижимая сложенные руки к груди.
— Придуряется! — говорили, жестко усмехаясь, одни и норовили подопнуть его под бок.
— Молится! — прятали тоскливые глаза другие, что послабже, поизнуренней.
Случалось, Юрка лез к какой-нибудь забубенной головушке — угрюмому, зыркающему исподлобья «пахану», расспрашивая того вкрадчиво-участливо, пытаясь затронуть что-то потаенное, бережно хранимое в глубине души. И в ответ обычно получал зуботычину или в ухо, отлетал пришибленным кутенком, но самый лютый громила начинал потом тосковать, о чем-то задумываться.
За Юркой прочно закрепилось «погоняло» — Поп. Вот за это самое...
После последней «отсидки» Введенского потянуло неудержимо в Городок, на родину, туда, где пуп резан. Он как-то сумел худо-бедно обустроиться в общаге, не запил, не воровал, работал где придется и кем попало, даже стишата сочинять брался.
Видели часто его стоящим на службе в церкви.
Юрка молился, внутренне радуясь чудесному совпадению: если в самом деле так, то конец его безродности! В этом храме когда-то служили священники братья Введенские, расстрелянные перед войной. От младшего брата Аркадия осталась куча ребятишек, которых власть рассовала по разным детдомам. А вдруг... он один из них?! Юрка тем и тешился, верил и не верил.

Юрка с дедом Ежкой вроде б и подружились: один наверху звонит, другой внизу метет. Слепой однажды спросил у Юрки — чей да откуда, и тот вилять не стал, про былую житуху выложил без утайки.
Дед Ежка хмыкнул одобрительно: ночуй, если хочешь, за компанию в сторожке все веселей. И своровать надумаешь, так нечего. Введенский окинул взглядом горенку, и дед Ежка, видно, учуял это, затрясся в мелком смешке, хлупая ошпаренными веками: знал куда гость смотрит — в передний угол.
— Иконки-то ценные, старые. Про то хозяйка прежняя сказывала, помирая, а ей их попадья Введенская отдала. Родня-то хреновая, взять боялись... И ворье не добралось: сторожа по «кумполу», замки на дверях церкви выворотили, а ко мне заглянуть не додули. Вот ты, паря, можешь их стянуть али подменить. Я слепой, не увижу!
Юрка бы в другом месте вспылил, убежал, хлопнув дверью — кому любо, когда старым в глаза тычут. Но он сидел, уставясь на темные, в блестящих окладах, лики. Опять Введенских помянули...
И старик почувствовал, что болтает лишку, словно зрячий, безошибочно нашел и прижал к столешнице Юркину руку.
— Не обижайся, паря, шуткую я. Голос твой мне вроде знаком, часом не встречались где?
Юрка недоуменно пожал плечами, и слепой опять будто увидел это:
— Ну-ну! Я че вспомнил-то... Перед самой войной я в команде исполнителей приговоров служил. Насмотрелся, как смертный час человек встречает. По-всякому... Попало нам в «расход» расписать двоих братьев-попов. Повел я своего в подвал, поставил к стенке. Бац из нагана! А он стоит, не валится. Я еще — бац, бац! Что такое, поджилки затряслись — все семь пуль в него влепил, а он стоит! Оборачивается ко мне — поп-то здоровый дядька, молодой,— и говорит: «Видишь, служивый, Господь меня хранит, отводит, час мой, чаю не пробил.» Я таращусь на него, как дурак, и из нагана только пустой щелкоток слышен. Поп-то на меня надвигается, пальцы вознял: благословляю тебя, палача моего! Я уж, себя не помня, выбежал за дверь: знаю, что там караульный стоит. Винтарь у него из рук вырвал, хлоп в попа — наповал! А прихожу в караулку — там хиханьки да хахоньки! Чего удумали сволочи — в барабан нагана мне холостых патронов напихали. Всем смешно, а я чаял — все, карачун схватит! — дед Ежка затренькал неприятным трескучим смешком и потрогал пальцами свои изуродованные веки. — Меня Бог по-другому наказал... И кабы не это, лежать бы мне давно в земле сырой. Исполнителей наших всех в «расход» тоже пустили, следом за ими же убиенными. А я вот, хоть и худо, да живу: ни тех, ни других до того свету встретить не боюсь. Никого не осталось, лежат — полеживают... У тебя, паря, голос с тем попом схож, че я вспомнил-то,— закончил неожиданно Ежка и зашаборошил пальцами по столешнице, нащупывая стакашек с водкой. — Налил мне? Давай помянем загубленных человечков!
Юрка слушал, раскрывши рот: как прожил жизнь дед Ежка, он прежде стеснялся поинтересоваться, теперь же все всколыхнулось, закипело в нем.
— А-а! — он дико, по-звериному, взвыл, наверное, так, когда подростком еще на заводе всаживал прут арматуры в добивавшего его громилу. — Никого не осталось? А я? Сын того попа! Думаешь, не достану тебя ?!
Юрка, сжимая кулаки, привстал со стула, но дед Ежка, прикрывавший руками голову, вдруг медленно, боком, повалился на пол и, дернувшись, затих.
«Неужто пришиб падлу? — Введенский в недоумении поглядел на свой кулачок. — Не дотянулся вроде б, не успел. А ведь убил... »
Юрка засуетился, бросился перед ликами на колени, торопливо крестясь. И опять сработала в нем потаенная пружина — вовек ей не заржаветь. Он, нашарив в углу горенки мешок, принялся запихивать в него иконы.
— Мои... Имею право! Мое наследство! — бормотал он и, уложив иконы все до одной, закинул мешок на плечо и уже на пороге споткнулся и растянулся во весь мах.
Из незавязанного мешка выскользнула икона Богородицы, копия храмовой. Юрка, глядя на лик ее, тонко-тонко заскулил, до боли прижимая затылок к острому углу дверного косяка. Если б он умел плакать...

Николай Толстиков

ПОПЕНОК

рассказ

Крестный ход почему-то задерживался, из церковных, окованных железом, врат все никак не выносили большие золоченые лепестки хоругвей, и на колокольне старичонка-звонарь в одной рубашке, надувавшейся на худом теле пузырем от ветра, продрог и озлобился вконец. Высунув в проем белесую головенку, потянул, как ищейка, ноздрями воздух, поперхнулся и вопросил, будто петух прокукарекал:
— Иду-ут?!
Старушки-богомолки, после тесноты и духоты в храме отпыхивающиеся на лавочках на погосте, привезшие их сюда на «жигуленках» и иномарках сыновья-зеваки ответили ему нестройным хором: «Не идут!».
Звонарь на верхотуре затих, но сиверко пробирал его до костей, через недолго старик опять возопил тоненьким надтреснутым голоском. Услышав снова разнокалиберное «нет», звонарь яростно взвизгнул:
— Когда же пойдут...
И припечатал словечко.
Народ внизу на мгновение от изумления охнул, замер. Старушонки часто закрестились, молодяжка криво заухмылялась.
На паперть, наконец, вывалили из храма, тяжело ступая, колыша хоругвями, церковные служки, заголосил хор, тут-то старик ударил в колокола. Один, побольше и видно расколотый, дребезжал, зато подголосок его заливался, словно бубенец. Звон был слышан разве что в пределах ограды: где ему — чтоб на всю округу окрест. «Язык» от главного колокола, который едва могли поворочать два здоровых мужика, валялся с тридцатых годов под стеной храма...
Крестный ход опоясывал церковь, священник кропил святою водой то стены, то народ, и о звонаре — охальнике все как-то забыли.
А он нащупал дощатую крышку люка, открыл ее и осторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку винтовой лестницы. Прежде чем захлопнуть за собою люк, подставил лицо заглянувшему в окно звонницы солнцу, похлупал красными ошпаренными веками.
Звонарь был слеп, но по лестнице спускался уверенно, изучив на ощупь не только каждый сучочек на ступеньках, а и щербинки-метки в стискивающих лестницу стенах.
Слепого звонаря прозвали дедом Ежкой, именовать же его на серьезный лад Иннокентием считали недостойным, да и языку иному лень было такое имечко произнести. Дед Ежка появился у церкви иконы Знамения Божией Матери в бесконечно сменяемой череде приблудных бродяг, побирался первое время на паперти и с особо щедрых подачек, как и другие убогие, гужевал напропалую в заросшем кустами овраге под церковным холмом, напивался до бесчувствия, бывал бит, но уж если и вцеплялся какому обидчику в горло, то давил до синевы, до хруста, насилу оттаскивали.
Нищие приходили и уходили, а Ежка прижился — обнаружилась у него способность управляться с колоколами. Взамен за службишку слепой много не требовал, довольствовался углом в сторожке да тем, что сердобольные прихожанки подадут.
Так прошло немало лет, и слепой звонарь стал необходимой принадлежностью храма. Откуда он да чей — выпытать у него не смогли, как ни старались. Трезвый он просто отмалчивался, а из пьяного, когда к нему решались залезть в душу, лезли потоком такие слова, что святых выноси.
У деда Ежки появился напарник — настоятель принял на работу нового дворника, известного в Городке «молодого» поэта Юрку Введенского.

Заходя в редакцию газеты, Юрка сожалел, что однажды неосторожно «раскололся» на семинаре местных дарований. На мероприятие приехали областные писатели и прежде чем усесться за банкетный стол решили обсудить творения пары-тройки человечков. Успели они бегло проглядеть Юркины опусы и предложили автору рассказать о себе.
И дернул черт Введенского «резать» за чистую монету:
— Вор я бывший, карманник. Четыре «ходки» имею...
Юрка неожиданно для себя увлекся, живописуя свою прежнюю житуху, да и не удивительно было — солидные седовласые «члены» внимали ему, по-вороньи распяля рты, с интересом разглядывая его — маленького, суетливого, в чем только душонка держится, мужичка за пятьдесят с плешивой, дергающейся в нервном тике головой и, как у мороженого окуня, глазами. Костюм в крупную клетку, позаимствованный на время у тороватого соседа, висел на Юрке мешком, брючины пришлось закатать, но все бы ладно: и треп, и внешний вид, кабы вошедший в раж Юрка не предложил кому-то поэкспериментировать с бумажником. Выну, дескать, не засекете!
Все с испугом залапали карманы, облегченно завздыхали потом, запосмеивались, и Юрку за банкетный стол не взяли.
С той поры при появлении Юрки в редакционном коридоре бабенки поспешно прятали сумочки, мужики на всякий пожарный пересчитывали наличность в карманах; и Юркины творения, со старанием переписанные им от руки ровным школьным почерком, вежливенько, холодно отклоняли, морщась:
«Поезд уходит в даль заревую,
Колеса мерно стучат.
Пассажиры запели песнь боевую,
Над крышей вороны кричат.»
— Че он приперся-то, тут у нас люди приличные ходют! — ворчала секретарша.
Введенского, в какой бы кабинет он с робостью не заглядывал, везде встречали молчаливые, ровно кол проглотившие сотрудники; привечала его только в репортерской клетушке с обшарпанными, прокуренными обоями на стенах и колченогим шкафом, наполненном порожними бутылками, молодяжка. Тут угощали куревом и, слушая какую-нибудь Юркину байку, понимающе кивали. Юрка оставлял свои произведения и не видел, уходя, как их тут же отправляли в «корзину» и смеялись: «Все прикольней с ним!»
Как-то Введенский заявил вполне здраво: «Буду в корнях своих копаться!», но доброе его намерение, как обычно, пропустили мимо ушей...

Юрка до поры верил в воровскую судьбу, хоть и играла она с ним, как кошка с мышкой.
После детдома, «ремеслухи», втыкая где-то на заводе, он влип за пьяную драку: коротышка, сухлец, чувствуя, что забивают его до «тюки», нащупал на полу железяку и всадил ее в здоровенного верзилу. Тот, слава Богу, оклемался в больнице, Юрка же, мотая срок, не любил вспоминать за что его получил, простым «бакланом» не желал прослыть.
У него иной «талант» в полный цвет вошел, за какой в детдоме крепко лупили да все равно его не выбили.
После лесоповала на «зоне» возвернувшемуся на волю Юрке вкалывать особо не захотелось. Но сытной жратвы, вина, баб властно требовал его отощавший изрядно организм. Введенского понесло мотаться по разным городам, благо вокзалы, базары, общественный транспорт существовали везде. Он наловчился «работать» мастерски: обчищал карманы у зевак, ловко разрезал отточенной монетой дамские сумочки и долго не попадался. Жаль вот добытые деньжонки мгновенно таяли. Когда особенно фартило, Юрка, приодевшись, пытался кутить, но быстро спускал все до последних порток, да и милиция уже висела на «хвосте» — унести бы ноги. Бывало, не успевал...
Между «отсидками» Юрке удавалось заводить женщин, но все попадались такие, какие его не дожидались.
В лагерях в большие авторитеты Введенский не выбился. В «шестерках» его не обижали, хоть и был он безответного и безобидного нрава.
В лесу, где зеки валили деревья, вдруг замирал возле поверженной в снег сосны, задирал к небу исхудалое, с ввалившимися щеками лицо и устремлял ввысь оторванный от всего взгляд вытаращенных полусумасшедших глаз. Юркины кровоточащие на морозе губы едва заметно двигались, что-то шепча. Порою Юрка падал на колени, прижимая сложенные руки к груди.
— Придуряется! — говорили, жестко усмехаясь, одни и норовили подопнуть его под бок.
— Молится! — прятали тоскливые глаза другие, что послабже, поизнуренней.
Случалось, Юрка лез к какой-нибудь забубенной головушке — угрюмому, зыркающему исподлобья «пахану», расспрашивая того вкрадчиво-участливо, пытаясь затронуть что-то потаенное, бережно хранимое в глубине души. И в ответ обычно получал зуботычину или в ухо, отлетал пришибленным кутенком, но самый лютый громила начинал потом тосковать, о чем-то задумываться.
За Юркой прочно закрепилось «погоняло» — Поп. Вот за это самое...
После последней «отсидки» Введенского потянуло неудержимо в Городок, на родину, туда, где пуп резан. Он как-то сумел худо-бедно обустроиться в общаге, не запил, не воровал, работал где придется и кем попало, даже стишата сочинять брался.
Видели часто его стоящим на службе в церкви.
Юрка молился, внутренне радуясь чудесному совпадению: если в самом деле так, то конец его безродности! В этом храме когда-то служили священники братья Введенские, расстрелянные перед войной. От младшего брата Аркадия осталась куча ребятишек, которых власть рассовала по разным детдомам. А вдруг... он один из них?! Юрка тем и тешился, верил и не верил.

Юрка с дедом Ежкой вроде б и подружились: один наверху звонит, другой внизу метет. Слепой однажды спросил у Юрки — чей да откуда, и тот вилять не стал, про былую житуху выложил без утайки.
Дед Ежка хмыкнул одобрительно: ночуй, если хочешь, за компанию в сторожке все веселей. И своровать надумаешь, так нечего. Введенский окинул взглядом горенку, и дед Ежка, видно, учуял это, затрясся в мелком смешке, хлупая ошпаренными веками: знал куда гость смотрит — в передний угол.
— Иконки-то ценные, старые. Про то хозяйка прежняя сказывала, помирая, а ей их попадья Введенская отдала. Родня-то хреновая, взять боялись... И ворье не добралось: сторожа по «кумполу», замки на дверях церкви выворотили, а ко мне заглянуть не додули. Вот ты, паря, можешь их стянуть али подменить. Я слепой, не увижу!
Юрка бы в другом месте вспылил, убежал, хлопнув дверью — кому любо, когда старым в глаза тычут. Но он сидел, уставясь на темные, в блестящих окладах, лики. Опять Введенских помянули...
И старик почувствовал, что болтает лишку, словно зрячий, безошибочно нашел и прижал к столешнице Юркину руку.
— Не обижайся, паря, шуткую я. Голос твой мне вроде знаком, часом не встречались где?
Юрка недоуменно пожал плечами, и слепой опять будто увидел это:
— Ну-ну! Я че вспомнил-то... Перед самой войной я в команде исполнителей приговоров служил. Насмотрелся, как смертный час человек встречает. По-всякому... Попало нам в «расход» расписать двоих братьев-попов. Повел я своего в подвал, поставил к стенке. Бац из нагана! А он стоит, не валится. Я еще — бац, бац! Что такое, поджилки затряслись — все семь пуль в него влепил, а он стоит! Оборачивается ко мне — поп-то здоровый дядька, молодой,— и говорит: «Видишь, служивый, Господь меня хранит, отводит, час мой, чаю не пробил.» Я таращусь на него, как дурак, и из нагана только пустой щелкоток слышен. Поп-то на меня надвигается, пальцы вознял: благословляю тебя, палача моего! Я уж, себя не помня, выбежал за дверь: знаю, что там караульный стоит. Винтарь у него из рук вырвал, хлоп в попа — наповал! А прихожу в караулку — там хиханьки да хахоньки! Чего удумали сволочи — в барабан нагана мне холостых патронов напихали. Всем смешно, а я чаял — все, карачун схватит! — дед Ежка затренькал неприятным трескучим смешком и потрогал пальцами свои изуродованные веки. — Меня Бог по-другому наказал... И кабы не это, лежать бы мне давно в земле сырой. Исполнителей наших всех в «расход» тоже пустили, следом за ими же убиенными. А я вот, хоть и худо, да живу: ни тех, ни других до того свету встретить не боюсь. Никого не осталось, лежат — полеживают... У тебя, паря, голос с тем попом схож, че я вспомнил-то,— закончил неожиданно Ежка и зашаборошил пальцами по столешнице, нащупывая стакашек с водкой. — Налил мне? Давай помянем загубленных человечков!
Юрка слушал, раскрывши рот: как прожил жизнь дед Ежка, он прежде стеснялся поинтересоваться, теперь же все всколыхнулось, закипело в нем.
— А-а! — он дико, по-звериному, взвыл, наверное, так, когда подростком еще на заводе всаживал прут арматуры в добивавшего его громилу. — Никого не осталось? А я? Сын того попа! Думаешь, не достану тебя ?!
Юрка, сжимая кулаки, привстал со стула, но дед Ежка, прикрывавший руками голову, вдруг медленно, боком, повалился на пол и, дернувшись, затих.
«Неужто пришиб падлу? — Введенский в недоумении поглядел на свой кулачок. — Не дотянулся вроде б, не успел. А ведь убил... »
Юрка засуетился, бросился перед ликами на колени, торопливо крестясь. И опять сработала в нем потаенная пружина — вовек ей не заржаветь. Он, нашарив в углу горенки мешок, принялся запихивать в него иконы.
— Мои... Имею право! Мое наследство! — бормотал он и, уложив иконы все до одной, закинул мешок на плечо и уже на пороге споткнулся и растянулся во весь мах.
Из незавязанного мешка выскользнула икона Богородицы, копия храмовой. Юрка, глядя на лик ее, тонко-тонко заскулил, до боли прижимая затылок к острому углу дверного косяка. Если б он умел плакать...

подумай: не зря ли прожигаешь Богом данную жизнь

23 марта 2007 года  09:58:06
Николай Толстиков | 9052989592@mail.ru | Вологда | Россия

Николай Толстиков

Лазарева суббота
повесть

Николай Толстиков

ЛАЗАРЕВА СУББОТА

повесть

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Звон плыл тихий, нежный, бархатистый. Будто там на другом, высоком, берегу реки в глубине векового соснового бора таилась звонница, и игумен Григорий, в изнеможении распростершийся на ворохе опавших жухлых листьев, попытался приподняться, надеясь разглядеть поверх сосен ее увенчанный крестом шатер.
То ли сон, то ли явь...
Рядом зашевелился, зашуршал листьями назвавшийся поповским беспризорным сыном молодец Алексий. Корячась поначалу на четвереньках, он потряс лобастой с прямыми, как солома, желтыми волосами башкой, крякнув, вскочил на ноги и, заметив протянутую су### узкую длань игумена, помог ему встать.
— Слышь, Алекса, звонят!
— Откуда ж! — отозвался парень. — В ушах ежели, с устатку...
Глаза Григория еще больше запали в глазницы, лицо с редкой седою бородкой осунулось, потемнело. Последние дни почти непрерывного хода тяжело давались игумену, доканывали его. Еще седмицу назад, когда Алекса подкрадывался к его костру, взирая настороженно на согбенную над пляшущими языками огня фигуру, игумен выглядел куда бодрей. На наступившего ненароком на трескучую хворостину парня, которому ничего не оставалось делать как выйти из укрытия или же задать деру, глянул остро черными угольями глаз. не было в них боязни.
Алекса, пригревшись возле костра тем утром, так и не отставал больше от монаха, стараясь услужить, изодрал в кровь руки и лицо, одежонку в лохмотья, пробивая бреши в густом чапарыжнике, где и звериные-то тропы кончались. А спросить — куда и за чем шел — побаивался.
Весна запоздалая, в лесу полно воды, по низинам снег не истаял, а тут еще зазимок шалый хватил, забросал крупными снежными хлопьями.
Всю ночь жались к потухающему костру странники, под утро едва не застыли, только и спаслись, сидя спина к спине.
Парень уж подумывал удрать, тем более сухари в котомке инока кончались, и остаточек этот с собою прихватить....
На речном берегу познабливало свежим ветерком, после ивняковых и черемуховых зарослей, вымотавших из путников последние силешки, дышалось легче, привольнее.
Алекса вдруг отпрянул в сторону, с воплем бросился к бочагу, заскакал около, сдергивая с себя рубаху.
Глаза слепило от колышущейся в прозрачной воде серебристой рыбьей чешуи.
— Не допустил Господь до греха! — бормотал парень, излаживая из рубахи подобие большого сака. Прошло немного времени, и первая рыбина, выброшенная на берег, забилась, затрепетала.
Игумен стоял по-прежнему неподвижно на берегу, прикрыв глаза. Не обо всем еще сказал он парню... Когда слышал тот чудный звон, почти осязаемо разлитый в воздухе, увидел женщину на той стороне, стоящую у крайней к воде сосны, светлу ликом, так что взглянуть на нее было невмочь, как бы ни хотелось. В первый миг показалась она Григорию похожей на матушку. сердце радостно ворохнулось и забилось, тихий ее голос почудился родным, ласковым.: « На сем месте храм поставишь во имя мое... чтобы молиться за всех... »
« Пресвятая Богородица!» — осенило игумена. Пораженный видением, он пал на колени и долго, истово молился...
Алекса меж тем, раздув теплину, дожидался угольков, приноровляясь жарить вздетые на прутья куски рыбы.
— Останемся тут. — Григорий тяжко поднялся с колен и подошел к костру. — На том берегу келью попервости ладить зачнем.
Обрадованный Алекса после сытного обеда не поленился разыскать на реке брод и, когда переправились, на том месте, где явилась игумену Пречистая Дева, обнаружился темной породы плоский огромный валун.
Из него-то, отколупывая резцом мало-помалу — и капля камень точит — принялся Григорий тесать крест.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НАШЕ ВРЕМЯ

Чью-то лодку, запрятанную в кустах ивняка у самой воды, первой заприметила Любка.
— Пацаны! — приказывая, небрежно кивнула она головой с коротко стриженным ежиком в сторону находки.
Пацаны, лет под восемнадцать, Валька с Сережкой — они и черта рогатого своротят — с ревом лихо поломились напрямки через кусты, и не успела Любка — ростиком метр с кепкой, сухонькая, конопатенькая, в дешевом джинсовом костюмчике, сущий паренек пареньком — и сигаретку досмолить, как плоскодонка ткнулась носом в берег возле ее ног.
Любка, выплюнув окурок и цыркнув слюною сквозь обкуренные до черноты зубы, сунула бережно одному из парней сумку с бутылками дешевой «мазуты», легко впрыгнула в лодку.
И она и парни уставились выжидающе на новую знакомую Катю. Та, едва добрели сюда, устало повалилась на берег и полулежала теперь на траве, заголив полные загорелые ноги и завесив красивое, с подпухшими подглазьями лицо спутанными прядями крашеных волос.
— Слабо, краля! — хохотнула Любка.
Катя, вздохнув, поднялась с земли. Гулять так гулять!
Парни, робко поддерживая ее горячее, обтянутое тоненькой тканью сарафана тело, помогли ей забраться в лодку, примоститься на носу.
Сережка оттолкнулся от берега веслом, и на середине речки просевшую почти до краев в воду посудину подхватило бойкое течение.
— Мы куда хоть? — спросила Катя у Вальки..
Он пожал плечами, покосился на воротившую в сторону веснушчатый носик Любку:«- Поди и сама командирша не знает!»
Любка, видать, вовсю желала от новой знакомой отделаться. Уж на лодчонке-то, гадала, эта бабенция не поплывет, струсит. И чего в ней пацаны хорошего нашли! Сразу видно птичку по полету и вдобавок — старуха под тридцать. Но как на нее Валька пялится! И Сережке, того гляди, ворона в рот залетит!
Дернуло же сегодня завалиться за стаканом к Томке!..
У нее, матери — одноночки, в квартирке обычный бардачок. Сама же хозяйка куда-то усвистала, позабыв даже дверь запереть. Друзей-приятелей это обстоятельство ничуть не смутило, благо на столе, заваленном грязной посудой и объедками, обнаружилось все необходимое.
Успели уж захмелеть слегка, задымили в три трубы — Любка угощала «Нищим в горах», то бишь «Памиром», когда вздумалось Вальке заглянуть в комнатку — боковушку. Заглянул малый и пропал. И Серега — следом.
Любка сама полюбопытствовала...
На кровати разметалась спящая полуголая молодая женщина, парни тормошили ее, пытаясь разбудить. Дама бурчала что-то спросонок, наконец, открыла глаза и, воздев руки, обхватила за шею склонившегося над нею Вальку, притянула его к себе и сочно поцеловала прямо в губы.
— Иди к Катюше... Сладкий какой! Кто ты! — растомленно прошептала она.
Сережку в угол комнаты словно пружиной отбросило — как бы его, дикаренка, тоже не расцеловали чего доброго.
Валька в женских объятиях всякое чувство потерял, оцепенел. Любка, презрительно фыркнув, вышла из комнатки, но по сердчишку ее неприятно прокарябало, будто острым камушком прошаркнуло.
Расстрепанная, в накинутой кое-как на голые плечи кофточке, постанывая и потирая виски, дама выбралась на свет божий и — тут же пацаны к ней каждый со своим стаканом кинулись спасать.
— Опохмелься, Катюша!
Катюше за столом вскоре стало жарко, невмоготу, запросилась она на волю. В погожий летний денек, хотя и близко к вечеру — знойно, в тень бы поскорее сунуться.
Поплелись на речку...
Городок на холме давно остался позади, пропал из виду, река петляла между заросшими непролазным ольховником и ивняком берегами, то сужаясь так, что над головами путешественников едва не смыкались ветками кусты, то растекаясь в широкое светлое плесо. Течение легко тащило лодку, Валька сменив Сережку на корме, лишь лениво пошевеливал веслом, пяля на Катьку ошалелые глаза. Тихоня — Серега и то подлез к ней с колодой картишек, пытаясь показать фокус-покус.
Катька рада-радешенька! Задрала подол, выставила округлые свои коленки и — присушила, зараза, ребят!
Любка с досады едва губы зубами не измочалила. Да что б они, два тюфяка, без нее делали! Сидели бы сиднями по домам, не смея вечером высунуть на улицу нос или б комарье по рыбалкам кормили...
Это она, Любка, научила их и винишко попивать, а когда парни покорно канули за своей наперсницей в полуночное шлянье по Городку, и девок по общагам тискать. Ведь Любку — кто ее не знает — от заправского парнишки не отличит, вся ухваточка мальчишечья. Она и сама не помнит, когда последний раз платье надевала. Почему так — Любке и не ответить. У них в семье детки шли, как грибы после дождя и все одни девчонки. Старшая Любка, с младых ногтей порученная попечению частенько пьяненького папы, исправно переняла все мужские привычки и пристрастия. Девчушки теперь с насмешками ее сторонились, и парни в свою компанию не брали, не ведая с какого боку к ней подходить.
Любка затосковала было, но тут-то и подросли два двоюродника брата-акробата Валька и Серега. Любку с обоюдного согласия переименовали в Джона — загадочно и непонятно — и стала она за атамана, отчаянную головушку.
Джон вовлекала ребят в такие круговерти приключений, что они про себя забыли — одна бесшабашная подруга была на уме, жди — дожидайся что завтра вытворит. Любка распивала с ними бутылочку-другую — человек состоятельный, рейки все ж на пилораме собственноручно грузила — и дальнейшее само катилось — ехало. То набег на чужой огород, то с драпаньем после, а то просто попойка до упаду.
В зимнюю пору, когда мороз не дозволял долго шляться по улице, Любка нашла пристанище в женском общежитии ПТУ, где учились на счетоводов молодые инвалиды. По вполне понятным причинам сии обитатели не толклись в городковском клубе или в прочих людных местах, остерегаясь насмешек местных дураков, и Любке не приходилось бояться, что недоброжелатели выдадут ее истинный пол. Джон так втерлась в роль кавалера-залеточки, что свои парни чуть не запамятовали настоящее ее имечко, а уж девчонки в общежитии были готовы начать ухажера дележ. Но Любка обстоятельно выбрала себе сударушку и, уединяясь в темных уголках, тискала ее и лобызала на тайную потеху себе и братанам. А потом как-то попривязалась к инвалидочке, жалея ее, иногда начинала чувствовать себя неловко и пакостно. Но однажды была разоблачена и с позором вышвырнута разъяренными инвалидками и общежития...
Из узкого, стиснутого берегами, речного русла течение вытолкнуло лодку опять на чистый широкий плес, и впереди на высоком зеленом взгорке замаячили, забелели развалины церквей, пестрея багряно проломами в стенах.
— Монастырь! — Сережка завозился с веслом, пытаясь пристать к плотику у берега. — Мы тут с батей сколь рыбы перетаскали! И куда дальше плыть...
По берегу вилась еле заметная в траве тропка. От деревни у погоста уцелела тройка домов, да и те кособочились под провалившимися крышами, пугающе зияли пустой чернотой оконных глазниц. Тропинка, попетляв по улочке, заросшей бурьяном, уткнулась в загороду, обнесенную толстыми отесанными жердинами. Маленький ухоженный домишко в ней приветливо поблескивал окошечками в резных наличниках. Рядом, на лужайке, лепилось с пяток пчелиных ульев .
— Гад тут один живет! — кивнул Серега в сторону дома. -Буржуй недорезанный! То ли граф, то ли беляк...
— Хрен с ним! Сядем тут! — опустила сумку Любка.
Предстояло управиться с целой батареей «мазуты», мутной, с радужными разводьями, закупленной на бренные останки Любкиного аванса. Вдобавок пить пришлось из одного стакашка.
Гуляки не заметили, как стемнело. С реки потянуло холодом, в мокрой траве нестерпимо заныли ноги. Винишко тяжело, дурью, ударило в головы, замутило, завертело в утробах, и все собутыльники, подрагивая, с отрешенными взорами, стали жаться спина к спине на более — менее сухом от росы бугорке. Набрать возле заброшенных домов хламу и запалить теплинку всем было невмочь, лень.
Один тихоня Сережка, дотянув из бутылки остаток вместе с мерзкими ошметками на дне, раздухарился — уж больно не давал ему покоя незнакомый остальным обитатель домика за изгородью.
— Он, сволочь, нас с батей под штраф подвел, рыбинспектор — доброволец, тоже мне! Не одну сеть, падла, изничтожил! — Серега, не в состоянии перебороть праведный гнев, засипел, завсхлипывал, еще б чуток и слезу пустил.
— Так вы б ему рога поотшибали! — откликнулась зло Любка, наблюдая за Валькиной рукой, воровато подлезающей Катюхе под платье. — Слабо, дак не вякайте!
— Нам? Слабо ?! — вскинулся Сережка и, поднявшись кое-как, болтаясь из стороны в сторону, поправился к дому. — Эй, ты там! Трухлявый пенек! Выходи!
Серега наклонился, нашарил в траве камешек. Рассыпалось со звоном в окне стекло, все насторожились.
— Дома никого нет! Голик! — обрадовано крикнул Серега.
Голичок, приставленный к двери, он отопнул и, вжав голову в плечи, нырнул в темноту сеней.
— Поглядим, как гад живет!
Внутри дома прогрохотало — Серегу, видать, стреножила какая ни есть мебелишка. Через секунду тяжелый деревянный стул-самоделка, вынеся начисто раму, вылетел из окна на улицу. Следом — в полом проеме показалась озверелая Серегина рожа. Раскрутив перед собой вертолетиком лампадку на цепочке и отпустив ее, парень торжествующе взорал и опять унырнул в темное нутро избы, производя там ужасающий грохот.
Любка и Валька подскочили., как по команде, и понеслись на Серегины вскрики, начисто забыв про спутницу.
Кровь буянила, толклась в голове, кулаки зудели и чесались. Так, бывало, друганы сбегались потрясти в подворотне возле инвалидской общаги припозднившегося гуляку-студента, который после пары тумаков был готов отдать что угодно.
Серега, ухая, кромсал топором обеденный старинный стол, громоздившийся под образами в переднем углу избы. Любка с порога нацелилась на поблескивающий стеклянными дверцами посудный шкаф, звезданула его что есть силы подвернувшимся под руку табуретом и восторженно завизжала под звон осколков.
Вскоре в домике из вещей не осталось ничего целого, все было разбито, растоптано, исковеркано.
Любка сняла с божницы иконы и, деловито запихав их в сумку, вынесла на крыльцо.
— Идиоты, попадетесь на них, попухнете! — покачала головой, стоя у изгороди, Катя. — И счастья не будет.
Джон сердито зыркнула на нее, но иконы высыпала обратно за порог.
Опять стало скучно. Стемнело, вино допили, озябли. Лишь Серега никак не мог угомониться, бродил по задворкам.
— Пацаны! — радостный, выкурнул он из потемок. — Там банька натоплена и вода еще горячущая! Пошли греться!
К бане рванули напрямик через огородишко, но у двери, откуда несло ядреным запашком березового веника, затоптались.
Катька вдруг звонко, озорно рассмеялась и, оглядев малость подрастерявшуюся компанию, сдернула через голову сарафан. На приступке напротив двери она рассталась со всей остальной одежкой и, призывно махнув рукой обалдевшим ребятам, исчезла в жаром пыхнувшей, черной утробе бани.
— Да идите же сюда, вахлаки! Веничком попарьте, страсть люблю!
Валька и Серега, озираясь друг на друга, путаясь в штанинах, кое-как разделись и, прикрываясь ладошками, как на медкомиссии в военкомате, нерешительно пролезли в баню.
Катьку в кромешной тьме было не видно, ребята скорее угадали, где она есть. Пробрякала крышкой котла, зачерпывая воду, шваркнула ковшик на еще не остывшую каменку.
Пар заурчал, жгучей волной ударил по банщикам. Они тут же все трое, пригибаясь, сбились в исходящую потом кучу.
— На-ко, постегай! — Катька сунула в руки Вальке веник.
Парень молотил им от всей души то ли по Катькиной, то ли по Сережкиной спине — не разобрать, но, когда стало казаться, что грудь вот-вот разорвется от нестерпимого жара, как спасение, раздался около уха Катькин голос:
— В реку бы, мальчики! Айда!
Любку, скукожившуюся в своем джинсовом костюмчике на приступке у банной двери и клацающую от холода зубами, парильщики едва не пришибли дверным полотном. Поднявшись с земли, она долго еще посылала вслед удалявшимся в сторону реки трем белым фигурам, отчетливо видимым при свете выкатившегося из-за облака месяца, смачные матюги, потом, заслышав бульканье на речном плесе, истошный Катькин визг и довольный гогот парней, отвернулась и уткнулась лбом в стену, жалобно и беспомощно захныкав, как обиженный ребенок.
А вопли, визг, хохот разносились по ночной реке, дробились, рассыпались отголосками в мрачных монастырских развалинах. И на все пялились угрюмо пустые черные глазницы разоренного дома.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Камень трудно поддавался зубилу, сыпал искрами, отлетевший далеко мелкий осколок рассек игумену бровь, чудом в глаз не угодив. Григорий, оставив свою работу — явно уже наметившийся остов креста, приложил к ранке тряпицу, пытаясь унять кровь.
Дело все же с молитвою и божьим упованием да двигалось. Между молитвами было время и поразмыслить о житье-бытье, вспомнить молодость...

Младенец тогда княжеский едва не захлебнулся в купели: у крестившего его Григория в груди захолонуло.
Родившийся прежде времени княжич и так чуть дышал, сморщенное его личико было не розовым, а иссиня- бледным, и, хлебнув воды, он вовсе посинел. Его б крестить в жарко натопленной домовой церкви, а не под высокими холодными сводами главного городского собора. Но пожелал так отец — князь Галичский и Звенигородский Юрий, младший сын Димитрия Донского. Стоял рядом с Григорием, по-медвежьи грузный, через все лицо — нитка старого шрама, лохматая борода в разлапинах ранней проседи. Глядел он сурово, исподлобья.
Велика честь крестить княжого сына, входить в покои без доклада, любому твоему слову князь внимает! Такой чести батюшка покойный не ведал, хотя и боярином верным был...
Эх, велика честь, велика!..
Взгляд Юрия из торжественно-безучастного стал тревожным, косматые брови вовсе насупились.
Слава Богу, младенец закхекал, задышал, сердчишко в его тельце затеплилось, заколотилось отчаянно, и Григорий торопливо сунул крестника в теплые сухие полотна в руках княгини и мамок.
Ладонка — дощечка с закапанными воском волосиками младенца было закрутилась на месте, пущенная в купель, но не утонула, поплыла.
Княжича нарекли Димитрием.
« Вот шемякнул-то его игумен, еле не захлебался... » — ехидно подначил кто-то из соборных служек.
С младых лет и закрепилось за ним прозвище — Шемяка.
На княжом пиру Григорий не задержался, чуть пригубил из кубка меда, благословил вставшего поспешно вслед за ним князя и сел в монастырский возок. Лошадь, подгоняемая послушником, миновав городские ворота, проворно потащила его пол наезженной колее через поле к чернеющим вдалеке маковкам церквей монастыря.
Лишь за вечерней службой, внимая братскому хору, потом в келье, стоя на коленях перед образами и вглядываясь в мерцающий огонек неугасимой лампады, Григорий почувствовал успокоение. И видел себя болезненным отроком, вот так же стоявшим на коленях в домовой церкви перед иконой Спаса Нерукотворного, боялся заглянуть в темные бездонные зрачки и все больше сжимался, облизывая соленую влагу на губах.
Господи, помоги, как быть-то!..
Отец, боярин Лопотов, задумал женить пятнадцатилетнего сына. Времечко охо-хо-хо лихое, подтатарское, от единственного чада потомства бы дождаться поскорей, мало ли чего — и все добро прахом. Да вот беда — боярчонок на девок не заглядывается.
Ему бы в молодшую княжую дружину, меч учиться твердо в руках держать, а его при первой же пустячной потасовке промеж собою отроки из седла выбили, после ушибов да перепугу еле с ним потом отводились.
Князь поморщился: худой воин. И верно, по богомольям бы только Гришаньке таскаться, колокольный звон, раскрывши от восторга рот, слушать.
— Тятенька, а как же я Бога любить буду, коли мне и жену надо будет любить? — спросил и уставился немигающе на отца голубыми ясными глазами.
Боярин отвел взгляд: ничего, женим — посмотрим. Невестушка была давно у него на примете. Дока друга молодости, воеводы князя московского Василия Дмитриевича.
Со сватами и сами всем семейством и челядью надумали ехать...

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Валька Сатюков вернулся из армии в свой Городок и не узнал его. Черноголовые смуглолицые парни целыми ватагами нагло, никому не уступая дороги, перли по центральной улочке, и городишко походил на южный курорт.
Откуда Вальке и землякам его было ведать, что кто-то самый упертый в областном руководстве, мечтая одним махом ликвидировать нехватку кадров специалистов в совхозах и колхозах, затеял эксперимент. Шустрые полуголодные эмиссары-преподаватели из городковского полупустого сельхозтехникума немедленно десантировались в поднебесные аулы где-то в Кавказских горах и вскоре привезли с собой « улов «, от которого взвыли впоследствии не только они сами, но и весь Городок, а в районе и в области ответственные товарищи за черепушки схватились.
Попервости местная пацанва пыталась организовать сопротивление иноземцам, однако, разрозненные, извечно с отцов и дедов, враждовавшие между собой группки аборигенов с разных городковских концов оказались смяты и с позором ушли в « подполье «. Пока налетевшая в мгновение ока, словно саранча, орава кавказцев тузила одних, другие топтались поодаль и посмеивались, хлопая ушами.
Разгоряченная южная кровь до рассвета гоняла гомонящие толпы взад-вперед по центральной улице и, если попадался им на пути подпитой мужичонка или парень, то без хороших тумаков не уносил ноги. Побывавшие единожды в переделке жители, пересекая за какой-либо нуждой « централку «, припасали на всякий пожарный березовое полено или увесистый кол.
В боковые улочки и переулки пришельцы, как истинные оккупанты, не совались, опасаясь партизанской борьбы.
Обосновались они и в Доме культуры, бывшем соборе, обезображенном и опоганенном. И местный вокально-инструментальный ансамбль на танцах через раз наяривал « лезгинку «. Кавказцы вставали в широкий круг, оттесняя в углы зала кучки девок и безропотный отчаявшихся зайти сюда пацанов. В круг выскакивала пара самых шустрых и откалывала коленца. Танцоры менялись; пьяненькие девчонки, пробравшись в круг, тоже пытались неумело сучить и топать ножками, но после взрыва хохота были выбрасываемы вон.
Одну такую кралечку не шибко вежливо облапил запыхавшийся танцор, потащил к выходу, где и столкнулся с глазевшим ошеломленно на все происходившее Валькой.
Сатюков, нехотя посторонившись, буркнул словцо, посмотрев с презрением на девчонку.
— Заткнись, дурак! — та вцепилась крепче в рукав кавалеру, но было поздно.
Кавалер, словно инопланетянин, издал тревожный гортанный звук, и мгновенно набежавшие его собратья стаей голодных дворняг вцепились в Вальку. Он прикрылся локтями от посыпавшихся ударов; его оттеснили в сторону от входа, утащили в скверик около и там уж принялись по-настоящему отводить душеньку.
Прогуливавшиеся зеваки, охмуренные первомайской погодкой, косились с любопытством и опаской в сторону трещавших в сквере кустов и старались поскорее прошмыгнуть мимо.
Лишь Лаврушка Кукушонок отважно сунулся в сумрак сада: « Вы че, ребята?! Опупели? «, получил по лбу и, преследуемый тройкой « черкесов «, сделал ноги. Да разве словишь его: легкое тельце Кукушонка воробушком порхнуло над ближайшим забором.
От Вальки отхлынули так же разом и скопом, как и налетели. Харкая кровью, Сатюков долго еще корячился на четвереньках под кустами; у него хватило силенок выползти на смежную со сквером глу### улочку. Здесь и споткнулся об парня, лежавшего врастяжку поперек тропинки, кто-то.
— Юнец, а напился в стельку. Молодежь!
— Погоди, не бухти понапрасну! Ишь, как его извозили!
Вальку подняли и усадили на задницу два мужика, в темноте не разглядеть — чьи, да и голоса их до Валькиного слуха доносились, будто сквозь вату — по ушам, что ли, так те гады-обидчики понавешали. Сатюков не дергался, когда его повели под руки куда-то: главное — свои, родные, русские, он уж слезу готов был пустить.
Очутившись в избе, заваленной едва не до потолка железным заржавленным хламом, при тусклом свете лампочки Валька узнал одного из своих спасителей — Сашку Дорофеева, по прозвищу Бешен. А другой, приволокший таз с холоденкой — Ваня Дурило, юродивый! Вот так компания, два известных в Городке дурака...
Сашка закончил в Городке школу с золотой медалью, потом — один за другим — два института, осел в Питере важной шишкой в каком-то конструкторском бюро, но вышла загвоздка: загуляла красавица-жена. Кончилось разводом, квартиру сразу разменять не удалось. Бывшая супружница без зазрения совести приводила полюбовника, спала с ним.
А Сашка сгорал от ревности за тоненькой стенкой в соседней комнате. Жену-то он любил! И у него тогда, ночь за ночью, потихонечку съехала «крыша «...
Так болтали в Городке, когда Дорофеев со « справкой» возвернулся к старушке матери и, потыкавшись туда сюда, притулился разнорабочим в конторе по благоустройству. Он исправно махал метлой, подметая тротуары, лазил с ножовкой по деревьям в парке, опиливая сучья, высаживал на клумбах цветочки и даже в подручные к главному городскому ассенизатору Федору Клюхе иногда попадал.
Все, что его ни заставляли, Сашка выполнял безропотно, только порою на него находило: выкатив испещренные красными прожилками белки глаз, он начинал торопливо лопотать что-то, непонятное и загадочное для порядком струхнувшего невольного слушателя, которому вцеплялся в рукав. Гражданин убегал; Сашка несся следом. Огненно-рыжий, с обросшим густой щетиной лицом, в потрепанной, одной и для гулянки и для работы одежке мчался он, едва не бороздя землю длинным носом, и, не приведи Господь, если натыкался опять на кого. Тот, несчастный, даже и не робкого десятка, только что не напускал в штаны, столкнувшись с его отрешенным, диким взглядом.
Бешен да и только!..
Валька с двоюродником Серегой подрядились как-то пилить дрова у одной бабки. Напросился в подмогу Лаврушка Кукушонок, шкет, двенадцать лет от роду. Проку мало, но да за ручку пилы дергать сможет.
Бабка разочлась, денег хватило аккурат на « магарыч «, и расправляться с ним парни забрались на чердак сарая у соседнего с сатюковским дома, где хозяева отлучились в гости. Валька спер из дому полбуханки черного хлеба, лучок и редиску позаимствовали на грядках у соседа. Кукушонок от предложенной шутливо стопки не отказался, и парни — скоро в армию — изумленно наблюдали, как Лаврушка, птенец желторотый, набрав побольше воздуха и выдохнув, лихо опрокинул угощение. Глаза у мальчугана вылезли на лоб, но прочухался он скоро, уткнувшись носом в хлебную корку.
— У меня навык имеется, после мамки завсегда выпивон остается,— набив полный рот перьями лука, редиской, хлебом, умудрялся при этом бурчать Кукушонок. — Жрать не найдешь, а бухнуть завсегда есть. Отец денег мне прислал на ботинки, так она винища накупила.
Кукушонок пошевелил пальцами босых, грязных ног.
Когда стемнело, парни намерились прошвырнуться по огородам, посшибать недозрелых яблоков. В ближайших садиках оказалось пусто, оставался крайний в квартале огород — Сашки Дорофеева. К этому времени захмелевший изрядно Лаврушка совсем скис, пришлось его тащить на себе. Яблонек в Сашкином подворьи не отыскалось вовсе, обескураженные пустой тратой времени ребята принялись перетаскивать бесчувственного Кукушонка через высокий забор на улицу. Могли бы перекинуть да побоялись зашибить заморыша. Сережка, чертыхаясь, преодолел препятствие, оставив на гвозде клок из штанов. Приготовился принять Лаврушку на той стороне, но малый, наброшенный на верх забора, застрял, зацепившись пояском за заостренные концы досок.
Серега потянул Кукушонка за руки, Валька стал подталкивать за пятки, забор затрещал...
Хлопнула дверь на высоком крыльце, луч фонарика бестолково заметался по огороду.
— Враги! Тревога! К оружию! — заблажил Сашка.
Сережка рванул от забора вдоль по улице, Вальке ничего не оставалось делать как залечь промеж картофельных боровков. Кукушонок же свалился в подзаборную траву.
Сашка, сбежав с крыльца, погнался за Серегой — топот его ног, обутых в кирзачи, разносился далеко окрест.
Тускло, робко зажглись уличные фонари. Дорофеев вернулся запыхавшийся, что-то возбужденно лопоча под нос. В правой Сашкиной руке блеснул лезвием топор.
Валька, трусясь как заяц, плотнее прижался к земле. Он долго лежал, не шевелясь, продрог весь, хотя и услышал. Как скрипнула дверь за Сашкой, проскрежетал задвижкою засов. Пригибаясь, чуть ли не ползком Валька пробрался к забору и как сиганул через него — не заметил!
У родимого дома к Сатюкову метнулась тень. Серега!
Двоюродники жадно досмолили прибереженный чинарик, собрались разбежаться по лежанкам, но... надумали Кукушонка поискать: не спокойно было на душе. Только решили идти, когда рассветет, в темноте-то боязно, вдруг Сашка где-нибудь подкарауливает.
Кукушонок дрых себе, свернувшись калачиком в траве под забором, а рядом на песчаной проплешине на тропе отпечатался след Сашкиного сапога. Шагни бы Бешен чуток в сторону...

Теперь вот Валька — ни жив ни мертв — сидел на табуретке, приваленный спиной к стене в дому Бешена, и сам хозяин пристально разглядывал его, комкая в руках белую тряпицу.
Мужики принялись врачевать ссадины на Валькином лице — все ж потом поменьше мамкиных ахов и охов будет.
— Бьют-то слабо, не по-русски,— проворчал Ваня Дурило, оставляя в покое хнычущего Вальку и раздирая пятерней на груди густую шерсть, где запутался, поблескивая, большой медный крест.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

На узком волоку, сдавленном с обеих сторон дремучим лесом, на сватов накинулись ратние люди.
— Татары! — заполошно завопил кто-то из передних холопьев, увидев преградивших путь всадников в лисьих малахаях, и тут же, пронзенный стрелами, грянулся оземь.
Татары еще посшибали кое-кого из луков, но сами стояли, скалились и, щуря усмешливо узкие глаза, в сечу не лезли.
Рубились свои, русские, жестоко, нещадно. Прильнувшего испуганно к возку, где причитали сенные девки и матушка, Григория рывком оторвал спешившийся с коня отец.
— В седло! Скачи, авось Господь смилуется, и жив останешься!
Только помог боярин сыну влезть на коня, как метнулся к ним из гущи дерущихся русоволосый молодец, занеся над головою меч.
Но отец упредил: боевой топор рассек воздух и влепился лихоимцу острием промеж наглых голубых глаз — кровь забрызгала одежду на Григории и белый круп коня.
— Гони обратно! — крикнул отец оцепеневшему в седле сыну и взмахнул плетью.
Чей-то из засады бросился ухватить коня под уздцы да куда там:! Обожженный и оскорбленный болью жеребец — подарок князя яростно оскалился, и охотник отлетел прочь.
Тонко запели стрелы, одна больно чиркнула Григория по плечу, он еще плотнее прижался к конской гриве.
Крики, топот позади отстали, стихли. Жеребец нес и нес... На подворье холопы словили коня, у оклемавшегося отрока допытались что да как, какое лихо настигло.
Князь Юрий снарядил на место засады гридней, но те вернулись вскоре, и следом за их конным кольчужным строем выскрипывали телеги с голыми изрубленными телами, закинутыми попонами. Никого не пощадили лихоимцы.
Горько плакал над гробом родителей Григорий, а после печальной тризны, никем не замеченный, убрел пешком в монастырь и пал в ноги седому архимандриту.
— Прими в обитель, отче... Пострига желаю.
Старец неспешно благословил отрока, подставил для поцелуя высохшую, пропахшую ладаном длань.
— Знаю, тяжко тебе в горе, боярин, но укроешься ли от него в наших стенах? От себя-то ведь не схоронишься. Не подумавши, не будешь ли потом каяться?
— Отче, я Господа с младых лет возлюбил... Молился, чтоб наставил на путь служения ему. И вот... Не чаял, что так будет., видно, время мое пришло.
— Ладно, сыне. — смягчился архимандрит; суровые глаза его под низко надвинутом клобуком посветлели. — Будь послушником, испытаем тебя.
От монастырских ворот бежал, торопился к Григорию запыхавшийся управитель имения. Отвесил поясной поклон:
— Хозяин...
— Слушай наказ мой! Имение свое раздаю всем нуждающимся в память о батюшке с матушкой. Рабам — волю. А сам, раб Божий, здесь остаюсь. — Григорий, оставив ошеломленного управителя, повернулся и посмотрел туда, где над входом в храм яро сияла ризою в лучах клонившегося к закату солнца икона Пресвятой Богородицы с Предвечным Младенцем на руках.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Валька, после того как его извозили в саду, тоже ушел в « подпольщики».
Обосновался он в бабкиной заброшенной хибарке на задворках родительского дома. Сюда стали иногда забредать бывшие одноклассники, как и Сатюков, потрепанные в уличных потасовках. Вечером, после стакана « бормотухи» все ощущали себя героями; стоял гвалт, румяные красивые мальчики спорили, клялись, хвастались, а во главе стола восседал и сиял довольный Валька. Его « предки», заходя с проверкой. Захлебывались в плотном табачном тумане и, проморгавшись, слегка успокаивались, видя одни и те же лица.
« посидят, попьют. Перебесятся. Чем бы дитя не тешилось... И с «черкесами» драться, глядишь, не бегают. Хоть так да уберегутся. А чадо родное, мотавшее армейские сопли на кулак, пускай отдохнет, развеется малость... ».
Дверь Валька, когда уходил, подпирал лишь батожком: воровать в хибаре было нечего да и друзья-приятели просили не вешать замок — мало ли кому с подружкой забежать приспичит. Потому возвращаясь однажды с гулянки и заметив приоткрытую дверь, Валька постеснялся сразу вломиться, прошел осторожно в комнату, выразительно прокашлялся и врубил свет.
На диване за заборкой кто-то спал, укрытый серым потасканным пальтецом: из-под ворота выбивались космы крашеных каштановых волос. Сатюков заметил на столе листок бумаги с крупными, вкривь и вкось нацарапанными карандашом буквами: « Извините, что сплю здесь. Больше негде.». Он на цыпочках подкрался к дивану и отвернул ворот пальто.
Женщина проснулась и, вскинув руки, прижала к себе обалдевшего Вальку.
— Ка-атька-а! — только и прошептал он.
От Катьки пахло и дешевыми духами, и винцом, и еще чем-то таким, отчего Валькина голова безнадежно закружилась.
Умаявшийся, он лежал под утро, прижимаясь к голой, пышущей жаром, словно от печки, Катькиной спине, и верил и не верил.
Про ту баньку памятную и купание в реке возле монастырских развалин Сатюков не раз хвастал ребятам в армии; те гоготали, принимая это за небылицу, и самому Вальке уж вспоминалось то вскоре как сон, жутковатый и сладкий...
Катька повернулась и опять обняла крепко Вальку. Не сон, значит, привиделся!
— Долгие проводы — лишние слезы! — подернутая от холода в избушке гусиной кожей, Катька одевалась быстро под немигающим Валькиным взором. — Скажи спасибо подружке Томке. Убрела куда-то шалава шляться, а мне хоть на крыльце ночуй. Накануне про тебя, твой домик рассказывала, адресочек-то и проронила. Приехать снова в субботу, маленький? — Катька подошла, легонько щелкнула Вальку по носу.
Тот хотел соскочить с дивана и обнять ее, но застеснялся, поджимая ноги под куртку.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

На тезоименитство игумена Григория приехал в монастырь сам князь Юрий со многой дворней и боярами.
После благодарственного молебна в главном монастырском храме — народу не протолкнуться — стоявшего в царских вратах с крестом в руке именинника поздравляли.
От братии глаголил слово келарь Паисий. Огромный живот его обтягивал, треща, подрясник, раскосые глаза хитрющие: попробуй, разбери что в них таится.
— Ты, брате Григорие, в своем благочестивом житии яко свешник над нами, многогрешными, воссиял. Все мы сирые чуем это благоприятное тепло, от тебя исходящее. Так дозволь нам, убогим, в нем погреться,— келарь плел и плел витиеватые словеса, как паук тенета. Сам он был далеко не равноангельского поведения: и бражничать любил, чревоугодничать, средь братии склоки затевать охотник, и нанаушничать князю и духовному начальству горазд. Собирался ему игумен дать окорот. И из боязни, от зависти, а не от сердца старался Паисий. Зыркнул напоследок — со свету бы сжил, а заключил елейно, тотчас замаслив глазки:
_ Ведомо, кому много дадено, с того и много спросится...
Подошел ко кресту и пожелал доброго здравия князь Юрий с подросшим крестником Григориевым Димитрием, потянулись чередой ближние и дальние лопотовские родичи — как же, лестно! Вскоре от здравиц звенело у игумена в ушах, ворох поздних осенних цветов занимал в алтаре целый угол, иные из груды сложенных тут же подарков сияли златом и каменьями.
Отпрянул от всей этой канители Григорий опять-таки только в келье за вечерней молитвой.
Вспомнилось, как был просто послушником...
Для изнеженного боярского дитяти все было поначалу в тягость — недаром архимандрит и не хотел его принимать в обитель. Но стерпелось, а где и слюбилось с упованием на Господа. Незнающему да неразумеющему монашеская жизнь блазнится сытой и безмятежной. Григорий же не помнил уж сколько дров переколол, воды перетаскал, пахал и сеял, и сенокосничал.
А после трудов земных, суетных вставал с братией на труд духовный — молитву. И здесь, устремляясь душою и сердцем к Богу, забывал об усталости, скорбях телесных. Выдавалось времячкосвободное — влекли послушника рукописные книги из монастырского древлехранилища.
Приняв монашеский постриг, Григорий с остриженными упавшими власами навсегда отрекся от мира: инок, значит, иной...
Отходящий на суд Божий архимандрит напутствовал его, прерывистый голос старца был едва слышен:
— Не ошибся я в тебе... Помни и бегай от трех зол: злата, почести и славы. Храни тя Господь!
Григорий, плачущий, приложился устами к холодеющей руке.
В новые настоятели монастыря рвался Паисий, но братия мудро рассудила: выбрали самого кроткого и смиренного. И князь Юрий, наслышанный о молитвенности Григория, уме незаурядном, заложил перед правящим архиереем нужное словцо...
Не хотел, не желал этого Григорий — ни суетности служебной, ни высоких почестей, ни навязчивой ласки родни, а единения с Богом, суровой постнической жизни жаждала его душа! Невозможно смотреть одним оком на землю, а иным на небо!
« Помоги, Господи! Вразуми раба твоего!.. » — молился он денно и нощно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Со своим « спасителем» Сашкой Бешеном Валька встретился вскоре опять. Бежал мимо дорофеевского дома и — глядь! — Ваня Дурило на крыльце стоит и не просто на настиле или на ступеньках, а залез на столбик, к котором когда-то крепились перильца, и, выстаивая на одной ноге, размахивая руками, кричит заливисто петухом.
Разевшего рот Вальку едва не сшиб с ног выскочивший из ворот рассерженный участковый.
— С дураков какой спрос! — пробурчал он, окинув парня неприязненным и в то же время смущенным взглядом.
А с крыльца неслось:
— Ки-ка-ре-ку! Ура, дурдом! Кругом — дурдом! Вся жизнь — дурдом! Ки-ка-ре-ку!
Выглянул из-за калитки Бешен, заметив Сатюкова, поманил его пальцем.
Валька, сторожко косясь на по-прежнему торчащего на одной ноге на столбике оборванца, поднялся вслед за Сашкой по скрипучим ступенькам крыльца.
В горнице на непокрытом столе стояла кой-какая посуда, была разложена немудреная закуска. На табуретке сидел зачуханный смердящий старикашка Веня Свисточек и, вздергивая по-птичьи головенкой с реденькими белыми волосиками, поглядывал на вошедших невинными, на удивление чистыми глазами.
Позади Вальки и хозяина с кряком захлопнул дверь соскочивший со своего насеста придурочный Ваня.
Сатюков, присев на краешек лавки, чувствовал себя неуютно и неловко. Свисточек, все так же невинной выцветшей лазурью глаз пялясь на него, натренированным до автоматизма движением выкинул перед собой ладошку и, расщеперив корявые грязные пальцы, затряс ею перед Валькиным носом: « Гони копеечку!».
Валька и тут чуть было не полез в карман за мелочью, как тогда, еще до армии, в Ильин день — храмов праздник, когда пошли с Сережкой поглазеть на крестный ход.
Опасно: в школе как бы не влетело, но зато спокойно — среди бела дня, не в пасхальную ночь, когда через « ментовское» оцепление прорываться надо.
Проникнуть внутрь храма братаны не решились, остались дожидаться действа, поджимаясь к кирпичам церковной ограды. От скучающих на паперти нищих отделился босой, заросший свалявшимся волосом мужик, сильно прихрамывая, приблизился к ребятам и, закатив дурашливо глаза, двумя сложенными пальцами, принялся молотить себя по губам.
— Дядя, да-дай ку-ку...
Ваньку Дурило ребята знали — известная в Городке личность, но устрашенные его идиотским видом, отошли от дурака на всякий случай подальше и в узком проеме калитки столкнулись с другим убогим, вернее, чуть не затоптали его, сидящего меж положенных поперек дорожки костылей.
Белобрысенький, он заквохтал, захрюкал потревожено, а когда протянутую ладошку ему не позолотили, сердито засопел, вытолкнул сквозь зубы довольно внятно крепкое словцо.
Взахлеб ударил колокол. Из церковных врат потекла толпа богомольцев, качнулись, заблистали над нею крест, хоругви.
— Гляди! Поп!
Парни повисли на ограде, цепляясь руками за железные пики ее навершия.
Крестный ход с пением двинулся вокруг храма, и Валька с Сережкой намерились перебежать на другую сторону, чтобы поглазеть, как богомольцы будут возвращаться. И столкнулись за угловой башенкой ограды опять с убогими.
Те поначалу ребят не заметили.
— Скупой народ пошел! — сетовал Дурило белобрысенькому вполне нормальным голосом. — Закурить даже никто не дал.
_ Угощайся! — белобрысый, подойдя к нему от прислоненных аккуратно к ограде костылей, протянул пачку сигарет.
Закурили.
— Как нынче посбиралось-то?
Белобрысый молча хлопнул ладонью по оттопыренному карману; глаза убогого светились радостно и довольно.
— Есть в тебе чтой-то от настоящего дурака, вот и подают хорошо. — позавидовал Ваня. — А мне мало, как ни стараюсь. Хоть и Дурилом прозвали.
— Так ты дурило и есть.
Тут нищие заметили подглядывающих за ними парней.
— Че вылупились-то? Хи-хи! — Ваня вдруг закатил глаза и, расставив широко руки, будто собрался ловить, пошел, приплясывая, на струхнувших ребят.
Белобрысый, достав милицейский свисток, залился трелью, захохотал и, подхватив костыли, заподпрыгивал на них прочь...

И вот не думал- не гадал Валька, что придется ему сидеть в гостях у Сашки Бешена между двумя столь досточтимыми людьми. До первой стопочки и кашлянуть побаивался. Выпил — осмелел.
У убогих в башках скоро « зашаяло «: что-то быстро-быстро, но непонятно залопотал сам с собою Веня Свисточек, а Дурило заблажил. Заорал про « златые « горы.
— Я — философ! — резко оборвав завывания, заявил он. — Божеских наук. Втолковываю темным людишкам у церквы что да как, лишь бы деньгу давали. Хоть и четыре класса у меня. — расхвастался вконец.
— Веня, ты у нас тогда профессор с одним-то классом! -весело крикнул Бешен.
— Читать умею,— подтвердил Свисточек и опрокинул стакашек.
— Выходит, я академик, с двумя-то высшими!
Проскрипела незапертая дверь, и вошла маленькая, закутанная в черный платок старушка; блеснули стеклышки очков на носу.
— Опять пируете? — перекрестившись на киот с иконами в переднем углу, строго спросила она. — Санко, сколько же тебе говорить, чтоб не путался с этими шаромыжниками! Ты — человек ученой! .. Да и вы-то че пристали к мужику? Эко, ровно поросята, в Троицы-то день!
Веня в ответ зычно икнул, невинные глазки его замутились, и он кулем рухнул под стол.
Ваня закудахтал было, но старушка оборвала его:
— Полно, дураково поле!.. Выпроводил бы ты их, Санушко, пока мамкино добро с ними не спустил!
— Не могу, Анна Семеновна! Они мои братья во Христе!
Старушка вздохнула: дескать, что с тебя, простяги, взять и тут же ойкнула, приложив ладошку к губам:
— Забыла... Василия Ефимовича проведывал? Нет? Эх, ты....
— Сейчас же, немедленно! — засобирался Сашка. — Кто еще со мной?
Дурило сонно зевнул и со стуком уронил голову на стол.
— Запрем их. Пусть дрыхнут...
На улице смеркалось. Двухэтажный темный дом с чуть заметными бликами света из-под занавеси в окне верхнего этажа оказался Вальке по пути. Сатюков побрел бы и дальше своей дорогой, но Бешен придержал его:
— Зайдем!
— Расскажешь потом, Санко, как он там! Мне-то на скандал не след нарываться. — старушка попрощалась и ушла.
Сашка стучался долго; наконец, где-то вверху скрипнула дверь, дребезжащий старческий голос спросил: « Кто там? «.
Бешен назвался. Зашлепали по лестнице шаги, при свете керосиновой лампы открывший дверь старик выглядел пугающе: трясущаяся плешивая голова, на усохшем личике густели тени.
Сашка помог хозяину, поддерживая под локоть, подняться обратно в лестницу, и в светло уютной комнатке Валька настояще разглядел его.
Сатюков думал, что давным-давно старикан этот помер. Ведь Валька еще совсем сопливым пацаном был, когда на городковской танцплощадке, не «оснащенной « еще ни гитарным бряком, ни заполошным барабанным воем, ни вытьем и ором местных дарований, простецкая советская радиола исправно в субботние и воскресные вечера раскручивала свой диск — и любую пластиночку ставили на утеху публике.
А что за публика собиралась! В меньшинстве — на площадке, в большинстве — около. За высоким, обтянутым металлической сеткой барьером, будто в скотском загоне, на дощатом помосте в одном углу толклись парнишки-малолетки, в другом — их ровесницы. Было рановато — и радиолу в крашеной будке запускали время от времени. Мальчишки и девчонки суетливо дергались, толкая локтями друг дружку. Молодежь повзрослей, посолидней подходила в сумерки. Тут и усилитель, подвешенный на дереве, верещал не умокая, и пол ходил ходуном под ногами резвящихся, грозясь обломиться. Стволы столетних лип с корою, изрезанной ножичками и прочей колющей штуковиной, обступавших танцплощадку, подпирали могучими плечами подвыпившие застарелые холостяки; меж ними, яростно отбиваясь от комарья, выглядывали своих чадушек, скачущих за барьером мамаши. У их подолов путался зеленый ребячий подрост, норовя в удобный момент перешмыгнуть через сетку.
В потемках в глубине парка вспыхивали потасовки, кто-то кого-то с улюлюканьем гонял, кто-то ревел ушибленным телком. Люд же, самый разношерстный, прибывал и прибывал, словно осы гнездо облепляя барьер танцплощадки...
После современной легкой музычки из раскаленного колпака усилителя плавно плыли звуки старинного вальса. Распаренная толпа уморившихся танцоров, отпыхиваясь, сваливала к лавочкам посидеть, если хватало места, а в освободившийся круг неторопливо входил невысокий плотный старичок. Полувоенный френч ловко обтягивал его сутуловатую фигуру, на ногах поблескивали скрипучие хромачи.
Аккуратный пробор седых волос, подкрученные вверх усы.
Старик выбирал «даму «, слегка склонясь к ней, приглашал на танец. Девка млела, не смея отказать, и осрамиться побаивалась, но наконец соглашалась.
Кавалер легко вел ее, откинув немного назад красивую голову, лихо кружил, и самая неумелая деваха входила с ним в раж, забывала про свои «ходули» — на удивление ступали они как надо, и вертелось, плыло все у девчонки перед глазами — хорошо-то как! Старик, словно двадцатилетний, падал на одно колено и стремительно, под восхищенное аханье зевак, обводил даму вокруг себя!
Набегали другие пары, в основном девчонки, суматошно кружились кто как умел, а над парком затихали последние аккорды «Дунайских волн»...

Нет, старичок Зерцалов был теперь не такой шустрый и бойкий. С бескровным лицом с коричневыми пятнами на лбу и на щеках, с заплывающими в мутной мокроте беспомощно глядевшими глазами, но по-прежнему в наброшенном на плечи френче, он шаркал в тапках по горнице. При слабом свете настольной лампы в простенках между окнами, прикрытыми шторами, виднелись какие-то картины в массивных, украшенных резьбою рамах, передний угол занимал огромный рояль; с другой стороны во всю стену чернел громоздкий буфет с затейливыми фигурками и узорами.
Старик прошлепал к письменному столику с чернильным прибором, в который были вмонтированы остановившиеся часы с трубящими в рога статуэтками охотников, сел на стул с высокой, из витых деревянных прутьев спинкой. В горнице-музее Зерцалов сам был наподобие экспоната, разве что живого.
— С Троицей вас, Василий Ефимович! — громко проговорил, чуть ли не прокричал Сашка и вперился куда-то в угол. — Вот незадача! Лампадка-то не горит!
Он вскочил на стул, чиркнул спичку и запалил огонек, высветивший святой лик на иконе.
Валька грешным делом подумал, что хозяин сейчас заругается: мало кому чужое самоуправство, вдобавок с прыжками и скачками, понравилось бы, но Зерцалов, подшлепав к Бешену и взяв его за руку, поблагодарил:
— Спаси Бог... Сижу ровно нехристь.
Сашка, перекрестившись, вдруг запел сильным чистым голосом:
— Благословен еси Христе Боже наш,
Иже премудрые ловцы явлей, ниспослав им Духа Святаго,
И теми уловлей вселенную,
Человеколюбче, слава Тебе!
Старик, тоже глядя на икону, подтянул хрипло, еле слышно тропарь.
Мало что понимающий Валька вздрогнул, когда где-то сбоку отворилась дверь. В проеме ее стояла, опираясь на костыль, старуха. Сатюков узнал ее тотчас по крючковатому носу и близко сведенным к нему маленьким злобным глазкам — билетами бабуля торговала на той танцплощадке и частенько, высунувшись из окошка кассы, напару с контролером орала благим матом на парнишек, норовящих прошмыгнуть мимо. И тут завопила:
— Распелись-то, разорались, как анкоголики! Спать мешаете! Опять этого дурака пустил! Сколько раз говорила. Уходите-е!.. — свирепо застучала она костылем.
— Маруся, пойми! Александр с юношей просто навестить зашли, с праздником поздравить. — попытался несмело возразить старик да куда там...
— У них в церкви каждый день праздник! — понесло старуху. — Только и ладят, чтоб своровать и пропить.
Сашка с Валькой попятились к выходу, Зерцалов замыкал своими шаткими шажками отступление.
— Вы уж извините ее, она нервная, больная,— он, прощаясь, слабо пожимал гостям руки. — Александр, пока лето, отвезите меня в Лопотово, в монастырь... Покорнейше прошу! Перед смертью побывать бы там еще разок!
— Сделаем, сделаем! — кивал Сашка.
Уходили, оглядываясь. Фигурка старика с керосиновой лампой в руке долго еще, провожая, жалась в дверях на крыльце.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Перед Рождеством по санному пути тронулся обоз с кое-каким купецким товаром в Ростов Великий. С ним — пустился в путь и игумен Григорий, собираясь поклониться ростовским святыням, прихватив с собой парнишку-келейника.
Бодрой рысцой бежали лошади, на взъемах переходили на неторопливый шаг, втаскивая возы, зато под горку полозья саней только весело выскрипывали в разъезженных колеях!
Гнали веселые артельщики с товаром и не чаяли, что поджидала их курносая с косой на плече.
На перепутье дорог уже недалеко от города загнала пурга заночевать на постоялом дворе. Теснота, спать завалились вповалку.
Григория среди ночи кто-то тронул за плечо.
— Баба, энто, за печью помирает... Спроводил бы.
Игумен, разбудив келейника и переступая через тела спящих на полу людей, добрался до задвинутой в запечек лавки. Зажженный пук лучины высветил кучу тряпья; из него проглядывало лицо, непонятно — молодое или старое, тени от огня пугающе трепетали на нем.
Григорий положил ладонь на холодный, в липкой испарине, лоб женщины. Опять кто-то шепнул в ухо:
— Кончилась... Упокой, Господи, душу рабы твоея...
Игумен провел ладонью по ее лицу, закрывая выпученные глаза. Лучина пыхнула ярче, и Григорию показалось, что изведенное судорогой, застывшее лицо оскалилось в зловещей ухмылке.
Келейник рядом гнусаво забубнил Псалтырь...
В Ростове обозников свалил мор. На телах, на лицах больных вспучивались нарывы, лопались. Превращаясь в страшные гнойные язвы.
Двух чернецов, брошенных в санях посреди улочки полувымершего города, подобрала чья-то добрая душа. Мечущихся в горячечном бреду привезла в опустевший ближний монастырь, где уцелевшие иноки снесли их в общую отгороженную келью для умирающих.
Затихло вскоре все там: ни стона, ни воздыхания...
В келье той уже порешили не топить печь, боялись приблизиться — мор, говорили, в городе пошел на убыль, живым остаться можно. Со страхом взирали на занесенную снегом крышу последние насельники монастырские.
Дверь неожиданно отворилась, и, пошатываясь, держась за нее, выбрел высокий изможденный чужак чернец, захлебнулся морозным воздухом и, сделав несколько неверных шагов, упал на колени в снег. Воздев руки, захрипел надсадно:
— Братие, помогите! Живой я, замерзаю...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Две девчонки, поблескивая ляжками, едва-едва прикрытыми юбчонками, излишне взбодренно вышагивали прямо по середке шоссе. Тяжелый военный грузовик, обгоняя, потопил их в облаке сизой вонючей гари и пронзительно засигналил, солдаты, сидящие в кузове, загоготали.
Семнадцатилетние соплячки разродились в адрес обидчиков отборным матом, как будто из пивной отродясь не выкуркивали. Мимо кучки на остановке автобуса, прошли, независимо задрав носики, покручивая задами, обе румянощекие, стройные.
Женщины осуждающе поджали губы, примолкшие же мужички шарили по фигуркам девчонок, свернувших на дорогу, ведущую к воинской части, жадными взглядами.
« Мокрощелки!» — в сердцах вздохнула Катька, вроде и осуждая их и завидуя тоже.
Верно, ни заботушки, ни тоски. Стаканище водяры да жарко обнимающий под кусочком голодный солдатик, а то и не один... Хотя, мало завидного-то, уведет эта дорожка черт те знает куда. Но все же проще: переспала с солдатиком и забыла напрочь про него. Сама в их годы не хуже была. И перед муженьком, глядишь, не оправдывайся, где да с кем ноченьку проваландалась.
Вспомнился Катьке муж законный Славик...
Дернул же леший связаться, спутаться накрепко с ним, заводским инженером из райцентра. На целых пятнадцать лет старше. Лысоватый, щуплый, руки ниже коленок болтаются, будто у обезьяны, улыбается — скалит вставные зубы, точь-в-точь принораливается тебя слопать, бесцветные глаза навыкат под самый морщинистый лоб. Это уж так опротивел, обрыг за немногие годы совместной жизни!
А тогда Катька на инженеришку этого сходу глаз положила...

Опившаяся сладкого деревенского пива на выпускном вечере после школы-восьмилетки, Катька была на сеновале лишена невинности тремя стала после того девушке шапочка набочок. Катька, протрезвев, никому и не подумала жалиться, отряхнула смятый подол платья, смахнув сенную труху, добрела до пруда, выкупалась. Трясясь голышом на предутреннем холодке, всплакнула было, но, закусив губу, надернула платье и побрела к отцу в деревеньку.
Она настырилась пожить в райцентре — нескольких сросшихся рабочих поселках, утопающих в болотистой низине возле Сухоны-реки и денно и нощно удушаемых клубами фабричного ядовитого чада.
Катька помыкалась здесь туда-сюда, в конце концов надоумил ее кто-то приткнуться — ни много ни мало — на курсы шоферов. Устроившись на работу в одну «шарагу», получила Катька дряхлый, сыплющий запчастями « моосквичонок». И не вылезать бы ей, чумазой и провонявшей бензином, из под него, да много нашлось охотников автомобилю ремонтишко любой учинить, так что Катерине о привлекательности своей заботится не пришлось.
Девятнадцатый годок шел девчонке — цветок. И каждому — будь то сопливый, только что от мамкиной юбки парень иль почтенный папаша семейства — желалось отщипнуть от него лепесток. Катька особо не церемонилась, давала, не скупилась. Даже престарелый, еще хуже своего служебного « Москвича», начальник « шараги» Иван Семеныч, бывало, не удерживался, клал су###, испещренную сиреневыми жилками ладонь на округлое Катькино колено, елозил ею по ноге, щуря блаженно глаза, и Катька понимающе терпела.
Славик прикатил за какими-то бумагами к Ивану Семеновичу на изрядно потрепанной, но собственной «Волге». Что-то не сладилось, пришлось ехать в соседний Городок, и провожатой инженеру, хитроумно сославшись на хвори, Иван Семенович отрядил Катьку.
По дороге — слово за слово, у Славика нашлась бутылка «Шампанского» с шоколадкой, придорожный лесок красотою попутчикам приглянулся, да и погодка пригожая шептала-нашептывала...
Катька, которой приходилось прежде довольствоваться парой стаканов дешевой «мазуты» или ж на хороший конец — водки, долго не ломалась. Славик оказался в делах блудных не промах, с грубой угловатой шоферней, норовящей сграбастать в железную хватку в свое лишь удовольствие, близко не поставишь.
И Катерина вцепилась в него жадно, до одури... Они встречались почти каждый вечер, укатывали на машине куда-нибудь в глухомань, подальше от глаз знакомых, и жарко любились ночи напролет. Славик изоврался весь жене и двум пацанам насчет «командировок», но синие мешки под глазами и иссохшее тело, колеблемое ветерком, мертвецки непробудный сон в редкие ночевки дома выдавали мужика.
Супруга с ним развелась. Славик, видимо, особо не огорчаясь, затеял шумную пьяную свадьбу с Катькой.
Гордо задирая нос, довольнешенек, косился он на юную невесту с изрядно выпячивающим под подвенечным платьем животом.
Славиковой родни, презревшей его за такой поступок, на свадьбе почти не было, собралась многочисленная веселая Катькина родова. Лихо отплясывал отец, сеструхи перешептывались и посмеивались за столом, разглядывали вою старшую с выкурнувшим невесть откуда женишком, мать с грустью вздыхала, не ведая радоваться ей или печалиться...
За последним дело не стало. При дележке имущества с бывшей супружницей свою знаменитую «Волгу» Славику пришлось продать: пополам машину не распилишь, а из квартиры уйти в комнатенку в бараке. Мстительная первая жена накануне развода побегала по всяким комитетам: Славик схлопотал по партийной линии добрую выволочку, и на службе его из главинженеров сходу выперли, как юнца на побегушки поставили.
К дочке в полутьме барачной каморки Славик не торопился питать отцовских чувств, охладел и к Катьке, исчезал подолгу неизвестно где и возвращался пьяным и злым на весь свет.
Катька пробовала жалеть несчастного муженька, даже не выясняла уж, где его черти порою носили. Но когда Славик, заросший колючей щетиной после очередной «отлучки», сытый вдрабадан, оскалился злобно на старавшуюся стащить с его ног сапоги жену: « Из-за тебя всё, сучка, потерял!», у нее всякая жалость пропала.
«Так ведь тебе, старому хрену, молоденькой захотелось!» — крикнула она.
Славик вцепился ей в платье, разодрал его. Катька оттолкнула опротивевшего окончательно мужа, ушла на улицу, долго ревела на крыльце под доносившийся в неприкрытую дверь равномерный храп супруга....
Подговорив соседскую бабку поводиться с дочкой, она устроилась на завод гонять на каре. Вздохнулось легче.
Славик вскоре втяпался в нехорошее дело: с мужиками стянул с завода какие-то детали и пристроил их по сходной цене — на гулянки деньжонки требовались. Еще по дымящимся следам «коммерцию» разнюхало ОБХСС, ушлые Славиковы компаньоны отвертелись как-то, а Катькиному муженьку пришлось сесть на «зону».
Катька вновь искренне пожалела его, когда он, стриженный наголо, лопоухий до несуразности, исхудалый, при первом свидании жадно вцепился в ее тело.
Но потом — то ли ему показались подозрительными чересчур излишние ласки жены, то ли насытившись, просто из «профилактики»,— Славик больно крутанул сосок на Катькиной груди и взвизгнувшей супружнице закатил пощечину.
« Шлюха! Сука!»
Катька бы легко, как перышко, могла сбросить его с себя, но лежала беспомощная, раздавленная...
После той ночки в комнатушке с зарешеченным окном пошла она по рукам. Увлекалась не только холостяжником, отбивала и мужей от законных жен. Мужички, и писаные красавцы и плохонькие, лядащие, убийственно летели к пышногрудой улыбчивой Катюхе мотыльками на огонь и, недолго потрепыхавшись, с подпаленными крылышками уползали виниться перед своими полоротыми половинами.
Катька, выжав и выпив до капельки очередного «хахиля», расставалась с ним через недельку-другую без особых сожалений, благо уже начинала погуливать с другим, а кто-нибудь третий топтался на « подхвате». От нее не убудет...
Так стали утверждать злые языки. И в родимом ли Городке появлялась Катька или шагала по улицам задымленного грязного райцентра — недобро косились и шипели на нее бабы и жадными глазами провожали ее фигуру мужики, крякая, скобля в затылках. Кое-кто, побойчей и понахрапистей, позабыв про жену и детушек, бесстыже лип к Катьке, сыпал шуточками-прибауточками, норовил шлепнуть ее по ядреному заду.
Однако, с некоторой поры руки распускать стали побаиваться...
Катька не смогла простить Славику того унижения на тюремной «свиданке», больше не наведывалась, хотя и посылал он ей жалостливые, зовущие письма. Срок у него был небольшой — для него долог, а для Катьки это время промелькнуло почти незаметно. Вторую дочку прижила и, кто отец, затруднилась бы ответить.
День настал, которого она страшилась и желала, чтоб оттянулся он как можно дольше. Возвернулся Славик. Катька, разузнав, что освободившегося муженька видели подходившим к дому, а потом еще и в пивнухе, завалившись к подруге, напилась в стельку и только уж после заявилась домой, разве что не валяясь и с размазанной по всему лицу « штукатуркой» .
Она смутно помнила, что говорил, кричал Славик, провалилась вскоре в бездонную черную яму и очнулась от боли, лежа ничком на полу, полуголая, со связанными за спиной руками.
Муж расхаживал около, подпинывал ее под бока носками сапог.
— Очухалась, сука?!
Славик со злобным смешком всадил от души Катьке пинок, что она взорала и, кряхтя — откуда у слабака и силы взялись! — рывком перевернул ее на спину.
— Раскорячилась, шалава! — он сел на табуретку напротив пытавшейся подняться с пола жены и бесполезно сучившей ногами, издевательски захохотал, с презрением разглядывая Катьку, смачно харкнул на нее. — Наслушался я про тебя в пивнухе. Что с тобой, стерва, и сделать? Прикончу...
Катька, перестав двигаться, обреченно растянулась на полу, отвернув от Славика в сторону лицо, и прикрыла глаза. Будь что будет...
Славик вдруг спрыгнул с табуретки, бухнулся на колени и подполз к Катьке, сипя что-то жалостливое, мокрыми противными губами ткнулся в грудь.
— Пошутил я, Катя! На « понта» хотел тебя взять, поучить маленько. На «зоне» о тебе только и думал.
— Руки развяжи!
— Сейчас! — Славик проворно распутал жене руки.
Катька, брезгливо отстранившись от него, встала, прислонилась плечом к теплой печной кладке, принялась разминать затекшие кисти рук.
— Лучше бы ты не возвращался....
— Я?! — тонко взвизгнул Славик. Гулять понравилось? Я тя порешу-у!
— Трус! Только с пьяными бабами и воевать! Бей!
Славик, ретиво заверещав, схватил маленький топорик для щипания лучины, но Катька — откуда и силы взялись, может, когда увидала на мгновение лица дочерей — опередила мужа, шлепнула его по лысому темечку увесистым березовым поленом. Мужичок по-заячьи вякнул и, выронив топор, затих на полу.
Катька в задумчивости подержала в руках изодранное в лохмотья платье, бросила его на тело Славика, накинула на себя кухонный халатик и пошла заявлять в милицию — Человека убила.
Думала — посадят, а присудили год «принудки»...

Подъехал долгожданный автобус, пассажиры, толкая друг друга, устремились в салон поскорее занять места.
Катька пропустила всех вперед и еще стояла какое-то время, колебалась: ехать — не ехать. Но представив красивого юного мальчика, ждущего ее в Городке, усмехнулась, взбираясь в автобус: « Ничего, Екатерина Константиновна, не все, видать, еще от жизни ты взяла!»

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Как злой недуг может изломать, изуродовать человека! К выползшему из мертвецкой кельи и распростершемуся беспомощно на снег пришлецу боялись приблизиться оставшиеся в живых иноки, крестились, шептали молитвы, воздев руки к небу. И все ж утащили, хоть и опасливо, незнакомца в тепло; страшась вида его, отпоили и откормили с ложечки.
Настал день, когда Григорий сам смог подняться со своего соломенного одра. Взяв бадейку, он побрел по воду к роднику возле монастырской стены и в натекшем озерке, прежде чем зачерпнуть воды, увидел свое отражение и с ужасом отшатнулся. Снизу глянул на него некто со страшными рубцами язв на лице, с провалившимися глазами, заострившимся носом. И опять слабость расхватила тело. Григорий, выронив бадью, чуть ли не ползком добрался до кельи.
Молчальник — братия подумывала, что все ли у него после болезни с речью ладно — он вовсе замкнулся и, кое-кто из иноков решил, что и разумом повредился. Но Григорий, что бы ни делал, пребывал постоянно в молитве. Хворь смогла исковеркать плоть, но дух в высохшем, как кость, постаревшем, поседевшем по поры чернеце ей победить не удалось.
Как-то под осень в монастыре попросил приюта небольшой отряд ратников. По измученному виду их, усталым коням можно было догадаться, что проделали они дорогу дальнюю и мчались, как от погони.
Так и оказалось. С конниками был возок, из которого бережно вынесли раненого боярина с проступившей кровью на наспех намотанных повязках.
— Костоправ есть средь вас? — спросили у монахов.
Старенький инок Арсений, утвердительно тряхнув седой бородой, потянул за рукав подрясника Григория — подможешь!
Врачевал старец раны, шепча молитвы, легкою рукою. Боярин был без памяти, стонал, бредил, а к вечеру отпоенный зельем на травах, пришел в себя, заозирался тревожно, видя подле себя людей в черных одеждах, но, заметив спокойное лицо старшего ратника, утих.
— Люди мы князя московского Василия Васильевича,— через силу, хрипя, заговорил он. — Князь Юрий Галичский Москву взял, себя заместо племянника своего — законного нашего государя вознамерился поставить. Василий наш юн да неумел, в боярах измена открылась. Сеча!.. А опосле из наших кто как ноги уносил. Мы, вот, от погони насилу отбились...
Григорий почувствовал, как зазудел, а потом и заболел старый шрам на плече от своей — русской! — стрелы; представилось, будто наяву: русичи же русичей рубят яростно на лесному волоку, а поодаль усмехаются татары...
— Я пойду к Юрию! Усовещу! — громко вырвалось у Григория.
Монахи испуганно и удивленно, впервые слыша его звучный голос, оглянулись — пришлец прежде одними знаками изъяснялся, как немтырь.
Боярин тоже глянул на него с сожалением, словно на умалишенного:
— Станет ли тебя, сирого мниха, князь слушать? Башку долой — и делов!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Место для расстрела выбрали на берегу реки в густом ельнике у древнего каменного креста. Сюда уж с пару лет, как царь отрекся от престола, опасались заходить богомольцы — всякая нечисть и нежить, расплодившись, кружила-путала людей средь бела дня, широкую натоптанную тропу завалило ветроломом, лес надвинулся на нее, плотно сжимая, топорща над нею колючие еловые лапки. Они нещадно секли по лицам приговоренных, бредших со связанными за спиной руками.
Их было четверо. Два босых парня-дезертира, загорелые, схожие меж собой, с ежиками остриженных соломенных волос, испуганно поглядывали по сторонам, как будто на что-то еще надеясь, сжимали и разжимали толстые корявые пальцы скрученных веревкой рук, пытаясь освободиться.
Молодой монашек с бескровным восковым лицом, потупя взор и шепча молитвы, поотстал от парней, и кто-то из безусых красноармейцев грубо подтолкнул его прикладом винтовки в спину: « Переставляй ходули, поповское отродье!» Монах посмотрел на служивого чистыми, отрешенными от мира глазами, и тот отвел взгляд, воровато заозирался, бурча: «Чего пялишься-то, иди... »
Четвертый — военной выправки старик с седыми бакенбардами и вислыми усами, в залатанном крестьянском армяке, явно с чужого плеча и мотавшегося на поджаром теле колоколом, брел последним и часто оглядывался, обреченно ожидая, что вот-вот...
Сразу за источенным временем крестом, раздвигая ельник, тянулась ложбина, густо заросшая багулой; где-то на дне ее вызванивал целебный родничок. Тут же, в траве возле свежевырытой ямы сидели и курили красноармейцы. Они повскакали, невпопад отдавая честь, председателю ревтрибунала и командиру отряда.
Приговоренных поставили в ряд, лицами к кресту. Председатель ревтрибунала Яков Фраеров, нескладный, в долгополой шинели, поблескивая стеклышками пенсне, близоруко вперился в листок бумаги: « За самовольное оставление части... — голос его скыркал отрывисто, как у дятла-желны. -За ведение пропаганды против Советов среди населения приговариваются к высшей мере... »
До Зерцалова смысл дальнейших слов комиссара дошел не сразу:
— Что вам говорю? Оглохли:? Командуйте, товарищ начальник!
Фраеров пристально, с нескрываемой ехидцей, ожидающе уставился на Василия.
— Отделение в шеренгу становись! — негромко скомандовал Зерцалов.
— Готовьсь! — Василий, косясь на Фраерова, выжидающе пощипывавшего тонкими длинными пальцами реденькую козлиную бороденку, вытянул из ножен шашку.
— Пли! — то ли сказал, то ли лишь взмахнул ею.
Линия винтовочных стволов качнулась, выплюнув огонь.
В последний миг монах повернулся и, воздетой дланью благословляя убийц, пронзил Василия взглядом небесно-голубых глаз...
Зерцалов свалился как подкошенный — пуля, отрикошетив от поверхности каменного креста, угодила ему в голову.
Сквозь сгущающийся кровавый туман Василию почудилось, что слышит слова Фраерова: « Отказался — и его б туда, к ним! «
— Уж лучше бы... — успел прошептать он, прежде чем провалиться во тьму...

У Василия Зерцалова, бывшего юнкера, так и не успевшего надеть офицерские погоны, последнее время жизнь состояла из цепи случайностей. Из старой столицы, уцелев в бою в Кремле, вместе с несколькими такими же растерянными и перепуганными мальчишками-земляками он сбежал, забившись в попутный состав, в Вологду к дядюшке под крыло.
Старик встретил его в своем обветшавшем, но уютном доме на Большой Архангельской, обнял прильнувшего племянника, гладя по плечам.
Прослезились оба. Ни говоря ни слова, дядюшка, смахнув ладонью мокроту с обвисших седых усов, повел Василия наверх чаевничать. Прислуга, верно, разбежалась: в пустом доме дядя обретался один. Но он, застарелый холостяк и бывший драгун, похоже, не предавался унынию, захлопотал, ставя самовар.
Василий разглядывал дядю: в обычном бесшабашно-добродушном выражении лица его появилась заметная озабоченность, ожидание. Зерцалов-младший, добираясь до дому, замечал такое в глазах многих.
— Что притих-то, рассказывай! — излишне бодро воскликнул дядюшка.
Василий в ответ пожал плечами.
— Да-с! А у нас пока тихо.
И еще большая озабоченность померещилась племяннику в быстром взгляде из-под насупленных мохнатых дядюшкиных бровей.
Эх, дядя! Кабы не ты.... Рано померли тятенька с маминькой, и он старшую сестрицу Натали в институт благородных девиц устроил и потом замуж за хорошего человека выдал, а Васенька под его приглядом из хлипкого болезненного мальчугана вымахал в крепкого малого — в юнкерское училище его дядя определил: семейное дело, брат!
— А где Натали?
— За границу с мужем уехали. Пока не вернулись... Дай бы, Господи, чтоб все поскорее утихомирилось!..
Нет, видно, дядюшкины слова были не Богу в уши — подошло времечко, потревожили новые власти и старого и малого.
Люди в гражданском с красными повязками на рукавах подняли грубым стукам и увели Зерцаловых среди ночи.
В загородке возле «казенной палаты» топталось с полусотни разного возраста человек, бывших военных. Провели внутрь здания нескольких женщин. Замерзшие нахмуренные арестанты встречали серый рассвет, Наконец, погнали всех в низкие ворота полуподвала.
— Зерцалов Васька! — окликнул кто-то из кольца охраны, смуглый, кучерявый, в кожаной куртке. — Не узнаешь?
Яшка Фраеров! Сын управляющего соседним имением Зубовских.
Неведомо откуда привез тогда хозяин Платон Юльевич нового управляющего, черноволосенького, шустрого как тараканище — то ли молдаванина, то ли цыгана. С ним и отпрыск прибыл — нескладной, худой, в очках. Подружились с ним, когда с дядюшкой приехали в гости к Зубовским в имение.
У девчонок Натальи и хозяйской Маруськи свои дела-делишки, а Ваську потянуло на деревенские задворки. Там и услышал он шум и крики: трое пацанов почем зря тузили четвертого. Обидчики, по одежке видать, крестьянские или дворовые, а супротивник их одет почище, по-барчуковски.
« Трое на одного!» — вскипело Васькино сердечко, он ринулся в бой...
С расквашенными носами обидчики отступили, но и Ваське и тому, ходуле нескладному, досталось хорошо. Отерев разорванным рукавом с лица кровь вперемешку с грязью, он протянул Ваське руку: « Спасибо! Век не забуду.»
Видались с Яшкой и после мимоходом; потом он пропал. Слышал Василий, что якобы устроил его Платон Юльевич в университет, а там Яшка в революционный кружок затесался, а потом вроде и в тюрягу загремел. Под стать бате, у которого за лихоимство дело до суда дошло, пока барин по заграницам путешествовал и, нежданно-негаданно вернувшись, отчета спросил.
А теперь Яшка, все такой же нескладный и худой, поскрипывая блестящей кожей куртки, стоял напротив:
— Давненько не виделись... Да-а! Но раз повстречались, значит, судьба! Давай-ка отойдем! У меня сразу интерес к тебе заимелся... Я сейчас предревтрибунала и комиссар отряда ЧОН. Мне командир толковый нужен. Пополнение набрали — одни чалдоны, скоро выступать, а они не знают с какого конца винтовка стреляет. Ты — человек военный.
Яшка перехватил взгляд Василия, провожавший согбенные спины последних исчезающих в темном провале ворот полуподвала арестованных офицеров.
— Этим дядечкам я не доверяю: сколько волка не корми... Согласен?
Василий. Глядя на медленно сходившиеся створки тяжелых, обитых железом ворот и чувствуя гуляющий неприятный холодок между лопатками кивнул. Спросил только:
— А с ними что будет? С дядей?
— Разберемся. А дядя твой тоже пусть пока у нас погостит, мало ли что учудишь. — Яшкин вороний глаз жестко прищурился.
Сотню мобилизованных парней Зерцалов исправно муштровал, учил владеть оружием, рыть окопы — в училище не только изящные танцы с мадмуазелями осваивал — и старался не думать, что скоро отряд — по утверждению Яшки — перебросят на Северный фронт, где придется стрелять в белых ( соотечественников!). Господи, отведи!..
И вот пришлось...
Дезертиров брали на монастырском подворье. Один поднял руки сразу, два других пытались бежать. Того, что погрузнее, догнали и сбили с ног, принялись охаживать сапогами по бокам по чем зря. Третий, легкий на ногу, пометавшись вдоль ограды, приноровился было заскочить на командирского коня, привязанного у ворот, и тут-то его Яшка, аккуратно и не спеша прицелившись, снял выстрелом из маузера.
— И этих в расход! — кивнул на других.
— Люди, опомнитесь! Что вы творите, тут же святое место! — откуда-то выбежал монах, вздернул черные рукава рясы, как птица крылья — и тотчас же смяли, обломали их.
— Так-с, святой отец, пособничаешь, укрываешь?.. Облазьте-ка все закоулки! — приказал Фраеров красноармейцам.
Те вскоре приволокли упиравшегося старика, по виду — барина, хоть и оброс он как мужик и в одежке был крестьянской.
— Никого больше нет! — доложили. — Две бабы еще больные. Тоже сюда?
Яшка отмахнулся, подошел к испуганному старику вплотную.
— Доброго здоровьица, Платон Юльевич! Эх вы, на старости лет да контрреволюцией заниматься! Сынок ваш — белый офицер и вы, как вижу, не сидите сложа руки. Окопались тут с монахами, силенки для мятежа копите, людишек подходящих пригреваете. Знаем мы вас!
Фраеров пригрозил с укоризною пальцем, а Зубовский вглядывался в него подслеповато:
— Не признаю кто... Знакомы вроде.
— К ним его!
Красноармейцы подхватили старика под локти, подтащили к другим приговоренным.
— Я не враг... Я смуту хотел в монастыре пересидеть. Жена больна, дочь тоже, куда идти... — скороговоркой бормотал он.
В нем, скрюченно-обреченном, в самую последнюю минуту узнал Василий бывшего соседского помещика Зубовского...

Спустя десятилетия, Василий Ефимович благодарил ту, отрикошетившую от креста пулю, едва его самого не лишившую жизни. Что было б, если случилось все иначе? Кем бы он стал? Убийцей, послушным палачом новой власти?
Зерцалов, сидя в кресле, щурясь от света настольной лампы, вопрошал вслух невидимого в полутьме комнаты собеседника. Впрочем, ответа так и не дождался; припомнилось что-то, пришло на ум, и старик принялся опять рассказывать. Такое повелось с ним с той поры, как пришлось оставить монастырское Лопотово...
Визит незваных гостей Сашки Бешена и Вальки взволновал старика, напомнил о Лопотове, и Зерцалов, рассказывал и рассказывал тому, молчаливому и все понимающему. Все равно чуть слышный шепот никому не докучал: давно спала за стеной жена, и лишь в одряхлевшем нутре старого дома порою что-то скрипело или стонало.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Вокруг московских палат княжеских — подозрительная настороженность: галичане в чужом городе чувствовали себя неуютно. У ворот стража едва не воткнула в грудь Григорию копейные древки: смотрела люто, исподлобья.
— Мне б к князю Юрию Дмитриевичу! — попытался отвести рукою древко Григорий.
Стражники забрехали вразнобой, ровно псы цепные:
— Ты кто такой? Тать московский, можа?
— Начепил рясу-то!
— Нужон ты князю!
— Проходи мимо, не застуй! А то...
— Чего раскудахтались — седобородый, со шрамом через все лицо ратник выглянул из-за створки ворот.
— Да вот...
Какое-то время ратник, насопив брови, разглядывал монаха, потом вдруг испуганно отшатнулся, осеняя себя мелкими крестиками.
— Свят, свят, свят!. Это уж не ты ли, батюшка Григорий?
Он снял шлем и, отдав его кому-то из стражников, склонился под благословение.
— Мы уж похоронили тебя, отче...
Князь Юрий пребывал в послеобеденной дреме: ночами, в ставшем еще с малолетства чужим, городе не спалось, а днем в сон клонило. На осторожно вошедшего сотского, приоткрыв один глаз,, взглянул с неудовольствием, прикрикнуть хотел, но, заметив за ним человека в черном, заворочался тяжело на лежанке, привставая.
Постарел сильно князь, огруз, щурился.
— Знакомое обличье вроде...
— Игумен Григорий Лопотов я, кум твой. Не вели казнить, княже, вели слово молвить.
— Погодь, погодь, да ты воскрес! А ведь мор, баяли, тебя одолел?
Юрий, поднявшись, подошел к монаху, хотел было обнять его на радостях, но отвел глаза.
— Еще и ты вот, честный отче, воскрес... Неспроста все это, думаю, ой неспроста! Знамение, не иначе!
Князь перекрестился на святые лики в огромном позолоченном киоте в красном углу.
Григорий встрепенулся, готовясь сказать слово, но князь остановил его жестом руки.
— Ведаю о чем говорить хочешь... Поступил я не по-христиански, знаю. Мечталось по старому, прадедовскому закону великий стол занять: у племянника-то еще сопли не высохли. Почему одному — маета, а другому — счастье? И вот дорвался! И не вроде не рад...
— Сколько крови христианской пролил, грех какой на душу принял! Тихо сказал Григорий. — А не за горами самому ответ перед Всевышним держать.
— Отмолю, отче! — горестно вздохнул князь. — Бояре мои не вякали бы... Хоть уж сыты, поди!
— Вся твердь-то в тебе, княже.
— Да-да,— согласился Юрий. -Но если бы ты не воскрес, отче, сомневался б я с ними до сих пор. Бог тя послал.
В это время в княжескую горницу смело вошел статный красивый юноша в богатых, искусной работы доспехах.
— Димитрий! Крестный это твой игумен Григорий! Чего стоишь столбом, подойди к крестному!
Парень, пристально взглянув чистыми голубыми глазами на Григория, склонил под благословляющую длань густую шапку золотистых кудрей и приложился к руке монаха.
— Проводи, Димитрий, отца игумена отдохнуть, покорми с дороги! — озабоченно хмуря брови, приказал Юрий. — Да кликни сюда бояр и воеводу. Думу думать станем.
— Опять... — вздохнул Шемяка, придерживая Григория за рукав в темном узком переходе. — Совет держать собрался, а меня с молодшей дружиной обратно в Галич посылает. Не удержать отцу великий стол, духу не хватит!
При входе в светелку в ласковых глазах крестника Григорий успел увидеть что-то такое, что испугало его и встревожило. Но, может, показалось...
Димитрий сам слил воду крестному умыться, заботливо уложил отдыхать, послал слугу за ужином. Вроде и успокоил напоследок:
— С московитами миром кончим...
Едва Шемяка вышел, как Григорий словно в черную бездонную яму провалился...
Проснулся он непривычно, около полудни: дальняя дорога, тяготы и передряги дали себя знать.
На столе стояла в блюдах тщательно укутанная полотенцами снедь — вспомнилось сразу об ужине, Шемякой обещанном.
Григорий спал не раздеваясь и, лишь отряхнув слегка подрясник, встал на молитву.
Когда сел за стол утолить разыгравшийся голод, в светелку заглянула старушка — ключница иль нянька, наверное.
— Как почивалось, батюшко? — спросила ласково.
— Слава Богу! — ответствовал игумен, откинув с глиняного блюда укутку и дивясь угощению — парочке жареных цыплят. — Монахи мяса не вкушают. Не знает, что ли, княжич?
— Что с Шемяки возьмешь, ровно бусурман. — поджала губы старушка. — И тебя, отче, хотел, видать, голубками убиенными попотчевать, честь оказать. Любимое лакомство у безбожника. Сизарей, почитай, по всей Москве для него ловили.
— Крестничек...
Григорий, отодвинув в сторону блюдо с голубями, прислушивался к шуму, доносившемуся с улицы. Он становился все явственней.
— Московиты радуются. Галичане ночью снялись и ушли тайком из города.
Ключница еще хотела что-то добавить, но в сенях вдруг загрохотали чьи-то тяжелые шаги.
— Где монах?
Ратник в дверях отвесил игумену поясной поклон.
— Князь наш Василий Васильевич тебя, честный отче, требует! У крыльца смиренно ожидает.
Юноша, чем-то неуловимо схожий с Шемякой, соскочил с коня и подошел к Григорию, спустившемуся с крыльца.
— Какой ты, отче... По одному слову твоему вороги мои заклятые из Москвы сбегли. Проси чего хочешь! — князь смотрел на игумена с восхищением и в то же время с плохо скрываемой завистью.
— Покоя хочу! — ответил Григорий. — Отпусти, княже, с миром!
Чернеца, идущего с княжого двора с дорожной котомицей за плечами, провожали с великим недоумением и бояре и ратники, прочая челядь. А игумен держал путь в далекие северные веси, ища желанного душе и сердцу уединения.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В Городке, где все друг друга знали как в большой деревне, посплетничать любили и обожали. Что ж тут вроде б такого: Катька Солина пробежала не в лесхозовский барак к шабашникам-гуцулам, а привернула в заброшенный сатюковский домишко, и пошла-поехала там гульба с «энтим самым»! И что выбралась вечерком продышаться и заодно «доппаек» раздобыть облапленная за пышные телеса не каким-нибудь чернявеньким мужичком, а еле-еле державшимся на ногах Валькой.
« Убийца! Распутница!» — плевались, точили остатние зубы старушонки на углах, вечные добровольные городовые, и тут же строили предположения о том, какая ужасная участь неразумного отпрыска Сатюковых ожидает, сколько ему, бедолаге, жить на белом свете осталось.
А он брел распьянешенек и в ус не дул, покрепче за Катьку цеплялся, чтоб не упасть до поры. Что ему старушечьи сплетни и пересуды: дома, вон, отец с матерью в себя придти не могут, сердечными каплями отпаиваются, узнавши с кем сынок связался. Вицей, как раньше, его не надерешь, ругань — от стенки горох, укоры да слезы юное, не изведавшее еще ни настоящей кручины, ни тоски сердце не прошибают.
Валька слышать ничего не хочет! Он голову от Катьки потерял, после бессонных страстных ночей его аж ветром мотает! В избушке любиться благодать — подшуровали малость печурку, чтоб жилым духом пахло, и напару на старом диване жарко. Жрать захочется: сбродит Валька домой, выудит чугунок с супом из печи, наестся, ежась за столом от осуждающих взглядов матушки, кое-какой еды для полюбовницы с собой прихватит.
Мать только губы подожмет: ругаться уж без толку, хоть к ворожее иди, кабы они водились. Бывало, и навестит, молча, молодых. Катька — ушлая: под одеяло с головой и лежит-полеживает, чувствует, что матушка его не сдернет. Не посмеет: какая там Катька пребывает — « неглиже» или в пальто.
Зато в райцентре, в гостях у Катьки, Валька побаивался, хотя и труса старательно « бормотушкой» заливал. Тут и на ум рассказы о Катькиных похождениях приходили, о могучих, покрытых татуировками хахалях, от которых ноги бы успеть унести.
Пока все было спокойно. Лишь младшая Катькина сестра, придя с ночной смены с завода, бесцеремонно приподняла с Вальки одеяло и хмыкнула, увидев ровесника:
— Губа не дура. На молоденьких перешла.
Две Катькины дочки детсадовского возраста к появлению Вальки отнеслись по-своему, особо не удивляясь незнакомому дяденьке.
— Ты летчик? — щупали они его кожаную куртку. — Когда еще прилетишь?
Хоть авиатором называйте, хоть ассенизатором — Сатюков на все согласен. Хоть горшком, только в печку не запихивайте!
В комнатушке спали всем табором. Теснотища! Катька подкладывала Вальку к себе под горячий бочок, но сколько приходилось ждать сего блаженного мига! Пока девчонки в своем углу в кроватке не угомонятся, пока сестра долго на узком, похожем на топчан, диване ворочается и потом — не пойми! — спит или нет.
И когда Катька предложила встречаться только в домишке в Городке — пусть и редко, но зато вволюшку наобниматься можно — Валька с радостью согласился.
Катька наведывалась — и наступал праздник! Июнь теплый, ласковый, еще без туч комарья, выманивал влюбленных из хижины. В светлых сумерках убредали они по берегу речки за окраину Городка. Валька разводил костер и, опьяневший и от вина и от близости Катьки, чего только не выделывал: и козлом через огонь скакал, и глотку драл истошно, и валил подружку на молодую травку.
Поздно ночью холодало, не спасал и жар дотлевающих углей костра. Валька с Катериной, прижимаясь друг к дружке, норовили побыстрее добраться до домишка и нырнуть в его уютное, пахнущее жилым, нутро.
— Люблю. Люблю!.. — еще долго, едва ли не до утра шептали Катькины губы...
Все бы добро бы да ладно, но запропала Катерина вскоре, в условленное время не приехала.
Сатюков заметался туда-сюда, надоумился, наконец, к подруге Катькиной Томке забежать.
— Ой, Катюшенька-то наша, беда-а! — раскатав накрашенные ярко губы, запричитала Томка. — В больницу попала!
— Чего случилось? — перепугался Валька.
— Сотрясение мозгов!
Томка, хныча, размазывала по нарумяненному лицу тушь с ресниц и со всклоченными неприбранными волосам становилась похожей на ведьму. Вальке не по себе стало, когда она, злобно скалясь, вдруг хихикнула, с ехидцей добавляя:
— В нужнике, говорят, с рундука пьяная гребнулась! И башкой об стенку! К тебе навострилась да, видать, не судьба!
Елки-палки! Сатюков побежал, сломя голову, в больницу, но на крыльце ее, переводя дух, опомнился, и страх напал. Как спросить, что говорить? Опять эти многозначительные, насмешливые, осуждающие взгляды... С Катькой-то, когда шли напару, их и не замечал, море по колено.
Озадаченный Валька, вжимая голов в плечи, принялся кружить возле здания больницы, и сразу любопытные пациенты стали плющить об стекла в окнах свои носы.
Оставался еще выход: « налить « глаза для храбрости и... Сатюков что и сделал — чем и с кем в Городке проблемы не существовало — и, нацепив для пущей маскировки солнцезащитные очки, двинул отчаянно в приемный покой.
Столкнувшись там с молодым бородатым доктором, замямлил, с тихим ужасом ощущая, как из головы улетучивается спасительный хмель:
— Мне бы Катю...
— В первой палате — не раздумывая, ответил бородач, заступая Вальке путь и вызывающе-насмешливо щурясь. — Постельный режим, пускаем только близких родственников. Вы кто ей будете, молодой человек?
— Я... брат.
— Ну, проходи... брат! — ухмыльнулся доктор и уступил дорогу.
Койка, где возлежала Катька, стояла в самом дальнем углу большой палаты, и подойти к ней можно было лишь по узкому проходу, минуя стоящие с той и другой стороны койки с лежащими и сидящими на них, стрекочущими, как сороки, старухами.
Бабки, будто по команде, замолкли и вперились в Вальку любопытными едучими взглядами, и, если б не очки, Сатюков точно бы сгорел от стыда.
— Садись рядышком на табуретку,— Катька выпростала из-под одеяла руку и, улыбаясь, пожала Валькину ладонь теплыми крепкими пальцами. — Спасибо, что пришел. Я ждала... Это-то зачем нацепил? — она указала на очки. — Все равно тебя узнали. Хочешь, чтоб волки сыты и овцы целы? Так не бывает.
Валька вконец засмущался, сдернул, но опять поспешно надел эти проклятые очки. О чем-то бы надо в таком случае говорить — попроведать ведь больную приперся, да куда там! Бабули, вон, как уши навострили, язык у Вальки сразу к нёбу прирос. Парень промычал только невнятно.
— Ладно, иди! — опять понимающе улыбнулась Катька. — Наведайся попозже, скоро вставать разрешат. А это прочти... — она торопливо сунула Сатюкову свернутый вчетверо лист бумаги. — Думала я тут много, пока лежала. О нас стобою...
Валька — едва с крыльца успел сбежать — письмо развернул:
« Ты не переживай,— писала Катя.- Я тебя понимаю, тебе трудно. Ты как между двух огней сейчас мечешься. С одной стороны — Городок, родители, а с другой — я. Не сердись на отца и мать, они желают тебе добра. Жаль, что не верят, что тебе будет со мной хорошо. Я б никогда не обидела их и словом.
Прожила на свете тридцать лет, а мало чего радостного видела. Жизнь меня поколотила изрядно, и, может, оттого я понимаю многое.
Так хочется жить по-человечески. Многим я кажусь несерьезной, пустой. Но кто бы знал какая под внешней веселостью скрывается тоска! Жуткая...
Встретив тебя, я будто очнулась. Сначала боролись во мне два чувства. Думала: зачем мне он? Может, найдет свое счастье без меня? Но чем дальше, тем иначе я думаю. Наоборот, без меня будешь ли счастлив?! К черту разницу в годах! Когда я вспоминаю о тебе, у меня ужасно хорошо на душе. Дети? Это уж тем более не помеха.
Если будет нужно, я не боюсь никакой работы. На все меня хватит. Я могу горы свернуть, лишь бы быть нам с тобою вместе. Ты знаешь, у меня мечта появилась... Будет солнечный теплый день, и мы пойдем с тобою — помнишь? — в Лопотово, на монастырские развалины. Это будет у нас самый счастливый день в жизни, вот увидишь. Мне этот день даже снится. И никого во всем мире вокруг, кроме тебя и меня...
Пусть болтают в Городке обо мне черт-те знает что! А хоть бы заглянул кто из этих людей мне в душу! Может, я добрее и человечнее, по крайней мере, не глупее их. Какая я — про себя знаю. Плохо делать людям не в моих интересах. А если уж когда развлекусь да подурачусь, так это от обиды и скуки.
Тебя я люблю. Но нужно будет убить в себе это — я сделаю. Ради близких людей жизнь научила меня владеть собой.».

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

И десятка лет не минуло, как неподалеку от каменного креста, вытесанного Григорием, стал подниматься монастырь.
Алекса, ставя верши на реке, встретился с охотниками: несколько верст встречь речному течению деревушка обнаружилась. Народ с желанием пришел помогать в святом деле. Мужики в лесу выжгли росчисть и покропившему место освященной водичкой игумену помогли срубить первую монашескую келью.
Теперь вот и на шатер второй бревенчатой церкви с Божьей помощью крест водрузили. Строили вокруг и ограду: место вроде и глухое, но год тих да час лих. Немало воровских людишек шастать стало.
И последние послушники, пожелавшие принять постриг в обители, были покалеченные и потерявшие все, что еще могло связывать с миром, люди.
Опять разгорелась с новой силой, дотоле потаенно тлевшая, княжеская междоусобица. Преставился старый завистливый князь Юрий — вроде бы миру долгожданному пришла пора настать на Земле Русской, думать бы надо, как от набегов татарских отшибаться., да нет: видно, Божие попущение за грехи долгим оказалось. Ополчились теперь на московского великого князя Василия дядьевы отпрыски...
А князь Василий в недобрый час венец принял: бегал в суматохе из Москвы от Юрия, потом сглупу в полон к татарам угодил — насилу выкупили, а когда в плен к нему попал старший брат Шемякин тезка Василий, поступил как язычник поганый, перенял у татар-то — приказал тому очи выколоть. И не ведал, что готовил себе такой же удел...
Не смог противостоять ратям Димитрия Шемяки, бежал и настигнут был погоней. Жестоко расправился с московским государем Шемяка, исполненный мщения: ослепленного, принудил отречься от престола и крест на том целовать. И этого показалось мало: несчастный Василий был сослан в далекий Кирилло-Белозерский монастырь за крепкие стены.
Здесь только повзрослел, прозрел духовно незрячий князь. Прознав это, потянулись к нему верные люди и, пока буйствовал и пировал беззаботно Шемяка в Москве, на Севере скапливалось войско. Одно еще удерживало Василия встать во главе рати — клятвенный договор, но его, взяв грех на себя, снял кирилловский игумен...
Подошел черед бежать и Шемяке с остатками разбитого войска. Как хищный зверь зализывая раны, укрылся он на вологодской стороне, в Устюге Великом.
Обо всем поведали игумену Григорию забредшие в обитель калики перехожие и, хоть слухом земля полнится, верилось в деяния крестника с трудом. Григорий не раз и не два порывался наведаться к Шемяке в Москву, но застарелые разыгравшиеся хвори не давали ем отважиться в дальний путь. Оставалось уповать только на Божий промысел, молиться со братией в храме и уединенно в келье: « Господи Вседержителю, Боже отец наших, наставь неразумных прекратить брань братоубийственную... »
Зимние сумерки — ранние, когда Григорий вставал в соей келье на вечернее правило, месяц вовсю заглядывал в окошко.
Дикий истошный вопль — показалось игумену — разорвал, потряс благодатную тишину внутри монастырского дворика, заметался неистово гогочущими отголосками, отскакивающими от шатров колоколен и наверший стен ограды.
Григорий бросился к окну и обмер — посреди двора бесновалась куча омерзительных гадов. Заметив игумена, они, завизжав, потянули к нему свои уродливые лапы, стали обступать келью, стуча в стены; дверь от страшной силы ударов заходила ходуном.
Игумен упал на колени перед иконами: « Господи, помоги! Спаси раба твоего грешного! « Торопливо, сбиваясь, он начал читать молитву об отгнании бесов... И утихомирился охвативший Григория трус, сердце утишило испуганные скачки, наполняясь мужеством.
Взяв честной крест и из-под божницы стклянницу со святой крещенской водой, игумен решительно распахнул дверь... Но на воле было тихо, падал редкий снежок, робко проглядывали в просветах между туч звезды. « Ой, неспроста видение! — обессилев разом, Григорий сел на пороге. — Враг рода человеческого видимыми своих слуг сделал. «
Так и вышло. Утром вздремнувшего игумена разбудили — прибыл человек с худой вестью. Шемяка, собрав войско, двинулся с Устюга на Вологду, разоряя и предавая огню попутные села. И скоро уж стоять ему под Вологдой, стервецу. А там и путь на Москву откроется...
— Не след, видно, отсиживаться мне, братие! Никак не отпускает мир! Надо вразумить нечестивца...
Григорий спешно собрался в дорогу, и легкий возок, с облучка которого правил лошадкой верный Алекса, запокидывало по волоку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Старик не любил, чтобы его во время пространных монологов его тревожили. Некто в дальнем углу тоже не любил вторжения посторонних: потревоженный и обиженный в этот вечер мог больше и не вернуться. Хотя потревожить Зерцалова могла только жена.
Бывшая соседка, тоже пожилая. По прежней памяти каждый день навещала стариков, но на бесконечно тянувшийся вечер и еще более долгую ночь они оставались в доме одни.
В двухэтажной развалине, обветшавшей совсем за столетие с лишком, скрипели полы, хлопали двери и окна, всякие пугающе-непонятные шорохи хоронились в темных углах, порою чудились чьи-то шаги.
Василий Ефимович на это уж давно не обращал внимания, но в последнее время еще одни прибавившиеся звуки стали его раздражать. В самый разгар монолога за чуть приотворившейся дверью начинало раздаваться тяжкое сопение.
Мария Платоновна предугадывала жгучее желание мужа захлопнуть дверь, широко распахивала ее и с порога — растрепанная, со злым обрюзгшим лицом, в накинутой на плечи грязной затрапезной душегрее — сердитым, осипшим точно ослабленная басовая струна, голосом принималась пилить:
С кем это ты все разговариваешь? Кто там опять у тебя? Допринимаешь, доназываешь гостей, что обворуют — глазом не успеешь моргнуть! Вона, приходили Сашка-дурень с каким-то парнем... Так и зыркают оба чего бы спереть.И сам с собою дотрекаешь, что черти блазниться будут!
Жена, тяжело опираясь на костыль, грузными шагами двигалсь по горнице, голова ее дергалась в нервном тике, едва различимые над отечными синими мешками глазки поглядывали злобно и подозрительно.
Старик на ее ворчание не возражал, пережидал, пока она уйдет, вжимался в кресло. Наконец, захлопывалась дверь, бурчание и шаги затихали в соседней комнате.
Зерцалов облегченно вздыхал: « О, Господи, в юности такая ли она была?! »
Тот, невидимка в углу, слава Богу, в этот раз не исчез, похоже, даже приготовился слушать внимательно...

Василий тогда, после расстрела в монастыре, доставленный в лазарет, отходил долго, старенький доктор сомневался — уж оживет ли. Голова, особенно там, где была рана возле виска, постоянно болела.; происшедшее Зерцалов вспоминал с трудом: какие-то обрывки возникали в памяти, начинали роиться и собрать их в единое целое не удавалось.
— Похоже, вы, голубчик, отвоевались! — напутствовал его на прощание доктор, поглядывая на белую повязку, видневшуюся из-под фуражки. — Благодарите Бога, что живы остались!..
Зерцалов, бесцельно набродившись по улицам Городка, где-то на окраине вдруг ощутил, как качнулась, стала уходить в сторону земля под ногами. Он схватился за частокол первой же изгороди и, подламываясь в коленках, медленно сполз в пыльную крапиву. Опять замелькали перед глазами, перемежаясь с разноцветными кругами, чьи-то бледные, отрешенные от всего лица, качнулся ряд выплевывавших огонь черных винтовочных стволов...
Туда, к каменному, преподобного Григория, кресту надо!
— Гле-ко, солдатик-от пьяной! — послышался откуда-то сверху насмешливый голос.
— Молчи, дурища, не видишь — раненой! Головушка ить как разбита! — отозвался кто-то сердобольно.
Незнакомые люди обогрели, отпоили горячим отваром, уложили спать, но, едва свет, Зерцалов уже был в дороге...
Крест разыскать он так и не смог. Накружился вдосталь в окрестных возле опустевшего монастыря ельниках и сосняках: вроде б выходил на похожие, ведущие к роднику тропинки, да спотыкались они, терялись в чащобе. Местные жители как воды в рот набрали — сколько ни расспрашивал их, поглядывали в ответ либо непонятливо, либо испуганно.
Нашелся один древний дедок, подсказал:
— Крест-от басурмане, изверги те вывернули да на убиенных в яму столкнули и зарыли потом... Только понапрасну, парень, ищешь! Не откроет теперь Григорий святое место, коли его осквернили! Да и зачем тебе оно, рази кому там поможешь?
И Василий не выдержал мутного взгляда стариковских глаз.
Он слонялся по начавшему дичать монастырскому саду, не ведая уже: оставаться еще и искать или же отправляться восвояси, когда возле сторожки в глубине сада заметил немолодую женщину в закутанной по-монашьи в черный платок головой. Оглядываясь, она прошла с ведром к колодцу, наклонилась над срубом и неловко, неумеючи почерпнула воды.
Зерцалов ее узнал и первой мыслью было повернуться и бежать прочь. Это была жена расстрелянного Зубовского Анна Петровна.
Близоруко вглядывалась она в Василия, вначале настороженно и с испугом, потом неверяще и обрадовано:
— Васенька Зерцалов...
Василий, боясь поднять глаза, приложился губами к ее маленькой, застывшей на осеннем холоде ручке.
— Ой, батюшки, горе-то у нас какое... Платона Юльевича антихристы!.. — Анна Петровна заплакала, прижала лицо к груди Василия. — И Машенька лежит, больна очень, ни с места. Ладно, люди добрые помогают.
В сторожке — сумрак, пара крохотных оконцев едва пропускала свет. Анна Петровна, вздыхая зажгла огарок свечи.
— Сейчас, Машенька, сейчас, милая, чайку попьем. И гость с нами.
Зерцалов рассмотрел на подушке стоящей в углу кровати белокурую голову девушки — встретиться бы где случайно и точно бы прошел мимо Маши Зубовской, как незнакомой. Бледное, без кровинки, лицо и огромные, беспомощно взглянувшие глаза....
Чашку чая Василий не допил: смотреть на хлопочущую хозяйку и больную дочь стало невмоготу. Отговорившись чем-то, он вышел на крылечко и в ранних сумерках, не разбирая дороги, побрел по саду, едва не натыкаясь на стволы деревьев.
« Господи, помоги! — сжимал и тер он в отчаянии виски. — Почему?.. Они ничего обо мне не знают... Рассказать им обо всем? Нет, нет, только не это! «
Заморосил мелкий нудный дождик, осыпавшиеся кроны деревьев пропускали влагу, и Василий вскоре вымок до нитки. Стуча зубами от холода, он в конце концов вернулся к сторожке и еще долго топтался на крылечке, не решаясь постучаться.
« А если остаться около них? — осенило его вдруг. — Самому-то куда идти? И попытаться искупить вину... »
Он остался, Зубовские были только рады. Перебивались кое-как. Когда в монастыре организовали коммуну, Василий попросили присматривать за садом, где приноровился он развести пасеку. Местные власти поглядывали на Зерцалова хоть и искоса — все-таки барского роду-племени, но и не докучали особо: красный командир, вдобавок раненый. Так и ходил он постоянно в поношенном френче, перехваченном ремнем, в галифе, в начищенных до блеска в сапогах; летом в кепке, схожей с фуражкой, зимой — в папахе. И до того привыкли к его полувоенному виду люди, что появись он в цивильной одежде — вот бы наверно было удивление.
Манечке Зубовской Василий сделал предложение. Выздоровевшая и окрепшая Маша от удивления захлупала густыми ресницам и, смутилась, зато Анна Петровна благословила молодых с радостью и облегчением — сама теперь на смену дочери слегла и истаивала тихо.
Не венчались — церкви закрыты и в сельсовет « расписываться « не пошли.
И не замедлила, лягнула она. В блуде-то жизнь...
Схоронив матушку, погоревав, Манечка ровно взбесилась. Женщина грамотная, в колхозной конторе ей местечко нашлось. Там с компанией связалась, едва в комсомол не затащили, кабы не происхождение. Но по избам-читальням исправно ходила, где и спуталась с конюхом Митькой, по кустам с ним стала шарашиться.
В деревне все на виду и на слуху; кто жалел, а кто осуждал Зерцалова — что за мужик, нет бы положил конец прелюбодейству! Но Василий лишь скрипел бессильно зубами: вроде муж и не муж, а так — сожитель. Заикнулся несмело — Мария сходу заявила: под венцом перед Богом с тобой не стояла и записи о нашей совместной жизни нигде нет. Вольная птица, свободная женщина.
Митьке вот только скоро она наскучила, наигрался парень вволю, а в жены брать белоручку — Боже упаси! Да и вроде она замужняя...
Мария, опять же по совету новых своих подружек, сходила к знахарке и приползла потом домой чуть живая. Василий уж думал — все, хлопотал над ней, позабыв обиды, отпаивал с ложечки, доктора из города пригласил.
Супружницу удалось выходить. Присмирела она, замкнулась в себе и, случалось, иной день Василий слова от нее не слышал. Но стоило однажды вспыхнуть мелкой ссоре, как попрекнула:
— Зря со мной водился-то... Лучше было б мне за матушкой вослед.
Зерцалов, уйдя из дому, долго, дотемна, сидел тогда, разведя костер, на берегу речки. Хотелось куда-нибудь уехать, но куда? Кому он был нужен?.. И никак не ожидал, что мог Марии так опостылеть. Любил ли сам ее?
К той девочке, в горячке беспомощно разметавшейся по кровати, пробудилось чувство, но, когда он решил опекать семью расстрелянного им человека, остаться с ней, исполнение долга возобладало над всем. Даже заглушило ощущение вины... Поначалу он втайне гордился своим поступком, и ему не могло придти в голову, что через несколько лет он может оказаться просто-напросто лишним.
Василий посмотрел на насупившийся за речной излучиной в подступавшей темноте вековой ельник, вздохнул, пытаясь отогнать мрачные мысли. Теперь вот, не по один год, не бродил в чащобе, не искал каменного креста, безымянной могилы. Не желал, видно, преподобный Григорий место указать. Или время еще не приспело?..
Вернувшись, Василий в избу не заходил, лег в сенцах на постель из соломы и, не успел глаз сомкнуть, как раздался требовательный стук в дверь.
— Зерцалов? Собирайся!
Ввалившиеся мужики в штатском перевернули вверх дном все в доме и втолкнули Василия в « воронок «, оставив растерянную и перепуганную Марию.

В камере Зерцалов заметил, что к нему постоянно присматривается один из арестантов со смуглым изможденным лицом со следами побоев. Пристальный взгляд черных печальных глаз преследовал Василия всюду. Арестанта чаще других выводили из камеры, надолго, и, приведенный обратно, он забивался сразу в дальний угол, тяжко вздыхал, заходился в захлебывающемся чахоточном кашле и, когда отпускало, стонал негромко. И опять искал взглядом Зерцалова.
Ночью, наконец, подобрался к нему и зашептал на ухо:
— Признал я тебя, Василий. Никак не думал, что ты живой. Яков я, Фраеров! Забыл?
Яков закашлялся, и Зерцалову, обеспокоенному и растерянному, пришлось терпеливо ждать конца приступа. Радости от встречи он что-то не испытывал.
— Из виду я тебя потерял. Чаял тогда, у креста-то Григорьева, тебе пулей насмерть отрикошетило. А тут, еще до ареста, случайно услышал: жив, здоров и в тех же краях проживает. Ну, думаю, воскрес. В Бога не верил, а тут поневоле верить начал. Сберег тебя Григорий-заступничек!.. Я вот чего тебе скажу и никому другому... — Фраеров в душной полутьме камеры закрутил головой, заозирался, прислушиваясь к храпу и сонному бормотанию сокамерников. — Чую, не сегодня-завтра шлепнут меня! Не нужен стал. — он зашептал еще тише, Василий еле угадывал его слова. — Не охота уносить с собой... Я тут не в одной камере сидел, сволочей и своих краснозвездных и чужих-ваших простукивал да под « вышку» подводил. Добровольно на это пошел, едва арестовали. Не виноват я! .. — Фраеров пристукнул кулачком в грудь и опять зашелся в кашле. — Но вместо свободы и наград забивать еще пуще стали. Я теперь всех оговариваю — и виноватых и правых... А ты, раз выжил, живи дальше, нет ничего на тебе. И еще один грех на мне — дядюшку твоего, заложника, в первую же ночь расстрелял.
Фраеров неприятно задрожал мелким смешком.
— Не поп ты, а тебе покаялся...
Василию захотелось брезгливо отодвинуться от него: было и страшно и гадко, но было и почему-то жаль этого, опять согнутого в дугу кашлем, вырывающимся из отбитых легких, уползающего в свой дальний угол человечка.
Утром Фраерова увели из камеры и больше он не возвращался.

Сашка Бешен и Валька слово сдержали: раздобыли лошадь с тележкой, подсадили старика на охапку сена и отправились в монастырь. Тронулись не рано, солнце стояло уже высоко, парило как перед ливнем. По дороге, развороченной весной колесами и гусеницами тракторов и теперь высохшей, с выворотнями земли, колдобинами, ямами кобыла, боясь обломать ноги, вышагивала неторопко, но телегу все равно подбрасывало и трясло почем зря.
Зерцалов, вцепившись бескровными иссохшими пальцами в грядку телеги, как выехали, не проронил ни слова: порою казалось, что старик, полулежа на сене, спит с открытыми, подернутыми мутной мокротой глазами.
Побеспокоил, разбудил его тяжелый дурной запах, который временами приносил ветерок, особенно когда повозка выскакивала из перелесков, обступающих дорогу, на ровное открытое место. На речном берегу уже стало не продохнуть... Вода в реке текла черная, с белыми пузырящимися барашками ядовитой пены на поверхности. Ни зеленого листочка водоросли, ни резвящегося рыбного малька; вдоль обоих берегов тянулась желтая мертвая канва.
Лошадь зафыркала, уперлась, не пошла вброд. Сашка соскочил в телеги, ухватил кобылу под уздцы и, уговаривая, кое-как затянул в реку. Перевел, сам бултыхаясь по пояс.
За речным изгибом вроде все так же приветливо и весело зеленел монастырский холм с развалинами церквей. Старик попросил остановиться, слез с телеги и. Придерживаясь за нее, побрел рядом, торопливо и жадно озирая окрестность.
Когда взобрались на холм к остаткам крепостной стены, нескрываемая, почти ребячья радость с лица старика исчезла; он был растерян, похоже, узнавая и не узнавая место.
Да и Валька, понуро плетясь позади всех и высматривая тайком домишко, где когда-то варзал, с удивлением не находил его.
На месте деревеньки грудами головешек чернело пепелище, валялся битый кирпич, распяливали обугленные сучья деревья. А там, где стоял прежде домик, начиналась испаханная тракторными гусеницами и полозьями саней полоса со вмятыми в землю, еще кое-где зеленеющими искореженными яблоньками и, извиваясь, тянулась к поределому бору. У оставшихся у самой воды вековых елей желтела, осыпаясь, хвоя: весенний паводок погубил их.
Старик не смог преодолеть рытвину на месте крыльца домика, споткнулся и боком упал на груду вывернутой глины. Бешен и Валька бросились ему на помощь, но он остановил их слабым жестом руки и ладонью прикрыл глаза.
— Сад у него тут был,— вполголоса забормотал на ухо Вальке Сашка. — Прежний, монастырский-то в войну вымерз, пока старик в лагере сидел. Так он новый посадил и — смотри! — что гады вытворили, объехать поленились. А домик у деда еще раньше какие-то идиоты разорили, сам я потом окна досками заколачивал. И уехал-то он всего на ночь: косари в баньке мыться собрались да загуляли, в Городок их понесло и Василия Ефимовича с собой сманили... Он все домишко отремонтировать хотел да слег, больше сюда и не бывал. Я сам не рад, что его привез. Знал, что реку стоками с бумажного комбината отравили. Что ж творится здесь, Господи!..
Сашка, не переставая, бубнил и еще, Сатюков же виновато прятал глаза. Казалось, что и старик и Бешен знали про его здешние прошлые проделки. Хотелось, как в детстве набедокурив, убежать, но Валька стоял и боялся взглянуть на опущенные худые стариковские плечи и облепленную белоснежным пухом голову.
Старик, отняв от глаз мокрую ладонь, пытался всмотреться в расплывчатые очертания изувеченного, наполовину вырубленного ельника. Где-то там прикрывал вытесанный игуменом Григорием крест косточки невинно убиенных, и на том месте кто-то без тоски и горя валил деревья, потом трелевал их к дороге, уничтожая попутно сад. А ведь даже в войну бора не тронули...
Надо туда добраться, может, родник найдется и крест укажет! Но подняться не было сил...
— Живого бы довезти! — озабоченный, сказал Бешен.
— Ведь я, я его!.. — неслышно шептал Валька.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Предав разору село великокняжеской вотчины, довольный Димитрий Шемяка ехал во главе рати. Хмельно шумело в голове то ли от крепкой медовухи, то ли от пролитой крови. Опять близок дедовский престол, еще малость поднатужиться — и вот она, великокняжеская власть! И до того, что у Василия, ослепленного и уже прозванного Темным, прав больше и поддерживает его народ, измотанный и обескровленный княжой распрей, так то не больно важно. Верных Василию людишек и обуздать можно и в крови утопить — взять бы белокаменную!
Пока впереди Вологда. Эх-ма! Завалим!
А на воле как любо! Легкий морозец пощипывает щеки, в лучах клонившегося к закату багрово-красного солнца змеятся синие тени от деревьев, пересекая волок. Давит лес с обеих сторон узкую дорожку, стоит сплошной, засыпанной розовым снегом стеной и — вдруг — раздвигается перед рекой.
Застучали конские копыта по настилу моста. Карько под задремавшим князем всхрапнул, отпрянул назад. Гомонившие за княжеской спиной ратники смолкли.
На середине моста, возняв посох, стоял чернец.
— Стой, князь! Стойте, люди! — обратился он властно, твердо. — Не довольно ли вам пролитой крови христианской? Ужель алкаете ее, аки звери лютые? И кара Божия вам не страшна?! — глаза монаха из-под низко надвинутого клобука неотступно-строго смотрели на притихших ратников. — Призываю вас поворотить вспять коней своих, вернуться в родные веси. Хватит братоубийства на ликование врагам Земли Русской! К тебе, княже Димитрий, крестник мой, взываю — замирись с братом своим Василием, перестань против него которы чинить. Пойми и заруби себе, что не ты по закону над ним старший, а он над тобою...
— Не бывать тому! — разъяренным медведем взревел Шемяка, было трусовато притихший при нечаянной встрече с крестным своим игуменом Григорием, которого уж в живых-то не числил, но при одном упоминании имени князя московского потерявший сразу всякий рассудок. — Эй, молодцы! — крикнул он двум кметям. — Свалите-ко мниха с дороги, чтоб не смердил тут!
Здоровенные кмети легко, как перышко, подкинули почти невесомое тело Григория и свергли с моста. Короток Шемякин суд. Только и успел прохрипеть чернец:
— Будьте вы прокляты!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Из больницы Катька пропала, как в воду канула. Валька, обеспокоенный, не стал дожидаться утреннего рейсового автобуса, взял у знакомого напрокат велосипед и рванул в райцентр. На Катькиной квартирке запыхавшегося с дороги Сатюкова встретили удивленно вытаращенными глазами младшая сестра Катьки и дочки.
Ни слуху ни духу...
Валька промотался весь следующий день, как опоенный, в конце концов, вечером оказался в пьяной ватаге парней и, когда вытягивал уже через силу очередной стакан « бормотухи «, кто-то из вновь прибившихся к компании ему словно ведро холоденки наголову вылил:
— Катька-то твоя с хохлами в бараке... Говорят, из больницы удрала и — на делянку в лес, к бригаде! Запила там и все такое. С какой-то еще лярвой по переменкам голышом через скакалку перед мужиками прыгали...
Все-то уж в Городке знали и знали все, только вот Валька ушами хлопал да сопли жевал. То-то парни поглядывали на него — кто с усмешкой, кто — сочувственно. А он понять не мог...
Сатюков взвыл, выглотал залпом « бормотуху « и, ошалело выкатив глаза, помчался к лесхозовскому бараку.
Лесорубы-закарпатцы, мужики семейные, обстоятельные, за зиму заколотят на делянках длинный рубль и по весне задают тягу в родные края, уступив место черноусым « мушшинам» в кепках-аэродромах какую-нибудь конторку или коровник строить. По городу, по злачным местам, по танцулькам лесорубы не шатаются, а обычно обжимают голодных до любви молоденьких разведенок по домам, но все равно держатся в своем бараке сплоченно: вроде б и не оккупанты, да на чужой земле. Впрочем, особо нетерпеливые местные бабенки поплоше сами к ним по ночам шастают и, когда бригада в Городке после делянки на отдыхе стоит, порою крутое идет гульбище.
Вот он, приземистый бревенчатый, по-стариковски скособочившийся барак на берегу реки!
Валька сходу пролетел темные сени. Яростно пыхтя, нашарил дверную ручку, рванул...
В большой комнате с низким закопченным потолком на затоптанном дочерна полу стояло с дюжину неряшливо заправленных коек, за столом посередине трое молодых мужиков, нещадно дымя, лупились в карты. При свете тусклой лампочки под потолком иной из них подносил подслеповато к глазам карту, прежде чем хлопнуть ею об изрезанную, усеянную черными точками — следами от искр папирос, столешницу.
Но Вальке и тусклый свет и сизое облако табачного дыма, шибанувшего в глаза и в нос, были нипочем — с подушки на койке в углу свешивался рыжий жгут Катькиных крашеных волос!
Сатюков, долго не раздумывая, с грохотом опрокидывая табуретки, летом пролетел с порога в комнату и сдернул одеяло. На койке обнаружилась Катька в объятиях чернявенького мужичка. Валька на мгновение застыл, распялив рот, потом,, осатанев, вцепился в Катькину руку и что есть силы потянул. Но сам едва не упал рядом. Вытащить благоверную — пуп сорвать: Катька лишь села, свесив на пол ноги, пьяная вдрабадан, ничего не понимая и заваливая голову со всклоченными волосами на плечо.
Была Катька в чем мать родила да и мужичок, сосед ее, лежал смиренно, словно Адам в раю, пока прикидывался спящим, хоть и приоткрывал настороженно один глаз.
Вконец растерянный Валька заканючил, готовый расплакаться:
— Катя, Катенька, вставай! Пойдем!..
Мужики побросали карты. Нарочито лениво, нехотя поднялись из-за стола и стали обступать Вальку.
— Гей, пацан! Чи тоби треба?
— Ша, дурни! Ваше ли дило?!
Пожилого плешивого мужичка, видно, « бугра «, обнаружившегося на койке у окна ,они послушались сразу, поохолонули.
— Уходи, парень! И мадаму свою забирай! Не мы их приводим, сами к нам лезут!
Лесорубы, ухмыляясь, просунули Катьке руки в рукава плаща, пихнули Вальке ее халатик, и, не успел Сатюков глазом моргнуть, как оказался вместе с Катькой вытолкнутым за двери.
В сенцах мало-помалу оклемывавшаяся Катька засопротивлялась, стала рваться назад, в темноте расквасила Вальке нос.
— Уйди, сволочь! Салага! Ненавижу! К мужикам хочу!
Сатюков разъярился, глотая горячую юшку, ухватил Катьку за волосы и только так смог выволочь на улицу. С расшатанных гнилых мостков они свалились в придорожную канаву, забарахтались как кутята. Валька оказался верхом на Катьке, принялся молотить ее кулаками. Под ударами Катька лишь мычала, распластавшись в грязи, Валька скоро выдохся. Без сил он упал рядом и, уткнувшись лицом в ее увоженный глиной плащ, заревел в голос...
Остальное все происходило будто в дурном сне или в плотном, застящем глаза тумане. Мимо проходили какие-то люди, что-то говорили, смеялись, указывая пальцами; потом, глубокой ночью, держась друг за дружку, Валька и Катька брели чуть ли не на ощупь по дороге...
Очнулся Сатюков в хибарке от яркого солнечного света, бьющего из окна. Был, наверное, полдень. Рядом шевелилась, просыпаясь, Катька. Во вчерашнее не верилось, словно привиделось все в предутреннем, с « бодуна» кошмаре. Но нет. Катька, едва села на диване, так и застонала, заохала.
— Полюбуйся...
Валька с изумлением, ощущая неприятный ерзающий холодок по хребту, начал изучать на Катькином обнаженном теле проступающие иссиня-зловещие кровоподтеки..
— Благодари Бога, что пьяная без памяти была. А то сгоряча удавила б...
Валькины исследования прервал его отец, вошедший в незапертую дверь. Молчаливый, грузный, он относился к сыновьим похождениям внешне спокойно: хмыкнет, почешет лысину, но словом худым не укорит. Да, видать, и его « достали « Валькины любовные утехи.
Отец так же, как всегда, молчал, но и цацкаться долго не стал — ухватил Катьку и потащил к выходу. Та, комкая на груди одеяло, завизжала отчаянно.
Валька, очнувшись от столбняка, вызванного папашиным появлением, бросился подругу выручать, но отец дал ему такого тычка, что он отлетел и башкой об дверной косяк треснулся.
Что, дурень, в тюрягу из-за нее, сучки, захотел?! — ругался отец. — Так ведь сядешь, коли шарабан твой пустой она тебе сама не оторвет! Ей же убить — раз плюнуть! Весь город вчера над вашей дракой потешался!
В помутненном Валькином сознании мелькнул проблеск — ружьишко! Память от деда, в чулане под диваном запрятана! Запросто с папашей не совладать, оплеуху только опять получишь. А тут посмотрим...
Заряжено ружье или нет, стрелять из него собрался или припугнуть только, да и сможет ли оно выстрелить вообще — вместо бойка загнан гвоздь, Валька не смог бы ответить. Сгреб ружье и — следом за отцом и Катькой на двор: они уже были там.
Отец, увидев направленное на него ружейное дуло, побледнев, отшатнулся в сторону, а Катька резко вывернула Валькину руку, сжимавшую ружье, вверх. Выстрел бабахнул. Оглушив всех, обдав пороховой гарью; с крыши посыпались кусочки прогнившей дранки.
Катька, забежав обратно в дом, вышла одетая и торопливо пошагала по улице прочь; Валька же, выронив дымящееся ружье и тряся отшибленной отдачей рукой, помчался вслед.
Она внезапно, около лесхозовского барака остановилась:
— Не ходи за мной больше никогда, понял?! Всё! — заговорила зло. — Поймешь — почему, когда — нибудь... Я в яме, в дерьме по горло, уже не вылезть, а тебя за собой тянуть не хочу! Живи...
Валька с жалкой глупой улыбкой попытался обнять Катьку, но она отстранилась, жестко усмехаясь.
— Не понимаешь? Думаешь, сотрясение-то мозгов я, с рундука слетев, заработала? Это хахаль меня попотчевал, горячий попался. Пусть родители твои спасибо скажут, что тебя еще сберегла, дома у меня показываться запретила... Хотела я, чтоб жизнь-то тебя побила! С мое! Понял бы тогда меня... И перед отцом извинись.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

С Любкой не видались с проводин в армию. Очутившись на « гражданке «, Сатюков о прежних друзьях-приятелях вспоминал редко. Слышал, что Сережка после « срочной» подался в прапорщики, а Любка-Джон перебралась в райцентр и живет там с какой-то бабой и тремя ребятишками. Вальку это не удивило — от Джона можно всего ожидать.
Когда Валька столкнулся в райцентре с Любкой — и обрадовался и растерялся. Облапил старую подружку за худенькие острые плечи и тут же испуганно отпустил.
Любка, все такая же, в джинсовом своем костюмчике, поморщила веснушчатый носик и, глянув испытующе на Вальку, видать. Заметила в невеселых глазах его кручину.
— Вино-то пьешь?
— В тесной комнатенке с грязными ободранными обоями на стенах Любка теперь, должно быть, обреталась. В соседней клетушке еще меньше виднелись двухэтажные, наподобие нар, кровати с кучами тряпья.
Под незатейливую скудноватую закуску « развезло» быстро. Вспоминая былые походы и приключения, Любка и Валька орали, перебивая друг друга, смеялись до колик в брюхе, а когда, наконец, выдохлись, Сатюков, помрачнев, рассказал про Катьку.
— Больше не встречались с ней? — спросила Любка.
— Приходил как-то вечером к ней... Выпить вынесла на крыльцо и закусить, посидела. Ночевать, говорю, останусь. А она — ни в какую! Девчонки, мол, дома спят, положить некуда. Давай лучше к знакомому одному отведу!.. Знакомый Катькин, видать, « синяк» еще тот. На кухне — « батарея» пива. Пей, утоляй жажду. А вот раскладушка, спи. Катька, вижу, к мужику тому прыг в постель! Подвинься, говорит, припозднилась я, у тебя останусь. Тот рад-радешенек, замурлыкал как котище. А через недолго, слышу, и зашабарошились... Я дверью саданул, чтоб они там падлы подскочили, сам на улицу и — пехом до Городка!
— Бросила она тебя,— придавила зевок ладошкой Любка.
За столом образовалось затишье и этим воспользовались трое ребятишек, в щель приоткрытой двери с любопытством изучающих незнакомого гостя, яростно кому-то грозящего кулаком. Ребята шустро подбежали к столу, похватали что попало под руку; самый меньшой, чавкая набитым ртом, взобрался Любке на ногу и, раскачиваясь, пропищал довольный:
— Папа....
Любка смутилась, грубо стряхнула мальца:
— Какая я тебе папа... В тюряге твой папа сидит.
— Это что такое? Опять попойка? — в проеме распахнутой двери встала, уперев руки в бока, немолодая полная женщина и пошла крыть Любку поем зря. — Совсем стыд потерял! Деньги пропиваешь, от ребят рвешь!
— Сой это! — кивнула Любка на Вальку. — Можешь не притворяться.
— По мне хоть свой, хоть пересвой! — не подумала уняться Любкина сожительница.
Сатюков счел за нужное смотаться.
— Я с тобой! — Любка каким-то обманным манером сумела прошмыгнуть мимо своей хозяйки и во весь опор понеслась за Валькой.
— Поехали в Городок!
— В Городок! — согласилась Любка.
Они, сталкиваясь со встречными прохожими, мчались к автовокзалу и им, возбужденным, запыхавшимся виделась прежняя бесшабашная счастливая житуха. Вот только сядь в автобус и...
Позади все явственней стали слышны крики. Любкиной сожительнице было тяжело бежать, задохнулась вся, пот катил с нее в три ручья, но баба она оказалась упорная: почти догоняла и можно было разглядеть ее перекошенное злобой лицо.
Беглецы, пытаясь оторваться, свернули в проходной двор, рванули глухим проулком, но дама разгадала их замысел и, еще бы чуть-чуть, перехватила бы на углу.
Любка стала ей отвечать на выкрики, потихоньку отставая от Вальки, и вот уже они стояли друг против дружки и спорили.
Сатюков, остановившись поодаль, подождал-подождал и, увидев, что бабенки, по-прежнему переругиваясь, побрели обратно, понуро поплелся к автобусу.
В Городок он возвращался один...

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ

Войско, растянувшись длинной змеей, проезжало по узкому настилу моста примолкнув: ратники, хмурясь и обрываясь сердцем, косились на распластанное на льду и похожее на черный крест тело чернеца, лежащего с раскинутыми в широких рукавах рясы руками.
Едва скрылись последние шемякины вояки, из придорожного ельника выбрался Алекса и катом скатился с крутого берега к игумену. Прижав ухо к его груди, вздохнул обрадовано — жив, но затревожился: как бы бесчувственного довезти, разбился крепко.
— Достану я Шемяку, дай время! — бормотал Алекса, укладывая бережно Григория в возок. — Измыслю как антихриста извести.
В обители ожидали воровского нападения, готовились, но кто-то из калик перехожих принес слух, что половина Шемякиной рати, убоявшись игуменского проклятия, рассеялась, и сам князь, с остатками потоптавшись под Вологдой, измученный дурными снами и предчувствиями — осознал, видно, что натворил! — бежал восвояси опять в Устюг.
— Оклемается змий, снова поползет губить народ православный! — поговаривали в монастыре. — Его, святотатца, и проклятие не удержит.
Пропал куда-то Алекса. Стоя на коленях возле ложа игумена, еще не пришедшего в себя, пошептал что-то, положил его руку себе на голову, поцеловал и был таков.
Григорий, очнувшись, первым делом о нем спросил. Иноки не знали, что и ответить. Игумен же закручинился, так и лежал, не ставая: остатние жизненные силы тихо покидали его. При ясном уме Григорий отдавал последние наказы, и обитель вроде бы теплилась прежней своей, непоколебимой ничем, жизнью. Но все ожидали со страхом...
Слух обогнал вернувшегося Алексу. Преставился от неведомой болезни в адских муках и корчах князь Димитрий Шемяка. Все от вести такой вздыхали с облегчением, поспешно и истово крестились, с благодарением поднимали глаза к небу.
Алекса пал перед игуменом, тот благословил его с одра слабеющей рукой.
— Грешен я, отче! — заговорил покаянно Алекса. — Удумал как Шемяку, крестника твоего, извести... К сизарям голубь-чужак прибился. Черный., с переливчатым ровно радуга пером, благородных кровей, что ли. Приметил я его и изловил, зная княжой вкус. Добрел с птицей до Устюг-града и к поварне Шемякиной: дескать, заморского голубка в подарок несу и блюдо лакомое как из него сготовить разумею. И поперчил ядом, пока повара отворачивались!.. Еле ноги унес. — Алекса подполз на коленях еще ближе к игумену и склонился к самому уху, бормоча: — И еще пуще грешен я, отче!.. Благословение у тебя, беспамятного, тогда взял. Руку твою на главу себе сам возложил...
Григорий зашептал что-то, сиплый прерывистый клекот его мало кто из обступивших одр иноков смог разобрать:
Преставляюсь... тело мое нечестивое... ввергните в болото. Достоин того... Бог простит ли...

ЭПИЛОГ

Вальке Сатюкову, когда случалось бывать под изрядной « балдой», полюбилось кого-нибудь изображать. Смотря по обстоятельствам. На этот раз, сидя в купе поезда Москва-Череповец и вертя напропалую головой с изрядно заметным пятаком проплешины — после тридцати засветился, засиял проклятый, будь неладен, ероша черную курчавую бороденку, приглядывался Валька, щуря и без того узкие хмельные глаза, к соседям по купе.
Две здоровенные, грудастые, широкобедрые, лет под тридцать бабенции вроде бы увлеченно подтыкали пальцами топающего по сиденью игрушечного робота, а сами с любопытством поглядывали на Вальку. Возле них с краешку лепился паренек-не паренек, мужичок-не мужичок, а какой-то хлюст с подбитыми глазами.
С начавшейся дорогой на пассажиров тут же навалилась охота жрать. Там и сям зашуршали разворачиваемые свертки, забрякали кружки и стаканы, раздалось смачное чавканье: избегавшийся по столице, изголодавшийся люд насыщал чрева свои.
Валька, сглотнув голодную слюну, потупя взор, скромненько извлек бутылочку пивца; мужичок-паренек напротив, радостно взвизгнув, пустился чуть ли не в присядку — пышногрудая молодуха рядом с ним закрутила « змия « в бутылке с водкой.
— Будете? — заметив голодный отблеск в Валькиных глазах, предложила.
На « старые дрожжи» Вальку понесло, одно только исподтишка его грызло: не знал кем назваться. И он решил погодить.
Пышногрудую молодицу звали Катериной, соседку ее, габаритами чуток помельче и на личико много дурней — Любашкой, а спутник поименовался робко Виталиком.
— Муж мой,— с небрежением кивнула на него Катерина.
Разгуляться не успели — загорланила компания в купе рядом. Немолодой, с большим брюхом и вислыми усами, мужичок южной национальности выглянул оттуда, лопоча что-то на ломаном русском, подсунул молодухам «порнушный» журнальчик, и бабенки, похихикивая, заинтересованно зашелестели страницами.
Один за другим Валька с новыми своими знакомыми перекочевали в гости к южанам. Компания там набилась порядочная: около десятка парней. Назвались они готовно не своими мудреными, а, видно для удобства, русскими именами, которые, впрочем, Валька тут же забыл. Но не стеснялся, метал в рот все, что лежало на столике, не перепускал тосты и, нагрузившись, какое-то время отупело наблюдал за тем, как кучерявый смуглолицый то ли Вася, то ли Миша исподоволь придавливал в углу Катерину. Муж Виталик, смежив подбитые очи, смиренно подремывал. Любашка с кем-то уже затерялась в лабиринтах полупустого вагона.
Катерина, резким движением, освободив плечи от рук ухажера, подмигнув Вальке, стала подниматься с места. Кавалер забурчал недовольно, но молодуха присела и выразительно посвистела губами.
Сатюков же смылся минутой раньше и поджидал Катерину в тамбуре.
Получилось как-то без слов: она прикурила, но тут же, бросив сигарету, прижалась к Вальке. Он поймал ее горячие губы, присосался жадно: эх-ма, была-не была, дело холостое! Да и женатик вряд ли устоял, но вот беда — где? Не на полу же тамбура, заплеванном и грязном. В вагоне нетрудно отыскать свободное купе, жаль вагон плацкартный. Понесет нелегкая кого-нибудь в нужник...
Валька дал волюшку рукам, шарил по упруго-податливому телу Катерины, но дальше действовать не решался. « Осрамлюсь еще... » — прислушивался он к состоянию собственного организма и находил его неутешительным: сказались былые пьяночки-гуляночки.
Катерина,. шумно и жарко дышавшая, затихла — догадалась о Валькиных неполадках или еще что подумала.
— Ты сам-то кто? — спросила, однако, из объятий высвобождаться не торопилась.
Сатюков промямлил первое взбредшее на ум: не до игры в кого.
— Из вояк я... Из отставных.
— Не похож что-то. Вид у тебя не солдафонский. Женат?
— Был вроде...
— Значит, тоже не повезло... И мы, вон, с Виталиком тоже в разводе, только живем вместе. Поболтается черт-те знает где, попьянствует и ползет домой, пес шелудивый. Еле живой. И выгоняла его, и била, а потом опять жалела. Сына родила уж лет через пять после свадьбы: из Виталика мужик никакой. Теперь вроде как отцом записан... Да из одной торговли ушла в другую — « челночу». Он компаньон для повады, худой ли хороший.
Валька, раскиснув возле теплого бабьего бока, к рассказу попутчицы не больно и прислушивался, думая о своем... Что-то припомнилась ему давняя любовь Катька-Катюха, чем-то похожая на эту чужую женщину, нашептывающую на ухо про свое горе-печаль. ..
Опять зашевелились южане, тянувшие вполголоса свою заунывную песню. Прикорнувший в уголке, пузатенький смуглячок проснулся, забегал по полуночному вагону, видать, в поисках попутчиц. Заметив в тамбуре Катерину с Валькой, закрутился около них, затерибил за рукава, приглашая. Откуда-то, из соседнего вагона наверно, вывернулась сияющая довольная Любашка с кавалером. Растолкали, подняли с пола даже Виталика. Он сел, повесивши головушку, но звяк железных кружек сразу привел его в чувство.
С тостами дело не заладилось: все было высказано вначале, повыдохлись. Южане пытались лопотать, путая свои и русские слова; Катерина поморщилась, вздохнула — веселье ее больше не забирало.
Она подняла со столика кружку с вином, скосив глаза на Сатюкова, предложила:
— Давайте, помянем тех, кого с нами нет... За усопших! Слышала от бабок на перроне, что Лазарева суббота сегодня, поминают всех.
Южане поняли, посерьезнели, зацокали языками.
— Не чокаются...
Валька, медленно вытянув содержимое кружки, в возникшем в купе молчании прикрыл глаза...
Помянем!

Старик Зерцалов умер в городском саду на другой же вечер после поездки в Лопотово. Громыхала музыка на танцплощадке, орали что-то « импортное « местные дарования, так же заворожено лепился к барьеру разношерстный народишко, а старик, стоя в потемках у вековой липы, вдруг схватился рукою за сердце и медленно сполз по шершавой коре дерева. Пока не рассвело, и не подошел никто, думали — лежит какой пьяный, так и пусть себе валяется.
Обо всем этом рассказывал расстроенный, чуть не плачущий Бешен, и Вальке тоже не по себе стало, он трусливо отвел глаза, чтобы не встретиться с Сашкиным осуждающе-праведным взором.
— Пойдем в церковь, помолимся за упокой души! — предложил Сашка.
Валька покорно поплелся за ним.
В храме за службой стояло немного народу, без толкотни и тесноты как в праздничный день. Бешен подвел Вальку к большой старинной иконе.
— Преподобный Григорий! — пояснил шепотом. Покойный Василий Ефимович его наравне со своим ангелом-хранителем почитал. Затепли-ка свечечку!
Валька обжег неосторожным движением пальцы об огонек, охнул и, вглядевшись в потемневший от времени лик на иконе, отпрянул — глаза старца в черном смотрели строго и осуждающе. Сатюков, боясь еще взглянуть, потытался разобрать клейма-картинки повдоль бортика иконы: монах, водружающий крест на речном берегу, тот же чернец возле церковки, а вот какие-то воины с обнаженными мечами окружили его, стоящего с воздетыми руками... Жаль не все можно было разобрать.
Валька, все еще в смущении, отошел, стараясь ступать неслышно, с беспокойством поискал Бешена.
Сашка возле царских врат напротив иконы Богородицы стоял на коленях и клал земные поклоны. Служба, должно быть, подошла к концу: вышел с крестом батюшка, благословил всех, и Сашка первым приложился ко кресту.
У выхода из церкви Бешена обступили старушки, даже Вальку, попытавшегося протиснуться к нему, оттерли.
— Помолись за нас, грешных! — Сашке совали и пирожок, и пряничек, и денежку, но Бешен отказывался от даров.
— Дурак! Дают — бери, бьют — беги! — снизу, с паперти, заворчал раздраженно Ваня Дурило.
Напротив него сидел, задрав белесую бороденку и раскачивая растопыренной пятерней, Свисточек. День, видать, у убогих выдался некормный.
— Приходи, слышишь, сюда! Особенно когда худо будет,— бормотал по дороге домой Сашка. — У Григория преподобного постоишь, в беде не оставит...
Валька, представив суровый лик на иконе, зябко передернул плечами и успокоил себя тем, что заходить-то долго, наверняка, не придется — не понадобится.
Бешена он видел в последний раз. За зиму как-то встречаться больше не приходилось, а весной, в ледоход, услышал — погиб Сашка.
От церкви брели они с Дурилом и Свисточком и, как обычно срезаяпуть, полезли через речку, не по мосту. Бешен шел первым; напарники его, прикуривая, задержались на берегу. Сашка ухнул в промоину, проорал, и, пока Ваня с Веней бестолково бегали по берегу, течение, быстрое в этом месте, утянуло Бешена под лед.
Но ходила упорно в Городке и другая версия: убогие сами спихнули Сашку в полынью и потом преспокойно ждали, пока он. орущий, уйдет на дно. Дескать, завидовали тебе мы, а теперь ты нам позавидуй...
Вспомнился Сатюкову и Кукушонок, в драке заваливший насмерть ножом кавказца. Славные городковцы в ужасе притихли, ожидая массовых актов кровной мести, но ничего не последовало. Лаврушка загремел на « червонец» в тюрягу и вскоре сгинул там, а откуда-то сверху пришел грозный приказ: в техникум «инородцев « не брать! Так сошел на нет «великий эксперимент»...

... Вальку кто-то тронул за плечо.
— Выходим скоро,— сказала Катерина, попутчица.
— Давай на посошок! — заторопился Сатюков, разливая вино по кружкам.
И через полчаса он смотрел на идущих уже по перрону бывших попутчиков. Катерина с напарницей через силу волокли большущие, набитые шмотками сумки; Виталик налегке едва брел следом. Он поскользнулся, упал в растяжку, голос подал. Катерина, бросив сумки, подняла его и стала отряхивать как малого ребенка, поглядывая виновато и, кажется, с сожалением на прилепившего нос к оконному стеклу Вальку. Поезд тронулся, и она поспешно помахала рукой...
Сатюков просидел до своей станции, уставясь в одну точку. И в рейсовом автобусе до Городка не смог он растрясти тоску; лишь в родных « палестинах», встретившись с двоюродником Серегой, без малого двадцать лет, прослужившего « куском « в армии и выкинутым за ненадобностью по сокращению, удалось слегка развеяться. Братаны пошли по « веселеньким» местам: проще — притонам, коих в Городке, наполовину безработном, развелось немало и где, ежели имеешь денежку, тебя всегда встретят и приветят.
Выпитое что-то плохо « забирало» проспиртованный за последние годы Валькин организм, тяжелило только, давило нехорошим предчувствием на сердце. Перед глазами часто вставали попутчица Катерина и вцепившийся ей в рукав молоденький сожитель.
« Тормознулись»друзья-приятели на квартирке у одного бывшего зека; на огонек и тройка бабенок заглянула. Бабы такие, обрюзгшие и опустившиеся, что выпить-то с ними еще можно, но чтоб дальше чего — сам побоишься...
Незнакомая и, значит, не местная тоже была с ними одного поля ягода, но маленько посвежее, и у Вальки вроде интереса к ней шевельнулось:
— Откуда ты?
— Из райцентра.
Сатюков, конечно же, сразу поинтересовался: не знает ли она Катьку Солину.
— Эту-то стервозу?! — бабенка вдруг торжествующе-злорадно расхохоталась. — Знала. Вчерась, в Лазареву субботу, от водки травленой издохла.
— Врешь?!
— Соседка ейная говорила, не даст соврать... Закапывать собирались.
У Вальки перехватило горло: где-то в дороге он сидел и пил, сначала дурачась, а потом и за помин душ, не и не ведал, что Катька в это время крутилась, орала от разгоравшегося внутри утробы огня и под утро испустила дух. Сатюков, сжав голову руками, забился в крохотную кухоньку, сдавленное его горло пробили рыдания, и он заревел в голос.
— Катька-а...
Кто-то подходил, бормотал что-то, пытаясь утешить, гладил по плечам, кто-то хмыкал недоуменно:
— Нашел, придурок, из-за кого расстраиваться?! Из-за проститутки! Да ее все мужики в городе...
Утром, едва рассвело, Валька, пошатываясь, побрел в церковь. Накануне праздновали вербное воскресение, и ветки вербы с распускавшимися мохнатыми шишками, покропленные святой водой, были повсюду. В храме безлюдье, стыла тишина.
Сатюков, взяв на оставшиеся гроши свечечку, затеплил ее перед иконой преподобного Григория и из последних сил стоял перед ней — оборванный, грязный, чуть живой. Но никто не выгонял его прочь .Глаза с иконы смотрели теперь, утешая, с сочувствием и теплотой..

24 марта 2007 года  20:54:19
Николай Толстиков | 9052989592@mail.ru | Вологда | Россия

Демьян Островной

Чума тысячелетия
Монолог о целлюлите

О целлюлите заговорили, как-то внезапно, без предварительной подготовки.
Сразу, все и везде.

С утра.
К вечеру.
Ночью.
И днем.

По телевидению.
На радио.
И в газетах.

О целлюлите я не слышал на протяжении всех прожитых лет.
Вот о себорее или, скажем, гонорее доводилось.
А о целлюлите нет.
Заинтересовался.

Оказалось это такие пупырышки безобидные на коже женской попки.
И ещё бедер.
Но страшно зловредные. Весь вид этих предметов портят.
Действительно, мерзость.

Я по-другому стал воспринимать да Винчи, Рубенса, Тициана, Боттичелли и, как-то иначе стал их видеть. А ещё этого… нашего, российского, который купчИх любил изображать, особенно голых… На «К» начинается.
Как же его? Во, Кустодиев его фамилия.
Извращенец. Все они извращенцы, скажу я вам.

Гады! Ишь, что удумали, мужиков дурачить своими картинами развратными с натурами раскошными, нежными, томными.

Из-за таких художников я мог запросто промахнуться и влюбиться в какую-нибудь пышечку, эдакую пухленькую и манкую.
Да и собственная жена в душу могла запасть, она с годами формы приобрела аппетитные.
Жизнь бы зря прожил.
Благо, вовремя кампанию против целлюлита развернули.
Теперь я знаю, что у женщин этих пупырышек быть не должно.
Женщина должна быть прямая, острая и опасная, как шпага!
Мне сейчас подавай исключительно швабру сухопопую.

Повеселел я и на кухню – к холодильничку.
Лафитничек хрустальный, запотевший с «Nemiroff» медовой с перцем достал, быстренько в рюмочку булькнул, маринованных грибочков белых на вилочку насадил с кусочком свежего ржаного хлебца и только…

….поднес заветную ко рту.

Глядь! Надо же было дурню нестись на кухню с голым, если позволите, торсом!
Мельком, случайным боковым зрением наблюдаю просто неприличную картину: у нас, мужиков ОН, оказыватся, тоже есть, гадость эта – целлюлит.
Рюмку на стол – бац!
Грибочки прямо с вилкой назад – в баночку!

Рысцой в ванную. Очки на нос и к зеркалу.
Точно, у подмышек, а особенно там, где раньше бицепсы были.
Везде.
ОН.

Вздутиками.
Пузырьками.
Впадинками.
Ложбинками отвратительными.
Холмиками.
Шершавинками.
Морщинками.
Складочками и бугорками.

Сволочь.
Пришел и душит.
Перспектива одна – загорать под луной. Днем же нельзя, вдруг кто увидит.
Стыдно.
Что делать?
Фитнес, мази, массаж, бальзамы – пенсии не хватит.

К зеркалу спиной на цыпочках – ужасное зрелище!
Ягодицы вялые, печально обвисли, щетиной поросли – на эпиляцию напрашиваются.
Потерял равновесие в непривычной стойке: проклятая «совковая» ванная – чуть носом в стиральную машину не въехал.

Передом и поворачиваться не буду, чтобы совсем не расстраиваться.
Не хочу.
Или полюбопытствовать?
Оборачиваюсь, приподнимаюсь на пальцах, чтобы рассмотреть в зеркале получше.
Фу ты, какая гадость! Все: и то, что живот, и то, что ниже.
Кто же на это позарится!

«Так жить нельзя!» — когда-то на всю страну своим фильмом возмутился Говорухин Станислав.
А они теперь: «Дозор», «дозор»…
Дневной…
Сумеречный…
Ночной…

Не видят грозящей катастрофы.
Идет, надвигается.
Катит.
Эпидемия.
Чума тысячелетия.
Целлюлит.

25 марта 2007 года  22:18:38
Демьян Островной | Санкт-Петербург | Россия

Михаил Лероев

Сказка про кота
Моя семья и другие животные

У одной старушки кот жил учёный. Он читать умел по слогам и ходить на двух лапах как человек.

По вечерам, когда во дворе становилось тихо, а бабушка уходила к себе в комнату смотреть телевизор, он надевал её очки, раскрывал книжку со сказками и читал, читал…Занятие это так его увлекало, что ночи становились короткими, запас свечей в комоде стремительно таял, а повседневная кошачья жизнь казалась уж пресной и скучной до умопомрачения.

Скоро он все сказки в старушкиной библиотеке до дыр зачитал. И про Красную Шапочку, и про Белоснежку, и даже про трёх поросят…
Дошло до того, что сказок в его маленькой кошачьей головке стало так много, что им просто не хватало места, они наползали друг на друга, путались и вываливались из кошачьих ушей…
Близорукая старушка не замечала распластавшейся на полу Золушки или улепётывающего от нее Гадкого Утёнка, и судьба сказочных персонажей не раз висела на волоске, еле-еле им удавалось избежать страшной участи быть растоптанными.

Герои перебирались из сказки в сказку, и доходило до того, что сюжеты их совсем выворачивало наизнанку. Теперь Серенький Козлик гонялся за Карабасом Барабасом, Русалочка изводила свою падчерицу старуху Шапокляк, Золотая рыбка жила в избушке на курьих ножках, а Иван-царевич летал на пушечном ядре… Даже у Дюймовочки за спиной пропеллер появился!

В общем, не сказки, а какие-то кошмары ночные. Они и являлись кошмарами в сон бабушкиного кота, и часто случалось, что посреди ночи он просыпался весь в холодном липком поту и вопил от ужаса… Даже мышей начал бояться!

Долго пытался кот сам справиться со своими страхами, но всё не уходили они никак. Что делать?
И решил наш Котофей Эдуардович – так его звали – в поликлинику сходить, на прием к профессору Комаровскому. Большому специалисту по сказочным кошмарам.

— Что ж Вы, уважаемый Котофей Эдуардович, так долго тянули с вашим визитом? – покачал головой профессор, строго глядя на кота из-под толстых стёкол в серебряной оправе,— Ваша болезнь уже слишком далеко зашла, прямо не знаю, что с Вами теперь делать…
— А…мяу…что за полезнь такая? И какая, простите, мурр, от неё польза? – осторожно осведомился кот.

Доктор тяжело вздохнул.
— Насчёт пользы ничего определённого сказать не могу. А диагноз ваш вполне определенен – Сюжетомания. Очень распространенное душевное расстройство. Пока, к сожалению, неизлечимое…

Услышав такое, наш кот, затрясся весь, съехал с кресла на пол и уставился в потолок, весь в печальных мыслях о своей неудавшейся жизни.
А там, прямо на потолке фильм показывали, с Колобком в главной роли. Блокбастер самый новый, пять Оскаров на Заморском Фестивале Искусств.
И до того правдоподобный ужастик, что Котофей Эдуардович с перепугу вскочил и по шторине на самый карниз забрался.

— Всё,— говорит,— хватит меня лечить. Сам вижу теперь, что дело бесполезное. Сколько я вам денег должен?
— Что вы, что вы! – вскинул ладони вверх профессор Комаровский,— Ничего вы мне не должны! Я прием веду бескорыстный. Только за квитанцию в регистратуре шестьсот шестьдесят пиастров, сущая безделица!
И совет дал на прощание: клин клином вышибают. А значит, нужно перестать сказок бояться и попробовать их приручить.

Котофей и приручил.
Вернувшись домой, он, дождался, когда бабушка уйдёт в магазин за молоком, надел халат и закурил старую дедушкину трубку. Кольца дыма поднимались к самому потолку, превращаясь в удивительные картины.

Порыскав на антресолях, кот нашёл баночку полувысохших чернил, а из порванной подушки вытянул настоящее гусиное перо.

— Вот… Тепе-ерь я самый настоя-ащий писа-атель…
— промурлыкал он…

26.03.2007

26 марта 2007 года  14:10:57
Михаил Лероев | michaelleroev@yandex.ru | Новосибирск | РФ

* * *

С приходом унылого времени года в нашем городе зашевелились готы. Явно вдохновившись их потусторонне-печальным видом, одна из корреспонденточек местной «жёлтой прессы» родила статью – с претензией на сенсацию: «Городские кладбища захватили готы!!! ». Статья вышибла дух с полупинка: в ней подробно излагалось, как состряпать готический макияж, что нацепить на себя для антуражу, какого кинофаршу навернуть («Ван Хельсинг», «Другой мир» и «Готика») и что засунуть в плеер, чтобы вдохновляло на готические путешествия по кладбищам («Размус», «Мерилин Мэнсон» и «Хим» — как же тут без сексшоповского глиста Вилле Вало!). Половина статьи представляла собой интервью с девушками готического пошиба – Шелли и Селлин. Прилагаемая фотография являла взору двух донельзя печальных и одухотворённых румяных лялек лет восемнадцати в чёрно-белых платьях, изящно гармонирующих с полосатыми гольфами, напульсниками, монадами и кельтскими крестами. Селлин на фотке с полуобморочно заведёнными глазами оттягивала на бледной шейке зловещего вида шипастый ошейник, больше подошедший бы к образу фанатки BDSM. Я была очарована. Для полного счастья девушки готического пошиба догадались оставить в статье свои телефоны: «Давайте создадим свой Фан-клуб! Присоединяйтесь».
Дело было к вечеру, делать было нечего, вот я и присоединилась. Позвонила, прониклась вдохновенным голосом одной из девушек, назначила встречу. На следующий день нацепила джинсы пострашнее, майку с портретом любимого президента (не гот, зато майка чёрная!), навертела на голове истинно готических «вавилонов», добила чёрный карандаш для глаз, и стараясь не смотреть в зеркало в прихожей, поехала на городское кладбище – местный некрополь.
Ляли в полном составе (то есть, обе) томно мялись у входных ворот рядом с торгующими пластмассовыми гербариями бабусями и попрошайками, и неотразимо-романтично курили. На моё вполне нейтральное «привет» снисходительно-покровительствующим тоном ответили: «Приветствуем тебя…». Началась чинная прогулка между крестами под сенью вековых дубов. Девушки, сделав для себя вывод, что на крутую готку я не похожа, немного расслабились. Я же позволила завалить их вопросами.
— Девчонки, а почему именно готика?
— Ну, романтика, смерть, смысл жизни… Красиво,— протянула Селлин,— Приятно выделиться из всех, возвыситься… Мы – философы, тонкие натуры…
— И ведьмы! – жизнерадостно пискнула пуляющая ногой каштан «тонкая натура» Шелли,— По приколу при свечах чёрных потусить, благовония всякие, феньки, штуки, магия! Ритуалы при луне – зашибись!
У меня в голове всё смешалось.
— Сатанисты, что ли? – спросила я недоверчиво.
— Не-ет! – дружно покачали головами обе,— Ничего общего!
— А в чём отличие? – гнула своё я.
— Ну, те вообще нелюди,— сморщила припудренный нос Селлин,— У них кровавые ритуалы, детей режут маленьких, козлов, могилы разоряют, оргии устраивают.
— У нас тоже оргии,— перебила подругу Шелли,— и ритуалы!
— Сатанисты безыдейные! – упрямо сказала Селлин,— А у нас – философия!
— Философия чего? – продолжила допрос я.
— Смерти,— обиженно ( связалась с дурой непонятливой!) пояснила Селлин,— У нас к ней особое отношение.
— И какое?
— Ты чё – глупая? – вмешалась Шелли,— Возвышенное!
— Типа «вечный траур»?
Селлин энергично встряхнула замысловато уложенными волосами.
— Современный мир скучен и лишён эмоций. А готика – это красиво и очень эмоционально: романтика во всём. Музыка, роскошные одежды, серебряные украшения, возвышенный стиль… И мысли о Смерти…
И тогда я всё поняла. Чтобы убедиться окончательно, задала последний вопрос:
— Девчонки, а вы настоящую смерть когда-нибудь видели?
Обе ответили отрицательно и, как мне показалось, обиделись. И я предложила:
— А давайте я вас бесплатно на вскрытие свожу? Вот где дух Смерти!
Судя по их лицам, они рады были бы отказаться, но «особое отношение к Смерти» не позволило. Договорились встретиться возле отделения патанатомии городской больницы скорой помощи через неделю – когда у меня будут практические занятия с однокурсниками.
— Только вы оденьтесь попроще и халаты белые раздобудьте. Для брезгливых лучше ещё и маски,— предупредила я.
На встречу пришла одна Селлин. Я бы её в жизни не узнала: простенький брючный костюмчик, волосы в хвост на затылке собраны, никаких цепей и напульсников, глаза чёрные кляксы не напоминают.
— Шелли чем-то отравилась и не смогла прийти,— поспешила она спасти подружкину репутацию.
— Ничего страшного,— успокоила её я,— Ну, идём?
Переоделись в коридоре, спустились в секционную. Селлин тут же поморщилась от повисшего в спёртом воздухе тяжёлого запаха и полезла в карман халата за маской. Я взяла девушку за локоть и мы вместе протиснулись сквозь толпу моих однокурсников к секционному столу. Наш преподаватель – кладезь жизнерадостности и чёрного юмора – как раз вскрывал брюшную полость скончавшейся накануне от онкологии бабушки.
— Тэ-экс… — басовито гудел он, орудуя скальпелем,— жирная попалась старушка! Как вы можете наблюдать, коллеги, передняя брюшная стенка дряблая, вот след от проведённого когда-то варварского грыжесечения… Смотрите, сколько жира!
Селлин за моим плечом издала неприлично-икающий звук. Я обернулась. Со стремительно зеленеющего лица юной готки на священнодействие патанатома с ужасом взирали квадратные от ужаса глаза.
— Тебе не плохо? – любезно поинтересовалась я.
Селлин не ответила, и я отвернулась.
— Эге,— продолжал товарищ препод,— кто помнит, какова длинна тонкого кишечника у взрослого человека?
Народ безмолвствовал, ибо открывать рот совершенно не хотелось – вонь пошла жуткая. Препод самозабвенно рылся во внутренностях.
— Смотрите, каков удав – тут метров десять, зуб даю! – он поднял на головой склизкий шланг тонкого кишечника,— Проведём осмотр… нормальный кишечник, надо заметить. Полезли в толстый. М-мм… Бабушка славно покушала в последний раз!
Селлин тихо заскулила и ткнулась лбом мне в плечо. Лоб оказался мокрым. Во мне зашевелилась совесть.
— Может, выйдешь? – шепнула я девушке.
— Смотрите, как любопытно! Вот и каловые массы, пройти которым мешала опухоль,— жизнерадостно провозгласил препод.
И тут на всех обрушилась такая фантастическая вонь, что студенеская братия шарахнулась от стола прочь. Селлин издала булькающий звук, суматошно зашлёпала себя по зелёненьким щекам и рванула на выход. Я догнала её уже на улице: девушка, растеряв весь свой таинственно-одухотворённый облик, отчаянно блевала в урну около корпуса.
Поговорить нам не удалось: Селлин молча выпила стакан поднесённой сердобольной санитаркой воды и пошатываясь, удалилась прочь. Я не стала даже пытаться её остановить. Поставленная цель была достигнута.
Теперь у Селлин точно особое отношение к Смерти!
Задача номер два: как бы продемонстрировать то же самое Шелли?..

© Copyright: Анна Семироль, 2005
Свидетельство о публикации №2502160067

30 марта 2007 года  14:52:01
Лапоть | Москва | Poccия

  1 • 12 / 12  
© 1997-2012 Ostrovok - ostrovok.de - ссылки - гостевая - контакт - impressum powered by NAGELiX
Рейтинг@Mail.ru TOP.germany.ru