Виталий Вавикин

  • В ту ночь, когда Флавин и Габу оставили Андеру, она была одна. «Сердцу нужна любовь. Телу нужна страсть», — думала Джо. Она приняла ванну, сменила постельное белье. Когда часы пробили полночь, Джо открыла двери и окна. Она лежала на кровати и ждала своего любовника. Свет был выключен. Ее тело пахло жасмином. Хершу всегда нравился этот запах. Хершу, которого она знала с детства. Знала с того дня, когда монстр убил ее родителей, и она стояла среди разбросанных по комнате внутренностей и частей тел и пыталась заплакать. Монстр смотрел ей в глаза, и из его рта текла слюна. Джо была напугана. Джо было двенадцать, и она почему-то думала о своем тринадцатом дне рождении, которое, возможно, никогда не настанет. Тогда-то и появился Херш. Он спас ее. Унес на крышу небоскреба. Ветер был слишком сильным, и Джо казалось, что он обязательно подхватит ее и швырнет вниз, но она не боялась. В эту ночь, в своем доме, смерть была слишком близко, чтобы сейчас бояться чего-то неосязаемого. У смерти было лицо. У ветра были лишь стороны света. Джо взяла Херша за руку. Он не был героем. И не был монстром. Он родился на стыке. Его отцом был герой. Его матерью — монстр. Вечный одиночка. Безумная амальгама генетических мутаций, выведенных в специальных лабораториях, но нашедших друг друга в естественной среде обитания. Таким был дитя ночи и пасынок света. Джо видела, как меняются его формы. Бесконечная деформация. От идеально-прекрасных до уродливо-отталкивающих. То он герой. То он монстр. То он просто человек, то снова монстр.
    — Не бойся, — сказал он Джо.
    — Я не боюсь, — сказала она.
    — Твои родители, — сказал он. — Хочешь вернуться и оплакать их?
    — Да, — сказала Джо, но так и не смогла заплакать, когда они вернулись в ее дом.
    — Ты сильная, — сказал Херш.
    — Я одинокая, — сказала Джо.
    — Одиночество не убивает, — сказал Херш.
    Джо снова взяла его за руку.
    — Я отведу тебя в приют, — сказал Херш.
    — Не хочу в приют.
    — Ты слишком молода, чтобы быть одной.
    — У меня есть ты.
    — Нет, — сказал Херш и ушел. Оставил ее одну на улице, где господствовали те, кто ублажал ночами монстров, героев, и тех, кто готов рискнуть и выйти из своих домов, когда часы перешагивают полночь.
    Джо не испугалась. Она знала, что Херш наблюдает за ней. Может быть, это была ее детская вера в лучшее, но это помогло выжить. Высокая шлюха в мини-юбке и чулках в крупную сетку подошла к ней и спросила, что здесь делает такая маленькая, но уже красивая девочка. Джо посмотрела на нее и взяла за руку. Так шлюха стала новой матерью. Так Джо узнала, что когда приходит клиент, она должна взять свои игрушки и запереться в ванной. Потом новая мать стучалась в дверь, выбивая заранее оговоренную дробь, и смывала со своего тела рабочую грязь.
    — Потри мне спину, — говорила она Джо. — Принеси бритвенный станок. Подай крем… — Новая мать всегда должна быть красивой. Она говорила, что это ее кредо — женщина должна быть красива и умна, мужчина должен быть решителен и обеспечен.
    Иногда новая мать плакала. Джо смотрела на ее слезы и завидовала. Однажды она услышала крики своей новой матери и выбежала из ванной, чтобы помочь ей.
    — Никогда больше так не делай, — сказала новая мать и на следующий день подарила наушники и плеер.
    Песни были веселыми, и новая мать заставляла Джо петь эти песни, когда уходил клиент. Под голос приемной дочери, она засыпала. Иногда Джо пряталась под кроватью. Она не знала, зачем это делает. Может быть, интерес. Может быть, просто детская шалость. Она подслушивала. Подглядывала.
    — Никогда так не делай, — говорила приемная мать.
    — Почему? — спрашивала Джо.
    — Потому что, если ты так сделаешь, то станешь такой, как я.
    — Ты мне нравишься.
    — Ты многого не понимаешь, — говорила приемная мать, и брала с нее слово, что Джо больше так не сделает, но Джо делала.
    В тот день, когда ее вторая мать умерла, Джо снова пряталась под кроватью, ждала, прислушиваясь к каждому звуку. Но звуков было мало. Лишь пару раз вскрикнула приемная мать, да тяжело сопел клиент. В этом не было ничего необычного. Затем клиент ушел. Джо ждала, когда мать поднимется с кровати и пойдет в ванную, но мать не вставала. Пять минут, десять. Джо решила, что она спит, выбралась осторожно из своего убежища. Мать лежала на кровати. Глаза ее были открыты. Руки сжаты в кулаки. На шее чулок, которым клиент задушил ее. Джо смотрела на приемную мать и снова не могла заплакать. А клиент… Он не был монстром. Не был героем. Обыкновенный человек, решивший, что в эту ночь кто-то должен умереть.
    — Он искал тебя, — сказал Херш.
    Джо не слышала шагов своего друга, но не удивилась.
    — Я всегда знала, что ты где-то рядом, — сказала она.
    — Хочешь уйти отсюда? — спросил Херш.
    — Да, — сказала Джо, беря его за руку.
    Они снова оказались на крыше небоскреба. Херш смотрел на нее, и его формы продолжали меняться.
    — Думаю, ты наблюдал за мной так же, как я наблюдала за своей приемной матерью, — сказала Джо.
    — Мы оба с тобой одиноки, — сказал Херш.
    Джо обняла его за шею и поцеловала в губы, ставшие человеческими в тот момент. «Сердцу нужна любовь. Телу нужна страсть». Херш оказался хорошим любовником. Первым и последним. Идеальным и отвратительным. Герои — люди. Монстры — люди. Люди — монстры и герои. Джо требовала. Херш требовал. Джо просила. Херш просил. Джо отдавалась ему. Херш отдавался ей. Но Джо не любила его. Иногда она думала, что любит, но это был самообман.
    — Не хочу, чтобы ты умирала, — сказал ей как-то Херш.
    — Я не умру, — сказала Джо.
    — Все, кого я люблю, умирают, — сказал Херш. — И ты тоже умрешь. Ведь ты всего лишь человек.
    — Для тебя я могу стать монстром.
    — Ты не можешь стать монстром.
    — Я могу притвориться.
    — Но потом снова умрешь, — Херш заплакал.
    Джо целовала его щеки и слизывала слезы. Они занялись любовью, а формы Херша продолжали меняться. Он то заполнял ее. То терялся где-то отсутствием ощущений. То причинял боль. То спасал от боли. То становился таким же, как она, то снова заполнял. Чудовищный круговорот. Чудовищная страсть. Но все-таки страсть. А потом появился Флавин. И Джо подумала, что люди должны любить людей. Подумала, но не смогла оттолкнуть Херша…
    И вот она принимает душ. Лежит в своей кровати и ждет. Ждет Херша, но Херш не приходит. Впервые не приходит. Ее первый и последний мужчина. Ее крестный отец и ее любовник.
    — Черт! — Джо не верила, что этот день настал.
    «Сердцу нужна любовь, телу нужна страсть». Неужели теперь ей придется искать нового партнера? Неужели тело заставит ее что-то менять? Нет. Никогда.
    — Черт! — Джо поднялась с кровати.
    Она любила Флавина, но она хотела Херша. Сейчас хотела. Как никогда хотела. Если бы она умела плакать, то она бы заплакала, но все слезы кончились когда-то давно, в других жизнях. Джо оделась так же, как когда-то одевалась ее вторая мать и вышла на улицу.
    — Кого-то ищешь, — спросил клиент.
    — Мне нужен Херш, — сказала Джо.
    — Я знаю место, где он может быть, — сказал клиент.
    — Тогда отведи меня туда, — сказала Джо.
    — А что в замен? — спросил клиент.
    — Все что захочешь, — сказала Джо.
    Он причинил ей боль и вызвал отвращение, но теперь у нее была карта. Такая же карта, как и та, что находилась в вещах Кафланда, которые хотел достать Флавин. Джо позвонила Флавину, хотела обрадовать и сказать, что теперь он ее должник. Не получив ответа на звонок, она пришла к нему.
    Боль. Она готовилась к ней. Готовилась увидеть Габу, но дом Флавина был пуст. Синглар. Его жена сказала, что он не ночевал дома. Что-то случилось. Джо была уверена в этом. Ей нужно было немного подумать. Ей нужно было немного отвлечься. Она снова оделась, как когда-то приемная мать. Снова вышла на улицу.
    — Мне нужен Флавин, — говорила она клиентам. — Мне нужен Синглар.
    — Не понимаю, о чем ты, — говорили одни.
    — Слишком дорого, — говорили другие.
    Третьи обманывали. Пользовали ее тело и уходили. И лишь только Гарм — хвостатый друг Флавина оказался с ней честен. Он сказал:
    — Я видел карту у Флавина, перед тем, как он исчез.
    — Вот эту? — спросила, показывая карту, которую получила от первого клиента.
    — Возможно, — сказал Гарм, а затем велел ей прибраться в его магазине.
    Хвостатые всегда были слишком умными. Они ничего не забывали. Никогда не забывали. Джо сказала Гарму:
    — Телу нужна страсть.
    Гарм сказал Джо:
    — Телу нужны мозги.
    Он положил на стол карту. Достал пару книг. Джо вспоминала Херша и думала о сексе. Джо вспоминала Флавина и думала о любви.
    — Город героев — это великий город, — сказал Гарм. — И все мы часть этого величия.
    — Я ничего не понимаю, — призналась Джо.
    Ей все еще хотелось секса. Ей все еще хотелось любви. Она смотрела на часы и ждала, когда настанет ночь и можно будет снова выйти на улицы, чтобы не быть одной. Но Гарм нашел след. След Латияла. Кровавый след этого молчаливого убийцы. И Джо сказала себе: «Он прав. Телу нужны мозги. Хотя бы на время». Вместе с Гармом она посетила храм Рашилайи. Изучила улики. Нашла визитную карточку Флавина в машине разрубленного надвое таксиста возле закрытого моста, поняла что Флавин ушел с Габу, и долго сыпала проклятия на него и эту ненавистную женщину. Гарм говорил, что она не должна сдаваться, что ненависть никогда еще никому не помогала. И Джо почему-то слушала его. Джо сравнивала его с отцом, которого не помнила. Джо хотела набраться у него мудрости, терпения. Так она стала изучать Габу. Исследовать ее жизнь. Так она отправилась в окружную тюрьму на свидание с ее братом.
    Его вывели под усиленной охраной. Звеня кандалами, Пилс подошел к стулу, сел. Законники не сводили с него глаз, но Джо не замечала их.
    — Пришла поговорить о моих картинах? — спросил Пилс.
    — Пришла поговорить о твоей сестре, — сказала Джо.
    Кандалы звякнули. На шее Пилса напряглись вены.
    — Разве она все еще не в тюрьме? — спросил он, разглядывая Джо.
    — А почему она должна быть в тюрьме?
    — Потому что она такая же как я, — Пилс улыбался. Пилс называл Джо девушкой-картинкой. Его кандалы звенели, и Джо невольно представляла все те чудовищные рисунки, оставленные этим убийцей на местах преступлений, созданные кровью и внутренностями жертв.
    — Флавин думал, что ты просто псих, который хотел подставить Габу, — сказала Джо.
    — Флавин не знал и доли того, что было на самом деле, — сказал Пилс, откидываясь на спинку стула, словно это был его трон.
    — А что же было на самом деле?
    — Мы оба заключили сделки.
    — И что за сделки?
    — Спроси у Флавина.
    — Флавин пропал, — Джо подалась вперед. Некоторых женщин Пилс загрыз своими зубами. Она смотрела ему в глаза и думала, что если он окажется достаточно проворен, то без проблем сможет лишить ее части лица. — И твоя сестра тоже пропала, — сказала она, тщательно отделяя слова друг от друга. Пилс вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
    — Моей сестре ничего не грозит, — сказал он, но судя по отрешенному взгляду, мысли его сейчас витали где-то далеко. — А вот Флавин оказался глупее, чем я думал.
    — Не будь таким самоуверенным, — Джо подалась еще ближе. — По городу разгуливал Латиял. Не думаю, что он искал Флавина.
    — Считаешь, что Амма решил покарать меня за то зло, что я совершил? — Пилс презрительно фыркнул.
    — Не тебя, — сказала Джо. — Твою сестру.
    — Но она сбежала…
    — Ты знаешь куда? — Джо выждала больше минуты, но ответа не было. Тогда Джо достала карту дверей в подпространство и положила на стол. — Может быть, это поможет тебе вспомнить?
    — Карта Кафланда? — Пилс с трудом сдержался, чтобы не протянуть к ней руку.
    Вены на его шее вздулись так сильно, что казалось, вот-вот лопнут и нарисуют еще одну его безумную картину на тюремных стенах. Последнюю картину.
    — Думаю, тебе есть что сказать мне, — Джо положила на стол визитную карточку библиотеки Гарма, где в последнее время устроила настоящий офис. — Позвонишь, когда наберешься смелости, — она поднялась из-за стола, надеясь, что Пилс заговорит, но он молчал.
    «Либо ему ничего не известно, либо он знает слишком много», — решила Джо.
    Она покинула стены тюрьмы и села в трамвай. На следующей остановке в трамвай сел мужчина, обманувший ее в одну из далеких ночей безумных поисков. Он увидел Джо и притворился, что не знает ее. Она последовала его примеру. Он был плохим любовником, но воспоминание об этом напомнило Джо о том, что ее тело все еще на голодном пайке. Диета секса. Диета страсти. Джо вспомнила Гарма — великолепный отец. Вспомнила Херша — великолепный любовник. Вспомнила Флавина — великолепный муж.
    Сильный подземный толчок заставил трамвай содрогнуться, подбросил его в воздух. Налетел порывистый ветер со стороны моря. Трамвай спускался с гор, где была расположена тюрьма и пассажиры могли видеть гигантские волны на голубой глади, приближающиеся к берегу. Трамвай сошел с рельс, покатился вниз, выбивая снопы искр железными колесами, сошедшими с рельс. Люди закричали, бросились к выходу. Новый подземный толчок, еще сильнее предыдущего, разрушил несколько домов, мимо которых они ехали. Трамвай накренился, начал лениво заваливаться набок. Джо схватилась двумя руками за поручень. Трамвай упал на бок, но продолжил катиться, пока не достиг поворота, где протаранил витрину дорогого ресторана. Звон стекла смешался с криками людей. Огромный осколок пролетел рядом с Джо, расчленив мужчину, который, как и она держался за поручень. Кровь из его разрубленного тела брызнула в стороны. Джо не удержалась, упала вниз, на людей. Кто-то снова закричал. Земля содрогнулась несколько раз подряд. Джо попыталась выбраться из трамвая. Пожилая женщина схватила ее за ногу, попросила о помощи. Джо попыталась поднять ее, увидела открытые переломы обеих ног, начала убеждать женщину оставаться на месте, не двигаться.
    — Я позову на помощь, — пообещала Джо, выбираясь из трамвая.
    Она вышла на улицу. Мимо неслись машины служб спасения. Джо помахала им рукой, но они не остановились.
    — Куда же вы?! — прокричала им в след Джо, увидела с высоты пострадавшее от волн побережье, охнула, вспомнила Гарма и испугалась, что потеряет его. — Нет. Я не могу! — зашептала она, забывая обо всем остальном.
    Она добралась до библиотеки пешком. Добралась сквозь суетящийся, словно потревоженный муравейник город. Здание уцелело, но никто не гарантировал, что землетрясение не повторится.
    — Только бы с ним все было в порядке! Только бы с ним все было в порядке! — зашептала Джо, входя в библиотеку.
    — Здравствуй, девушка-картинка, — сказал Пилс.
    Джо попятилась к выходу, но, увидев связанного Гарма, остановилась.
    — Не убивай его, — проскулила Джо.
    — Не убивай его, — скривился Пилс. — Женщины! Кто поймет, что вам нужно в действительности? — он прыгнул на потолок, перемахнул через Джо и закрыл входную дверь.
    — Я не убегу, — пообещала Джо.
    — А я и не дам, — сказал Пилс. Хвост Гарма раскачивался.
    Пилс схватил его и пообещал отрезать, если Гарм продолжит нервировать его, затем подскочил к Джо, сжал ее шею в своих руках и потребовал отдать ему карту, которую она приносила в тюрьму.
    — И ключ!
    — Какой ключ? — прохрипела Джо.
    Пилс пообещал выдавить ей глаза и уже собирался исполнить свою угрозу, когда что-то ударило его в спину, добралось до внутренностей и вырвало желудок. Пилс застонал, обернулся. Перед ним стоял Херш. Его облик постоянно менялся. Пилс упал на колени. Джо упала на колени.
    — Я умираю? — спросил Пилс.
    Джо посмотрела на его рану и кивнула.
    — Тогда отпусти мне грехи, девушка-картинка, — попросил Пилс, сплюнул заполнившую рот кровь и начал рассказывать. Свою историю. Свою тайну.
    Когда он умер, Джо закрыла ему глаза. Херш помог ей подняться.
    — Я думала, что ты ушел навсегда, — сказала Джо.
    — Я тоже так думал, — сказал Херш.
    — Нужно пойти на улицы и помочь пострадавшим, — сказал им Гарм.
    — Ты иди, — сказала Джо, дождалась, когда он уйдет, спросила Херша, что он думает об истории Пилса.
    — Он не знал и половины.
    — А ты знаешь?
    — Я одиночка. Мой удел тайны.
    — И ты сможешь отвести меня к Флавину? — Джо встретилась с ним взглядом. — Люди должны любить людей. Кажется, так ты говорил? — она смущенно опустила голову.
    Херш подошел к ней и обнял за плечи.

    Эпилог

    Когда они оставили Андеру и ушли в подпространство, земля все еще продолжала содрогаться. Глиняная пустошь трещала по швам, раскалывалась.
    — Почему ты не хочешь признать свое поражение? — кричал Юругу своему богу. Своему отцу. Но бог не мог проиграть. Не хотел.
    Амма буйствовал, и весь мир содрогался от нескончаемых вибраций. И в этих вибрациях начинала зарождаться новая жизнь. Кристалл По, принесенный сюда Полин. Он вибрировал, вбирал в себя энергию машины Амма, продолжая раскаляться, и в этом огне начиналась новая жизнь, от которой старый мир еще сильнее начинал трещать по швам. Люди прятались в страхе в своих жилищах. Рушились скалы, просыпались вулканы, в океанах поднимались гигантские волны, реки выходили из своих берегов. Даже озеро Левин и то забурлило, не желая мириться с происходящим. Старый осьминог выбрался на сушу и теперь испуганно оглядывался по сторонам.
    — Ты проиграл! Проиграл! Проиграл! — продолжал кричать Юругу своему богу, пока кристалл По не взорвался тысячью цветов и миллиардами растений, пока из него не появилась новая жизнь.
    — Ты обманул меня! — громыхнул Амма.
    — Я победил тебя! — сказал Юругу. — Сын победил отца, но сын прощает отца, — и не было больше в его голосе прежней злобы.
    Пятая планета — вот чего хотел Юругу. Вибрации Амма и энергия его машины позволили создать еще один мир, который вберет в себя части всех четырех планет, но не станет похожим ни на одну из них. Юругу собрал представителей разных рас и теперь ждал, когда новый мир станет стабилен, чтобы жители смогли наполнить его и стать прародителями тех, кто впоследствии сложит об этом дне легенды. И город разворачивался. Распускался, словно дивный бутон.
    — Вас слишком мало для такого огромного мира! — раздался голос Амма. — Вы скорее умрете, чем сможете заселить его!
    — Мало? — шакал поднял морду, к чему-то принюхиваясь. — Кажется, это твой бывший? — спросил он Джейн.
    Она прищурилась, вглядываясь вдаль, услышала грохот мотоцикла, выругалась.
    — А это твоя безумная Джо, — сказал шакал Флавину.
    Она подбежала к адвокату, бросилась ему на шею и поцеловала в губы.
    — И ее неизменно постоянный друг тоже здесь, — шакал указал на Херша, заставив того смутиться. — И… — он вытянулся в струну, глядя вдаль, откуда шли толпы людей разных рас и разных мировоззрений.
    Сотни, тысячи авантюристов, готовых рискнуть всем, ради призрачного обещания богатства и власти, следом за которыми шли торговцы, ремесленники, проповедники, шлюхи, ростовщики, поэты, художники, беглые каторжники…
    — И это только начало, — сказал шакал, замер, позволяя внезапно появившемуся туману окутать себя, сжался в комок, выждал пару секунд, затем резко отскочил в сторону, уступая место появившемуся трамваю. — Представь, что будет, когда я проложу железную дорогу в этот мир, а Кафланд нарисует столько карт, что ими сможет воспользоваться даже ребенок! — сказал Юругу, вглядываясь в далекое, высокое небо, проткнутое древним железным стержнем. — Здесь всем найдется место! — пообещал шакал. — Даже мастеру По, — он указал на вышедшего из трамвая Вишвакарнака.
    На своих руках мастер ремесел держал своего идеального человека, собранного из лучших частей известных ему живых существ.
    — Осталось только найти для него душу, — сказал Вишвакарнак, глядя на мастера По. — Ты давал мне обещание.
    — И я сдержу его, — заверил его мастер.
    А новый мир тем временем, стал уже достаточно стабилен, чтобы можно было заселить его. Тысячелетняя война с Амма закончилась. Начиналось новое время. Новая эра. Мир внутри мира. Бог внутри бога. Сын внутри отца.
    — Не совсем, как я хотел, конечно, — сказал Юругу, оглядываясь по сторонам. — Но, в общем, не плохо.
    — Мы обманули самого бога, — нерешительно напомнил ему Херш.
    — Ты прав. Но теперь у нас есть возможность исправить его ошибки, — сказал Юругу.
    Ребенок Габу спрыгнул с рук матери и побежал по залитой светом поляне цветов. И показались на горизонте белые точки — пилигримы.
    — А им и правда все равно, где летать, — сказала Найдо, глядя вдаль.
    Ромул тоже поднял голову и смотрел, как над ними медленно проплывают белые стаи странствующих птиц. И казалось ему, что он снова в читальном зале, и перед ним снова лежит открытая книга легенд. Но на этот раз все страницы в этой книги чисты и кто-то должен заполнить их. «Почему бы тебе ни стать первым?» — предложил ему чей-то голос. «Почему бы и нет?» — подумал Ромул, склонился над книгой и начал писать: «Гнев Амма положил начало новому миру. Сын перехитрил отца. Бог думал, что неверный ищет свою невесту, но неверный всегда мечтал о большем. Кристалл По распустился чем-то прекрасным и непредсказуемым. Чем-то новым, пришедшим не для того, чтобы уничтожить старый мир, а для того, чтобы дополнить его, улучшить. Потому что суть — неизменна. Суть, что Амма создал солнце и луну из глины. Солнце раскалено добела, и его окружают восемь витков из красной меди. Звезды — глиняные шарики, брошенные в пространство. Земля — ком глины, принявший форму женского тела. И Амма одинок. Так же одинок, как и четырнадцать его братьев, господствующих над четырнадцатью землями. Семь наверху и семь внизу. Вверху живут рогатые. Внизу — хвостатые. Земля круглая и плоская. Она окружена, как ободом, пространством соленой воды. Все это обвивает громадная змея, прикусившая свой хвост. В центре находится железный столб. Он поддерживает другую, находящуюся за небом землю. Солнце неподвижно. Земля вращается вокруг него. И ничто не закончится, пока есть время. И каждый из нас обречен вечно искать свою пару. Свою родственную душу. Искать и не находить. Искать и создавать свои миры, оставляя после себя мифы. Оставляя после себя жизни, которые так же обречены на вечные поиски…»

  • — Ты нашел Йазиги? — спросил у Латияла Амма.
    И голос бога был подобен грому, а гнев — молниям. Так, по крайней мере, показалось Латиялу — этому большому ребенку, этому невинному убийце.
    — Отвечай! — потребовал Амма, но Латиял молчал. Он умел убивать — бездумно, без сожалений и раскаяния, но он не был умен.
    Хитрость, интриги, обман — все это было уделом Юругу. Он заметал следы, поражал своей изворотливостью.
    — Глупец! — громыхнул Амма, но Латиял не знал, что такое страх.
    За долгие тысячелетия он научился лишь одному — видеть цель, на которую указывал ему Амма. Сейчас эта цель находилась на планете Рох. Ромул, Найдо, мастер По. Какую игру на этот раз затеял Юругу? Латиял не станет задавать вопросов. На любую хитрость у него найдется своя хитрость — острый топор и инстинкт убийцы. Но Латиял не смог никого отыскать на древней планете. Он убивал гномов до тех пор, пока они не рассказали ему о том, что человек с камерой-глазом увел Ромула и Найдо в странный туман. И все.
    — Достаточно, — сказал Амма.
    Латиял посмотрел на гномов. Они плевались и проклинали его.
    — Я сказал, хватит! — громыхнул Амма, но Латиял продолжал душить своих крошечных жертв. Всех до одного.
    Затем он вернулся в туман, в подпространство, к деревне мертвых, к своим истокам, для которых он был слишком несовершенен. Восемь хижин. Там жили те, кто создал его. Там жил тот, чей голос он слышал, чей голос направлял его.
    — Убей ребенка! — приказал Амма. — Убей его мать, убей Юругу, убей их всех! — голос бога все еще гремел в ушах Латияла, но он, почувствовав близость новой бойни, уже спускался к поляне.
    Юругу увидел его первым, взвился в воздух, описав причудливый пируэт и поджав хвост, трусливо начал пятиться к деревне мертвых, к границе, где время теряло свое значение. Габу поняла, что он собирается пройти сквозь разверзшийся перед ними ад свихнувшегося времени, вскрикнула и крепче прижала ребенка к своей груди.
    — Ничто не заставит меня вступить на эту землю! — заявила она.
    Флавин и Синглар согласно закивали.
    — Посмотри назад, милочка, — Юругу клацнул зубами и зарычал.
    Габу обернулась и снова вскрикнула, увидев Латияла. Молчаливый убийца приближался к ним, неспешно спускаясь с холма.
    — Ты обещал мне, что я стану матерью богини, а вместо этого… — она снова смотрела на чудовищные метаморфозы времени, происходившие на территории деревни мертвых.
    — Придумай что-нибудь другое! — сказал Юругу Флавин.
    — Подай на Латияла в суд, — скривился шакал. Мастер По и его ученики стояли на границе деревни мертвых и ждали лишь сигнала, чтобы перешагнуть эту черту. — Все или ничего! — подмигнул Флавину Юругу.
    Его голос прозвучал в голове мастера, отдавая приказ идти вперед. Мастер подчинился, пересек границу деревни мертвых. Десятки безликих душ окружили его тело. Они узнали мастера. Выдернули остатки воспоминаний из нынешнего хаоса и кошмара. Он был их пастырем при жизни, он утешал их после смерти, но сейчас, когда жизнь в его теле поддерживали только лишь механизмы Вишвакарнака, здесь, среди обезумевшего времени, он стал слепцом, нуждавшемся в поводыре. Об этом он молил сгустившиеся вокруг него души. На это надеялся. И надежды сбылись. Паства услышала его.
    — Не отстаем, не отстаем! — подгонял всех Юругу.
    Иногда воронки времени были так близко, что едва не касались непрошенных гостей. Один неверный шаг и…. Флавин громко вскрикнул, когда одна из воронок коснулась его руки. Кожа сморщилась и превратилась в высушенный солнцем пергамент. Эта метаморфоза затронула лишь несколько пальцев, но Флавин взвыл от боли.
    — Никого не ждем! Никого не ждем! — поторопил его Юругу.
    Ромул схватил Габу за руку, спасая от подкравшейся к ней сбоку воронки времени. Габу вскрикнула, встретилась взглядом со своим спасителем, но для благодарностей не было ни времени, ни желания. Латиял приближался. Он шел за ними след в след, но воронки времени не стояли на месте. Души помогали пройти мастеру, но за его попутчиков они не несли ответственности. Синглар споткнулся, не устоял на ногах и, размахивая руками, упал в одну из воронок. Его тело замерло. Он не дышал, не моргал. Он все еще падал, но очень медленно.
    — Стойте! — закричал Флавин. — Мы должны помочь ему!
    — Себе помоги! — зарычал на него шакал.
    Латиял остановился возле пойманного в пространстве и времени Синглара и занес свой топор, чтобы расчленить застывшее в веках тело. Он потратил на это всего несколько секунд. Его топор рассек поглотившую Синглара воронку и застыл. Латиял зарычал, пытаясь вырвать свое оружие у этой силы.
    — Со временем не поспоришь. Со временем не поспоришь! — запрыгал шакал.
    Латиял рванул топор на себя. Еще одна воронка подкралась к нему со спины. Время для Латияла завертелось с такой скоростью, что невозможно стало различить его движений — такими они были молниеносными. Его одежда превратилась в прах. Рукоять топора сломалась, и Латиял начал падать назад. Одна часть его тела осталась в воронке, где время за секунду проживало столетие, а другая, где секунда тянется дольше, чем век.
    — Мы убили его? — с надеждой спросила Найдо, вспоминая читальные залы института Рашилайи и всех, кого убил в них Латиял.
    — Его нельзя убить, — шакал отвернулся и грустно завыл.
    Деревня заканчивалась. Хижины остались за спиной.
    — Бедный Синглар! — сказала Габу, когда им наконец-то удалось выбраться за границы этого ада.
    — А что Синглар? — Юругу радостно прыгал и со стороны казалось, что он гоняется за своим хвостом.
    — Синглар остался там, скотина ты бесчувственная! — заорал на него Флавин.
    — Но ведь он жив, — Юругу потерял интерес к этому спору. — Да и вас теперь уж точно переживет, — он пробежал мимо мастера По, стараясь держаться подальше от его стальных ног.
    Далеко впереди показалась пустошь. В своей бескрайности она напоминала море. Только вместо голубой воды была высохшая серая глина. И где-то далеко, впереди, землю протыкал железный стержень, шпиль которого уходил в небо, теряясь в его вершинах.
    — Нам туда, — сказал Юругу. Флавин вопросительно посмотрел на Габу.
    — Если боишься, то можешь идти назад, — сказала она, крепче прижала ребенка к своей груди и пошла следом за шакалом.
    — Подожди меня! — крикнула Полин, догнала, пошла рядом.
    Кафланд и Джейн прошли мимо Флавина. Даже мастер По и его ученики. Все. Флавину оставалось либо замкнуть эту процессию, либо повернуть назад. Но куда назад? В Деревню Мертвых? К Синглару и Латиялу? Флавин опустил голову и с каким-то чувством обреченности поплелся вперед, к железному стержню, проткнувшему глиняную пустошь, к надежде, к легендам, которые скажут спустя века:
    «И спустился Амма с небес. И был Амма разгневан…»
    — Как посмел ты прийти сюда? — прогремел голос бога.
    — А заткнулся бы ты! — протявкал шакал.
    Глиняная пустошь вздрогнула, едва не сбив наглецов с ног.
    — Посмотри на Латияла! — прокричал Юругу. — Посмотри на Йазиги. — шакал мордой подтолкнул Габу вперед, и она боязливо еще крепче, чем прежде, прижала своего ребенка к груди. Пустошь снова задрожала. — На этот раз ты проиграл, Амма!
    — Я уничтожу тебя! — громыхал голос разгневанного бога.
    — Ты проиграл и ты ничтожен! — кричал Юругу, и земля под ногами начинала дрожать все сильнее.
    — Что ты делаешь?! — Флавин схватил шакала за шкирку. Клацнули зубы, едва не отхватив ему часть руки.
    — Уйди, адвокат! — прохрипел Юругу. — Амма не бог. Он всего лишь тот, в кого превратились номмо, их общее сознание. Он тот, в кого рано или поздно превратитесь вы сами. Но пока этого не случилось, ему плевать на вас. Он возомнил себя творцом и создателем этого нового молодого мира, но его заботят только жизни таких, как я, а жизни таких, как ты и Габу для него не более чем мусор. Ведь так, всевышний?! — шакал задрал голову к небу и завыл.
    И Бог уже не говорил с ним. Он рычал и бился в истерике.
    — И кто сказал, что ты не такой, как я? — закричал ему Юругу. — Я твой сын и ты не сможешь этого отрицать! — шакал высоко подпрыгивал, хватал воздух зубами.
    Земля тряслась. С неба сыпались молнии. Глиняная пустошь начала лопаться, расползаться, словно кожа, под воздействием времени. И из этих трещин выползали чудовищные твари. Одна уродливее другой — недоделанные полуфабрикаты разгневанного бога.
    — Я твой сын и ты признаешь это! — кричал Юругу, а тварей становилось все больше и больше.
    Армии чудовищных уродцев рождались и тут же умирали. Другие твари, выбираясь из-под земли, тут же впивались своими острыми зубами в разлагающиеся тела своих предшественников, а затем погибали и уже другие пожирали их гниющую плоть. Вонь стояла невыносимая. Из глаз текли слезы. Из полных грудей Габу текло молоко. Кости сотрясались в теле. И казалось, что это конец. Казалось, что бог обезумел и уничтожит весь мир, ну или, по крайней мере, тех, кто имел наглость прийти к нему. Шквальный ветер, зародившийся где-то внутри железного стержня, превратился в торнадо. Глиняная пустошь разваливалась на части, и вместе с ней готов был развалиться весь мир.
    — Это конец! — шептал Флавин. — Это конец.
    — Нет, тупоголовый адвокат! — кричал Юругу, но хвост его был поджат. — Это только начало! Только начало!
    — Скажите, что нам делать! — взмолилась Найдо, хватая мастера По за его изуродованные руки.
    Но у мастера По не было ответа. Как не было шанса сбежать из этой пустоши. Ни у кого не было. Теперь оставалось лишь ждать.
    — Мне страшно! — прошептала Плиора, пытаясь отыскать руку Джейн.
    Где-то далеко, словно в другом мире, закричала Полин. Кристалл По, который когда-то давно дал ей на хранение Юругу, раскалился и обжигал грудь. Призрак, видение старика в рыбацком плаще стал четким, реальным. Старика, телом которого управлял номмо, первородный, дух. Теперь этот дух был в теле шакала.
    — Настало время вернуть подарок владельцу, — услышала Полин голос Юругу в своей голове, сорвала с шеи раскаленный кристалл и бросила его, как можно дальше от себя.
    Плоть на пальцах сгорела почти до костей, но страх притуплял боль. Полин видела, как кристалл упал на землю, продолжая пульсировать, раскаляться. И это уже не был кристалл. Он стал чем-то большим, чем-то громадным, словно внутри него действительно скрывалась целая вселенная, которая проснулась и готова родиться. Родиться здесь и сейчас. Родиться, вобрав в себя энергию дьявольской (или божественной?) машины, сооруженной в центре глиняной пустоши с уходящим в небо железным стержнем. Энергию, увеличивавшуюся вместе с гневом создателя машины, с гневом Амма.
    Свет, появившийся внутри кристалла, прорезал его оболочку, ослепил глаза. Мир погрузился в темноту. Грохот оглушил уши, и наступила тишина. «Это смерть», — подумал Ромул, и мысли его понеслись куда-то прочь, а может быть и все тело, превращенное в атомы, частицы, развеянные по Вселенной, по времени. Ромулу показалось, что ему удалось вернуться в прошлое, в читальный зал института Рашилайи. Перед ним лежала открытая книга, но он не мог прочитать, что написано в ней. И мастер По, еще такой живой мастер По подошел к нему и предложил помочь.
    — Сначала было слово, — прочитал он, текст древней легенды, текст из книги, лежавшей на столе перед Ромулом. — Слово — великий Амма, давшее начало бесконечно малому. Затем, посредством внутренних вибраций, зародыш жизни превратился в «яйцо мира», в дивный кристалл, разделившийся на четыре части. На каждую из этих частей приходилась пара близнецов номмо. Номмо — мужчина и Номмо — женщина, но одному из них не хватило пары. И имя ему было Юругу. Он украл кристалл жизни. Украл, чтобы не быть одиноким. Его поступок осквернил Амма, который проклял его и обрек на одиночество. С тех пор он — изгой. Сын бога, обреченный вечно искать свою пару. Искать Йазиги. Чтобы очистить землю от греха, совершенного его сыном, Амма принес в жертву одного из близнецов Номмо. Куски тела Номмо были брошены в четырех частях света. Так зародились четыре города, четыре планеты. Так началась одна большая история мира… но история менялась, — последние слова принадлежали уже не мастеру По. Это были мысли. Мысли Ромула.
    Сознание снова возвращалось к нему. Он чувствовал вибрации, грохот, жар. Казалось, что меняется целый мир. Землетрясения заставляли дрожать не только подпространство. Они проникали за его пределы. На планете Рох в центре города рухнуло здание, на родной планете Полин, обвалились несколько мостов, на Андере поднялись гигантские волны, разрушившие часть побережья и унесшие в океан тысячи людей. Подземные толчки были такой силы, что прибрежные скалы содрогнулись, стряхивая с себя большинство строений, а те, что смогли удержаться, пострадали так сильно, что требовали капитального ремонта. Не избежала этой участи и окружная тюрьма Андеры. Спасшиеся заключенные разбежались, и власти долго не могли решить, на что им бросать свои силы: поимку опасных преступников или помощь пострадавшим от бедствия жителям города.
    Одним из сбежавших заключенных был брат Габу. Безумный художник. Убийца. Маньяк. Подземные толчки продолжали сотрясать город, но он не замечал их. Юругу открыл ему достаточно много тайн, чтобы можно было подчинить любой страх, но Юругу предал его, обманул, отвернулся. И теперь Пилс был сам по себе. Был с того самого момента, когда на свидание с ним пришла помощник адвоката сестры. Помощник по имени Джо. Она сказала, что Флавин и Габу пропали. «Значит, меня предали», — думал Пилс глядя в ее глаза. Глаза, которые он хотел нарисовать ее собственной кровью. Но в тот момент на нем были кандалы, а сейчас… она была единственной, кто связывал его с хранимой им тайной. Тайной отвернувшегося от него бога. И главное у Джо была карта. Карта Кафланда, способная помочь сбежать отсюда, спастись. Пилс отыскал в кармане визитную карточку, оставленную Джо. Ждет ли она его? Думает ли о нем? Город снова содрогнулся.
    — Ты чувствуешь это? — процедил сквозь зубы Пилс, вспоминая Джо. — Мы все в одной лодке. Мы все идем ко дну, — он прислушался, словно Джо действительно могла услышать его слова и дать ответ. Эта миниатюрная Джо. Эта импульсивная, словно ребенок Джо. Беспечная Джо. И Джо, которая больше всего на свете боялась остаться одна. Снова.

  • — Мастер По! – прошептала Плиора, растягивая свои губы в странной, непонятной улыбке.
    Он вздрогнул, обернулся, словно смог услышать свое имя. Имя, данное ему в другой жизни. Далекой жизни, которую забрал Латиял, разрубив его тело вдоль пояса одним сильным ударом. После уже была другая жизнь – мертвая, холодная, как глаза женщины, вернувшей его из вечного сна. Глаза Плиоры — слуги самого дьявола, как думал мастер По. Пытался думать, потому что все вокруг стало подобно сну, где есть лишь инстинкты и цель…
    — Найди Вишвакарнака, — сказала Плиора.
    Дверь в подпространство была открыта. Дверь в туман. Дверь в самые темные глубины его сердца, о которых он при жизни надеялся никогда не узнать. Дверь в отчаяние, голод. Особенно в голод. Разрубленный желудок не мог насытиться, поэтому мастер По ел все, что попадалось ему под руку, а когда не мог ничего найти, то ел самого себя. Свои ноги, которые тащил за собой. Свои внутренности. Свой язык.
    — Удивлен, как ты вообще добрался до меня, — сказал ему Вишвакарнак.
    Он уложил на стол то, что осталось от мастера, долго смотрел на него, затем пилил, резал, сшивал, впаивал микрочипы и вкручивал в кости болты, чтобы микросхемы могли держаться. Он заменил мастеру один глаз, использовав старую, но еще рабочую камеру.
    — Теперь попробуй подняться, — велел он мастеру.
    Затрещали суставы, зажужжали электромоторы. Вишвакарнак достал с полки черную рясу монаха, накинул ее на плечи стоявшего перед ним монстра, скрывая уродство.
    — Вот так-то лучше, — сказал Вишвакарнак, проводил мастера По до выхода. Он не взял с него платы. Он взял с него слово, что когда настанет время, он исполнит его просьбу.
    — Что за просьба? – спросил мастер По, с трудом выговаривая слова остатками съеденного языка.
    — Ты не услышишь ее, пока не пройдешь свой путь, – сказал мастер ремесел.
    Затем они расстались. Заменившая глаз камера, указывала мастеру По дорогу. Его последнюю дорогу, последний путь, в который отправила его Плиора. И он не мог этому противиться. Приказ стал частью его физической жизни, подчинение – частью его сохранившегося сознания. Осколков сознания, где было так мало от прежних мыслей. Он стал машиной, слугой, монстром, бродившим в тумане в поисках несуществующего места, древней деревни…
    Иногда мастер По вспоминал своих учеников. Это было обычно либо в период голода, либо в период сытости. И если воспоминания приходили вместе с голодом, то он хотел лишь одного – съесть всех, кого он помнил, представлял их свежее мясо, теплую кровь, но потом, когда под руку попадались мелкие твари, населявшие туман, гнилые коренья или травы, и голод ненадолго отступал, в те моменты он вспоминал учеников, чувствуя грусть и понимая, что та жизнь осталась в прошлом, тот мир остался в прошлом. Теперь был лишь мир туманов, Вишвакарнак, которому мастер дал обещание, и старая камера, заменившая глаз, чтобы помочь мастеру не заблудиться здесь, не сойти с пути.
    — Так что за просьба? – снова и снова спрашивал мастер По, вспоминая Вишвакарнака, вспоминая своего нового создателя, спасителя и палача.
    Он убивал остатки его плоти и что-то говорил, говорил, говорил… Вещи, с которыми прежний мастер По мог бы поспорить, мог попытаться отстоять свою точку зрения, свою веру, но здесь, сейчас… все было иначе. Новый мир оживлял новые инстинкты. Новое тело приносило новые чувства. Новые мысли. Сомнения. Особенно когда позади остались алый туман и мертвый лес, сквозь которые шел мастер По. Шел, как казалось ему целую вечность. Но вечность закончилась. Дорога под его ногами оборвалась, устремилась вниз, к поляне, где находились восемь старых хижин. Деревня мертвых. Впервые мастер По увидел жилище тех, кто приходил к нему каждую ночь, говорил с ним, задавал вопросы и давал ответы. Духи Йебан, стремящиеся вернуться в мир, где им уже не находилось места. Он был последним, кто давал наставления перед тем, как они отправлялись сюда. О, зачем Вишвакарнак подарил ему электронный глаз способный видеть так много нового и оставил человеческий глаз, способный плакать!
    Сейчас, глядя на деревню мертвых, мастер По рыдал, потому что впервые осознал, какой чудовищной ложью были все те слова, сказанные им этим несчастным. Он принимал от них подарки, которые они передавали своим семьям, и обещал прекрасный сон за гранью жизни. Он делал это, потому что так делали те, кто были в институте Рашилайи до него, и те, кто были до них. Ложь! Это место не дарило прекрасных снов. Не дарило забвения и покоя. Здесь, среди мрака и хаоса, жили восемь первенцев. Восемь незыблемых творений бессмертных близнецов номмо. Лишь эти восемь душ можно было различить в густой желеобразной массе, окутавшей деревню. Все остальные, отправленные сюда мастером По и его предшественники, составляли ту самую желеобразную массу, окутывавшую восемь перворожденных душ. И только эти восемь первенцев вознесшейся расы имели право на свою индивидуальность. Все остальные были не более чем копией. Уродливым творением времени и природы. Ошибкой, которой не должно быть в идеальном уравнении бытия – восемь первенцев, обреченных рождаться снова и снова и их жалкие клоны. Вишвакарнак говорил, что здесь, в Деревне Мертвых, время теряет свои права. Оно властно лишь над теми, кто жив, а тем, кто уже мертв – оно не указ. Но время было везде и всегда. Оно так же вечно, как первое слово, как то бесконечно малое с чего начинается этот мир. Амма – бог всех богов, единая личность миллионов вознесшихся личностей, первородных, их сущность. Время – бесконечно малое всей сущности. Его начало и его конец. Но здесь, в деревне мертвых, время то замедляло, то ускоряло свой бег. Ничто не подчинялось ему, но и ничто не могло подчинить его. Все было во власти времени, и время было во власти всего. Чудовищные метаморфозы сменяли друг друга. Минута превращалась в столетие, а столетие в минуту. Один неверный шаг и ты – пленник времени, для которого следующий шаг наступит лишь спустя годы. Еще один шаг, и ты в мгновение ока, станешь на десяток лет старше. Вечная история и история вечности. Жизнь без окончания и смерть без начала. Мастер По видел, как дети номмо – эти прекрасные перворожденные существа, покидают эту деревню, чтобы родиться на одной из четырех планет, связанных между собой подпространством. И видел, как они возвращаются к своему вечному истоку, к своему новому началу, обретенному их родителями после вознесения, к своему единому бытию, к своему Амма. И вечная жизнь существует лишь для них. Для всех остальных – хаос и мрак. Они нужны лишь для того, чтобы питать энергией своих создателей, чтобы заставлять вращаться этот механизм жизни, понять который возможно лишь утратив плоть и перейдя на новый виток бытия. И нет никакого чудесного воскрешения. Учение Рашилайи врет. Есть лишь неизбежность бытия, энергия жизни и смерти, неизъяснимость пути, который для одних уже почти закончен, а для других только начинается. И никто не знает, повторит молодая раса судьбу древней или же напишет свою новую судьбу, пройдет свой собственный путь. Никто не знает, какие машины суждено построить новой расе, и суждено ли построить вообще. Может быть, все это и нужно лишь для того, чтобы питать энергией более мудрых и более древних?
    Мастер По снова вспомнил лица своих учеников. Своих лучших учеников. Нет. Его путь не закончится здесь и сейчас, в этой юдоли жизни и смерти. Да, его тело мертво, да, его разум подчинен инстинктам и он уже не тот мастер, что прежде, но его глаза видели так много, что даже съеденная половина языка не заставит его молчать. Он найдет своих учеников, он расскажет им о том, что узнал здесь, исправит ошибки своей заблудшей веры, своих учений. И только потом он вернется сюда, чтобы закончить свой путь. Свой новый путь. Путь сквозь Деревню Мертвых. Путь, сквозь свои ошибки и заблуждения. Но не сейчас. Мастер По развернулся и пошел прочь. Его ждала планета Рох, его ждали его лучшие ученики. И старая камера, заменившая ему глаз, послушно прокладывала для него новый маршрут, новую карту, по этим туманным землям и дальше, за границей подпространства, в молодых мирах, куда все еще можно было добраться на старом, ржавом трамвае, сойти на нужной остановке и отыскать тех, кто дорог. Именно таким был новый путь мастера По – прочь из тумана, на планету Рох, на планету науки и великих открытий, планету света и веры в древние истины, учения. Планету, чье солнце было почти таким же древним, как солнце планеты Номмо. Солнце, которое встретило мастера По, как только ржавый трамвай ушел назад в подпространство, а туман вокруг рассеялся.
    Мастер вышел из подворотни, огляделся. Трудолюбивые гномы расы клор, которая много веков назад зашла в тупик, но все еще каким-то непостижимым образом продолжала свое существование, убирали улицы. Они веселились и отпускали в адрес друг друга непристойности.
    — Куда прешься, бестолочь?! — заорал их предводитель на высокого незнакомца в черной рясе монаха, затем увидел камеру, заменившую глаз. Увидел рубиновый свет в ее центре. — Чего пугаешь! — заворчал гном. — Видали мы таких красноглазых! – он шмыгнул носом, попятился. Достав пригоршню монет, мастер По бросил их к ногам гнома. Тут же поднялся гам. Десяток гномов кинулись собирать мелочь. Теперь незнакомец стал их другом. Лучшим другом.
    — Ромул, — сказал мастер По.
    Гномы загалдели, указывая дорогу.
    — Люблю мелочишку! — подмигнул гном-предводитель.
    Под рыжей бородой мелькнула улыбка, но мастер уже не видел этого. Он шел по улице к дому своего ученика. Возможно, своего лучшего ученика, видевшего так много, когда он – мастер, в той, прошлой жизни, был слеп. Безнадежно слеп!
    — Здравствуй, Ромул, — сказал он, когда ученик открыл ему дверь. Капюшон мастера скрыл от настороженного взгляда большую часть его лица.
    — Мастер По? – недоверчиво спросил Ромул, вспоминая то, что видел в институте Рашилайи. – Вы живы?
    — В какой-то степени жив.
    — Понятно, — Ромул подумал, что судьба, как бы старательно он ни бежал от нее, все равно будет вечно догонять его. Так было с его родителями. Так будет с ним. – Как вы нашли меня? – спросил он бывшего учителя.
    — Твоя душа всегда была в этом городе, — что-то из прошлого вздрогнуло в угасающем сознании мастера. – Даже когда изгнали твоих богохульных родителей, ты выбрал учение и предпочел остаться.
    — Мои родители не были богохульны!
    — Я знаю. Теперь знаю.
    — Но не сказали и слова в их защиту! – Ромул поморщился, вспомнив, как встретил их уже после смерти. Встретил, пользуясь ненавистной ныне наукой. – Они сказали, что вы могли их спасти!
    — Тогда все было совсем иначе.
    — Тогда их это убило, учитель, — последнее слово Ромул выплюнул, словно это было ругательство.
    — Все мы когда-нибудь умираем, — сказал мастер По, поднимая скрывавший лицо капюшон. Ромул вздрогнул, отшатнулся, снова вздрогнул, заставил себя смотреть в этот электронный глаз-камеру, фокусировавшуюся на нем, следившую за ним.
    — Мои родители приходили ко мне, — сказал Ромул, убеждая себя в том, что какая бы судьба не постигла его учителя, он это заслужил.
    — Я знаю, — сказал мастер, снова пряча лицо под капюшоном.
    — Но не хотели слушать.
    — Разве ты не рассказал мне обо всем?
    — Нет, — губы Ромула дрогнули в презрении. – Они сказали мне, что вы предадите наш мир, учитель.
    — Вот как? – камера-глаз под капюшоном зажужжала, фокусируясь на глазах Ромула, словно хотела заглянуть прямиком в его мозг. – И что ты знаешь о нашем мире? – спросил мастер.
    — Я знаю, что нет ничего хуже предательства.
    — Позволь мне показать тебе что такое предательство, — попросил мастер По, жестом предлагая Ромулу пройтись. Широкий рукав на мгновение соскользнул с его изуродованной руки. Ромул увидел съеденные до костей пальцы, обнаженные суставы. – Ты и Найдо всегда были моими лучшими учениками.
    — Я не отведу вас к ней, — решительно заявил Ромул.
    — Почему?
    — Потому что… — Рука мастера скрылась под черной тканью рясы, но Ромул все еще видел ее перед своими глазами. – Что с вами случилось? Я видел, как вы умерли, а теперь вы здесь, стоите передо мной.
    — Боюсь для тебя это слишком долгая история, мой нетерпеливый ученик.
    — Я готов ее услышать, — Ромул сошел с крыльца, желая увести этого монстра подальше от своего дома, подальше от Найдо.
    — Думаешь, меня послали, чтобы забрать тебя так же, как когда-то забрали твоих родителей? – спросил мастер, послушно следуя за учеником.
    — А разве это не так? – Ромул уводил его все дальше и дальше, к центру города, где должен был проходить парад и можно затеряться среди бурлящих людских толп, сбежать, вернуться за Найдо, а потом…
    Он почувствовал, как уродливая рука учителя коснулась его локтя, напрягся. Они шли по улице, как и когда-то в садах института Рашилайи. Ученик и учитель.
    — Мне очень сложно контролировать свой голод, — признался учитель своему ученику, выдержал паузу, позволяя обдумать свои слова и начал неспешно рассказывать все, что с ним случилось после того, как Латиял пришел в институт и лишил его жизни.
    — Я думал, что Вишвакарнак – всего лишь легенда, — признался Ромул. – Пережиток преданий, пришедший к нам из прошлого.
    — Многие так думали.
    — Даже представить сложно, что он живет в подпространстве еще со времен первородных, — Ромул свернул на оживленную улицу. Толпа подхватила их, понесла вперед, в ритм парада, в жизнь парада. – А эта деревня мертвых, ты уверен, что твои глаза не подвели тебя? Разве у первородных нет своей планеты?
    — Это были не первородные. Это был Амма – их коллективный разум, то, во что они превратились. И те восемь душ, восемь хижин – его дети. И все что было там вокруг – это очень сложная машина, созданная Амма, предназначенная служить его целям, замыслам, не имеющим отношения к нам, если не считать, что мы питаем эту машину своей энергией.
    — Ты хочешь сказать, что легенды ожили?
    — Я хочу сказать, что Вселенная хранит в себе слишком много секретов, чтобы пытаться узнать их все, но прикоснуться к некоторым нам иногда удается.
    — Я думаю, что ты просто сошел с ума, — Ромул заставил себя улыбнуться. – Если хочешь убедить меня пойти с тобой, то придется сказать что-то более важное, чем эти сказки и домыслы, — Ромул снова начал думать о том, что было бы неплохо сбежать. Вот только бы знать куда. Куда сбежать сейчас в этом карнавале? Куда сбежать после на этой планете? Куда сбежать в этом мире? Сбежать так, чтобы никто не нашел.
    Толпа вытолкнула их с тротуара, к краю широкой, залитой ярким светом дороге, по которой маршировали слепые монахи. Десятки мужчин и женщин, добровольно лишивших себя зрения во имя веры, во имя отречения от суетности материального мира, чтобы иметь возможность быть ближе к первородным, ближе к их свету, к энергии.
    — Вот оно – лицо твоего бога, — сказал мастер, указывая на эти стройные ряды. – Солдаты в рясах, чья судьба предрешена еще в утробе матери.
    — Они созданы, чтобы нести свет, – возразил Ромул.
    — Они созданы, чтобы нести смерть, когда настанет время, – сказал учитель. – Вспомни своих родителей. Вспомни, кто пришел за ними, когда пробило время.
    — За ними пришли монахи.
    — И кому они служат? Разве они лишили себя глаз не во имя Аммы, не во имя того, кем стали номмо?
    — Амма любит нас.
    — Амма любит свои догмы, а твоя вера, это еще одна догма. Ему дороги лишь свои машины и механизмы. Свои дети. Не мы. Понимаешь?
    — Ты говоришь, как богохульник, учитель.
    — Я говорю как человек, которому не по душе роль агнца, — мастер По запрокинул голову, вглядываясь в небо. – Твоя роль агнца, Ромул, — капюшон упал с его головы, обнажая уродство, но он не обратил на это внимания.
    Высоко в небе летели большие белые птицы, на которых фокусировался электронный глаз мастера.
    — Смотрите, это пилигримы! – оживилась толпа.
    — Они знают, что есть другие миры и другие боги, – сказал мастер своему ученику.
    — Я тоже знаю, — сказал Ромул.
    — Тогда нам пора лететь.
    — А если я откажусь?
    — Ты не можешь, ты… — толпа охнула, увидев, как один из пилигримов камнем упал с небес на землю.
    Монахи остановились. Один из них, один из этих людей без глаз, наклонился к пилигриму. Птица вздрогнула.
    — Небо, – сказал монах. – Вспомни о небе, — он коснулся ее окровавленной головы.
    Пилигрим забился в агонии. Но эти судороги не несли смерть. Взмахивая крыльями, пилигрим пытался взлететь.
    — Помни о небе! Помни о небе! – зашептал монах.
    И птица взлетела. Сначала слабо. Казалось, что вот-вот она упадет. Потом более энергично размахивая своими огромными крыльями, пилигрим устремился вслед за сородичами.
    — Амма любит нас, – сказал монах собравшимся толпам.
    — Амма любит нас, – повторил Ромул, глядя на своего учителя.
    — Догмы, — сказал учитель. – Если птица забыла о небе, это уже не птица.
    — Ты не хочешь видеть очевидного.
    — Я не хочу видеть того, что Амма хочет, чтобы я видел, — мастер надел спавший с головы капюшон, спрятав свое уродство.
    Толпа снова загудела, понесла их дальше, вперед, на площадь, в центре которой была установлена сцена. На сцене две девушки разыгрывали какое-то действо. Одну из них Ромул знал. Ее звали Тратна. Когда-то давно он учился вместе с ней. Учился до тех пор, пока его родителей не назвали предателями. Тратна была хорошим студентом. Очень талантливым. Почти таким же, как и Найдо, до того, как она последовала за изгнанным из Роха Ромулом на невежественную и еще слишком молодую Андеру. Сложись обстоятельства чуть по-другому, и на месте Тратны могла быть Найдо. На этой сцене, в центре этого праздника. Ромул почувствовал укол совести. Сколько всего он отнял у Найдо? Скольких счастливых моментов лишил, позволив ей любить себя? Девушки на сцене громко рассмеялись. Ромул прислушался, пытаясь понять смысл представления. Тратна увлеченно рассказывала сплетни Андеры, высмеивая ее жителей и нравы, а вторая девушка делилась с ней секретами древних знаний. «Женщины всегда остаются женщинами», — подумал Ромул, считая, что это только начало представления и отнюдь не главный смысл. Стая пилигримов спикировала с неба и уселась на краю сцены, не обращая внимания на загудевшую толпу. Для этих птиц не существовало запретов и дверей. Даже подпространство не могло сдержать их, позволяя путешествовать сквозь себя по всем известным планетам. Амма лишил их амбиций, превратив в вечных странников. Четыре священных города, избранных богом, четыре великих планеты и каждая была для них домом, и в каждой они были чужаками.
    — Глупые птицы! – засмеялась Тратна. Ее все еще окружали остатки созданного волшебства. Эти перламутровые завихрения рассекали воздух, тянулись к застывшим на краю сцены птицам, готовым сорваться со своих мест и улететь в любой момент. – А я смогу летать так же, как пилигримы? – спросила Тратна свою подругу, и Ромул подумал, что птицы на сцене были не случайностью, а частью представления.
    — Никто не может летать так же, как пилигримы, – сказала подруга Тратны, взмахнула рукой, прогоняя птиц проч.
    Они захлопали своими крыльями, поднялись в небо. На несколько секунд их стая привлекла внимание всей толпы, а затем, когда собравшиеся люди снова посмотрели на сцену, то они увидели, что Тратна душит свою подругу. На сцене появился один из слепых монахов. Он смотрел на двух подруг, словно мог видеть их, затем, когда губы задушенной девушки побледнели и замерли в последней улыбке, сделал уверенный шаг вперед, подошел к Тратне и взял ее за руку.
    — Ты все еще хочешь летать? – спросил монах.
    — Как и всегда, – Тратна с ликованием посмотрела на мертвую подругу.
    — Тогда я научу тебя, – монах осторожно снял с нее одежду.
    Молодое тело вспыхнуло молочно-бледной кожей. Собравшиеся люди почувствовали свежий запах цветов, запах моря, свободы. Запах, исходивший от масла, которое монах втирал своими неуклюжими руками в тело Тратны.
    — Амма любит нас, – нараспев тянул монах.
    — Амма любит нас, – вторила ему Тратна, помогая избавиться от рясы.
    Монах вылил ей на ладонь немного масла, и она втерла это масло ему в грудь, в руки.
    — Мне нужно еще, — попросила она.
    Запах цветов усилился. Тела Тратны и монаха становились прозрачными, легкими, воздушными. Они поднимались вверх, возносясь над телом мертвой девушки на помосте. Над телом, которое начинали пожирать черви. Тысячи личинок. Тысячи переливающихся цветов и оттенков, настолько разных, что вместе они все казались чем-то серебристо-голубым или же золотисто-розовым. Все тело Тратны превратилось в один большой кокон. Одну большую куколку, сотканную тысячами куколок, а затем этот пазл рассыпался на несчетное количество взмахов разноцветных крыльев. Тысячи бабочек оторвались от помоста. Калейдоскоп рисунков застлал небо.
    — Вот она любовь Аммы, – прокричала парящая над площадью Тратна. – Вот она красота, созданного им мира.
    — Я не верю, — Ромул не мог оторвать взгляд от оставшегося на помосте залитого кровью и слизью скелета задушенной девушки, а в это время вся остальная собравшаяся на площади толпа смотрела на поднявшихся в воздух бабочек и парящих среди них Тратну и монаха.
    — И это тоже любовь Аммы? Это тоже его красота? – тихо спросил Ромула мастер По.
    — Я не верю.
    — Красота, рожденная в уродстве? Уродство, рожденное в красоте?
    — Я не верю. Меня просто давно здесь не было. Я просто чего-то не понимаю.
    — Ты понимаешь все так, как надо. Ты понимаешь, и твои родители понимали. Подними голову и скажи, что ты видишь? Бабочки? Красота? Смерть? Любовь? Уродство?
    — Для того чтобы стать выше, нужно избавиться от низменности, — донесся откуда-то сверху голос Тратны.
    Воспоминания застлали глаза Ромула. Он снова видел своих родителей. Их тела пожирали черви. Они рассыпались каскадом цветов и мозаикой рисунков, а затем вновь становились целым и черви вновь разрывали их плоть.
    — Не сопротивляйся своей судьбе, – сказал учитель.
    — Я не верю.
    — Не веришь во что? Не веришь в мифы? Не веришь в догмы?
    — Замолчи.
    — Твой бог не любит тебя. Твой бог любит твою невинность, твой свет, твою энергию.
    — Замолчи!
    — Твоему богу не нужна твоя вера. Твоему богу нужна его вера внутри тебя.
    — Замолчиииии! – Ромул сжал шею мастера По в своих руках.
    Мертвая хватка сомнений. Мертвая хватка правды. Ромул видел, как по лицу мастера начинают ползать черви, пожирая разлагающуюся плоть. Но затем, в этом уродстве начала рождаться красота. Чудовищный монолит истины. Бабочки взмыли в небо, но черви продолжали свой ненасытный поход за плотью. Они перебрались на руки Ромула и теперь начинали пожирать его плоть. Мозаика цветов. Калейдоскоп рисунков. Все это вспыхнуло в голове Ромула. И где-то среди этого ужаса и великолепия он услышал голос учителя.
    — Теперь ты можешь видеть, — и сильные руки потащили его куда-то прочь, от сцены, от толпы, от безумия.
    — Нам нужно забрать Найдо, — прошептал Ромул, все еще не придя в себя после припадка.
    — Обязательно заберем, — пообещал ему мастер По, надеясь, что камера-глаз сможет без проблем найти дорогу назад, дорогу к дому Ромула, а затем в туман, в подпространство, к Деревне Мертвых, чтобы выполнить предназначение своей новой жизни, подаренной ему Плиорой – спасти восставших и, возможно, выторговать разрешение пойти с ними. Ему, его ученикам. Если, конечно, им всем удастся спастись. Удастся обмануть бога. Обмануть змею, заставив ее прикусить свой собственный хвост. Потому что гнев Амма был близок. Он шел по пятам с окровавленном топором на плече и ножами для разделки мяса на поясе. Молчаливый убийца. Первенец. Сын детей бога. Легенды гласили, что земля не пожелала себе такого внука и тогда Амма забрал его себе, сделал из него гонца своей воли, глашатая своего гнева, палача без сомнений и угрызений совести. И сейчас этот палач был здесь, в материальном мире. Ходил по телу своей прародительницы. Топтал ее плоть. Убивал ее творений. Вечная война. Вечная ненависть, которая уже не помнит причин.

  • — Долго еще нам идти? – заныл Синглар.
    — Нет, — ответил ему голос в его голове.
    — Ты говорил так два дня назад, а с тех пор ничего не изменилось.
    — Вокруг нас больше нет болот.
    — Зато эти шпалы кажутся бесконечными! Знаешь, ты может быть и хороший собеседник, но ты все-таки шакал, и мне просто необходимо увидеть нормальных людей, чтобы убедиться, что я не спятил.
    — Ты не спятил.
    — Твоего слова мне мало.
    — Тогда прими это как должное.
    — Что значит, принять, как должное?! – Синглар подвернул ногу и упал, ударившись о трухлявые шпалы.
    — Твоя судьба не станет прежней, мечтатель.
    — Я не хочу.
    — У тебя нет выбора.
    — Черт! – Синглар поднялся на ноги. – Когда ты приведешь меня к Флавину, честное слово, я придушу его собственными руками!
    — Я никуда тебя не приведу, мечтатель.
    — Это, что еще за новость?! – Синглар снова споткнулся. Упал. Выругался.
    — В тумане нельзя никуда прийти, мечтатель, – шакал высунул язык и толи тяжело дышал, толи к чему-то прислушивался. – Ты можешь идти по этим шпалам целую вечность, но не сдвинешься и на шаг.
    — Хочу домой!
    — Тише.
    — Мне нужно забрать рубашки из прачечной! У меня планы на выходные!
    — Закрой пасть, мечтатель! – шакал для верности клацнул зубами, схватил Синглара за штанину и заставил уйти с железной дороги.
    Трамвай вынырнул из тумана совершенно бесшумно. Желтая, съеденная временем краска. Красные полосы по бокам и такое неестественно громкое для этих мест «дзинь», когда открылись двери, впуская пассажиров.
    — Хоть какое-то разнообразие! – проворчал Синглар, выбирая себе место у окна.
    Шакал запрыгнул на соседнее сиденье, вытянулся, положил голову на передние лапы, закрыл глаза. Трамвай вздрогнул и бесшумно поплыл дальше. Шакал заснул, виляя сквозь сон хвостом и скаля зубы. Какое-то время Синглар наблюдал за ним, потому что за окном ничего не было кроме тумана, затем тоже заснул, проснулся, увидел туман, опять заснул. Время окончательно потеряло значение. Здесь в этом сжатом мире за ним сложно было следить. Особенно когда вокруг ничего не меняется. Почти не меняется.
    — Эй, проснись! – сказал Синглар шакалу, увидев, как из тумана начинают проявляться серые здания, уходящие в такое же серое небо.
    Трамвай остановился.
    — Наша остановка, — сказал шакал, выходя из трамвая.
    Их окружил серый город. Туман развеялся. Трамвай ушел. Не осталось даже железной дороги. Лишь серые бесконечные улицы и такие же серые люди. Серые лица, серые плащи… Серый мир под серым небом. Синглар шел по улицам города и то, что было вокруг, угнетало его еще больше, чем туман, из которого их вывез трамвай. Там, в тумане, у него была надежда, здесь, у него не осталось уже ничего, словно этот город высосал все надежды. У него, у случайных прохожих, у всех кто попадал сюда.
    — Не все так плохо! – сказал шакал и исчез, нырнув в темную подворотню. Остался лишь голос в голове Синглара. – Иди налево, – говорил шакал. – Иди направо. Стой. Снова иди. Снова налево, затем снова направо…
    — Хватит! Не могу так больше! – не выдержал Синглар.
    Вокруг были все те же серые стены, что и прежде. Серые люди толкали его плечами, спешили куда-то, словно неумолимый поток, уносящий жизнь в одну огромную мясорубку. Все было каким-то безжизненным, ненастоящим, словно из этого мира высосали всю краску, все фантазии и мечты.
    — Никуда больше не пойду! – Синглар хотел сесть на тротуар, но поток людей не позволил ему сделать этого. Он нес его все дальше и дальше. Можно было лишь выбирать направление. – Черт!
    — Не паникуй, – шакал, казалось, надсмехался над ним, но сейчас, этот голос был единственным, что напоминало ему о том, что он не один из этих серых людей. – Ты же не хочешь, чтобы я ушел?
    — Нет! – Синглар схватился за воздух, словно это могло что-то значить.
    Идущая впереди женщина обернулась. Серое лицо. Серые глаза. Серое, ничего не значащее платье и такой же взгляд. Серый. Безразличный.
    — Извините, – Синглар смущенно отпустил ее локоть.
    — Не важно. – Ее каблуки зацокали вновь, унося это черно-белое видение прочь.
    — Не важно, – повторил Синглар. Да, казалось, здесь все не имеет значения. Лишь только серость. Лишь только это неизбежное движение к мировой мясорубке. – Скажи мне, что я не сошел с ума! – взмолился Синглар.
    — Ну, я не знаю…
    — Не издевайся! Мне и так не по себе!
    — А мне каково? Ты, по крайней мере, похож на них, а на меня они вообще наденут ошейник и посадят в клетку.
    — Думаешь, это смешно?! – захныкал Синглар, но слез не было.
    В этой толпе нет времени плакать. От охватившего отчаяния Синглар хотел закричать, но и это ему не удалось. Можно было лишь идти в сером потоке людей и быть таким же серым.
    — И никаких тебе компромиссов, – подхватил эту мысль словоохотливый шакал. – Совершенно никаких!
    — Надеюсь, хоть Флавин остался прежним, — сказал Синглар.
    — Твое право, — сказал шакал.
    Они добрались до дома Флавина, постучали в закрытую дверь. Выждали около минуты и снова постучали.
    — Да иду я, иду! – послышался голос Габу.
    Она открыла скрипучую дверь. Этот серый мир превратил ее в неряшливую домохозяйку, от былой красоты которой остался лишь засаленный передник, да развешенные детские пеленки по всей квартире. Синглар вдруг подумал о том, как выглядит он сам. Остались ли в нем еще краски, надежды?
    — Тебе не плевать? – спросил шакал. – Думаешь, здесь есть кому-то дело до того, как ты выглядишь?
    — Я… — Синглар встретился взглядом с Габу, и мысли в голове окончательно спутались.
    Она стояла перед ним, запрокинув голову, и раздраженно смотрела ему в глаза. Ее губы были сухими. Никакого блеска. Никаких ярких цветов. И никакой радости встречи.
    — Флавин, – пробормотал Синглар.
    — Его нет. – Габу сдула со лба прядь сальных волос.
    Где-то в квартире заплакал ребенок. Оставив дверь открытой, Габу пошла его успокаивать. Синглар оглядывался, надеясь, что увидит говорящего шакала. Никого. Голос в голове и тот стих. Может быть, он сходит с ума?
    — Ненавижу тебя, Флавин, – Синглар вошел в квартиру. Пыльная обувь, пара серых плащей, дурацкая шляпа на вешалке. Ребенок перестал плакать. Синглар видел, как Габу кормит его грудью. – Мне казалось, что ты только… Что ты недавно… – Синглар пытался подобрать нужное слово.
    — Здесь время течет незаметно, – сказала Габу. – Не пытайся сравнивать этот город с Андерой.
    — А ты? Ты вспоминаешь?
    — Иногда. – Габу положила ребенка на кровать и спрятала под передник свою грудь. Когда-то, теперь уже казалось так давно, Синглар завидовал Флавину, уложившему в свою постель эту желанную женщину, сейчас же, он смотрел на ее обнаженную грудь и не чувствовал ничего. Габу подошла к нему. Запрокинула голову. – Какого черта ты пришел сюда?
    — Я? – Синглар подумал, что если сейчас расскажет Габу про говорящего шакала, зеленых тварей, едва не сожравших его, туман, трамвай и прочее, то не то что она, он сам поверит, что с его головой что-то не так. – Я не знаю.
    — Что ты не знаешь, Синглар?
    — Ничего не знаю, – ему показалось, что сейчас его либо вырвет, либо он потеряет сознание.
    Он громко сглотнул. Его лицо покрылось потом. «Это сон, — говорил он себе. – Просто сон. Сон. Сон…»
    — Ну, хватит с меня, — Габу шагнула на Синглара, заставляя попятиться. – Я хочу, чтобы ты ушел. Не знаю, зачем ты здесь, но мне еще прибраться нужно, ужин приготовить…
    — Флавин, — напомнил ей Синглар, безропотно позволяя выставить себя вон. – Где я смогу его найти?
    — Флавина-то? Этого алкоголика? – Габу облизнула губы, назвала, словно выплюнула, адрес бара.
    Снова заплакал ребенок. Сквозняк принес с кухни запах чего-то горелого. Габу выругалась, захлопнула перед носом Синглара входную дверь, оставив одного в сером, пропахшем бетоном подъезде.
    — Мне конец, — прошептал он, и мир вокруг него стал еще более серым.
    На ватных ногах он вышел на улицу. Поток людей подхватил его, понес вдоль улицы. Драный шакал перестал прятаться и бежал рядом.
    — Что уже не боишься оказаться в зоопарке? – спросил Синглар.
    — Нет. Не боюсь, – протявкал шакал. – Эти люди не верят в говорящих шакалов. Они скорее тебя посадят в сумасшедший дом, если узнают, что ты говоришь со мной, а меня, как бездомного пса, пожалеют и дадут похлебки.
    — Вот как? — Синглару почему-то захотелось дать ему пинка.
    — Только попробуй, и я сразу отхвачу тебе пол задницы, — сказал шакал и облаял какую-то убогую псину, мочившуюся на столб.
    Синглар увидел такси, махнул рукой. Серая машина свернула к серой обочине. Таксист опустил стекло, посмотрел на Синглара, на шакала у его ног.
    — Пес ваш?
    — Да, выходит что мой.
    — Животных не повезу.
    — А если в багажнике? – предложил Синглар не без злорадства.
    — Я тебе это припомню, – пообещал шакал.
    Синглар не ответил, дождался, когда водитель усадит шакала в багажник, затем забрался на заднее сиденье грязного такси, закрыл глаза. Еще один поток, но на этот раз автомобильный нес его куда-то, но ему уже было все равно. Не нужно открывать глаз, чтобы увидеть серый невзрачный мир за окном. Все одинаковое. Все бесчувственное. Снаружи. Внутри.
    — С вас тридцатка, – недовольно буркнул таксист, останавливая машину.
    Синглар расплатился с ним своими часами, от которых здесь все равно не было проку.
    — Эй, псину свою забери! – заорал ему вдогонку таксист.
    Синглар выругался. Шакал выпрыгнул из багажника, облаял его, побежал к дверям бара, остановился, снова начал лаять.
    — Нужно было оставить тебя в такси, — сказал Синглар.
    — Нужно было оставить тебя в тумане! – парировал шакал.
    Синглар стиснул зубы, заставляя себя не отвечать, не думать. Они вошли в бар. Флавин был там, где и сказала Габу. Даже столик в сером пропахшем кислым пивом баре был именно тот, о котором она говорила. Несколько секунд Синглар недоверчиво смотрел на своего друга, словно все это могло быть обманом, розыгрышем, шуткой, издевкой.
    — Флавин? – осторожно позвал он.
    Друг поднял глаза, встретился с ним взглядом.
    — Флавин! – просиял Синглар, распахивая свои объятия. – Старый добрый Флавин в этом скучном сером мире! — ему хотелось его расцеловать. Такой знакомый, такой родной клочок Андеры! Но почему он не радуется вместе с ним? Почему не распахивает объятия.
    — А, это ты… – протянул Флавин, дождался, когда Синглар сядет за стол, подвинул к нему бутылку пива.
    — Флавин…
    — Просто пей, — он позвал официанта и заказал еще. Они выпили. Выпили в молчании. Затем выпили снова. И снова… – Не бойся, – сказал Флавин, когда Синглар отказался от шестой бутылки. – От этого пойла почти невозможно опьянеть. По крайней мере я не пьянею… — он огляделся по сторонам и тихо выругался, увидев пьяные сальные лица остальных посетителей.
    Синглар смотрел на него и думал, что от прежнего друга остались лишь горящие голубые глаза, да и те стали какими-то потухшими, блеклыми, отчаявшимися.
    — Флавин…
    — Я знаю, Синглар.
    — Что ты знаешь, Флавин?
    — Что ты пришел забрать меня домой, – он вытянул руку и потрепал сидевшего у стола шакала за шкирку.
    — Нет, Флавин.
    — Что нет?
    — Я сам не знаю, зачем я пришел к тебе, — признался Синглар.
    Шакал потянул его за штанину, попросил налить пива в тарелку.
    — А то, сам понимаешь, мне из бутылки как-то не очень.
    — Понимаю, – Синглар посмотрел на Флавина.
    Флавин подвинул ему тарелку.
    — Фисташки оставь! – сказал шакал. – Погрызу, пока вы тут в знаю-не-знаю играете.
    — Ладно, — Флавин пожал плечами.
    — Так ты тоже слышишь его? – недоверчиво спросил Синглар.
    — Удивлен?
    — Я уже не знаю, чему удивляться, а чему нет.
    — Вот это правильно, — Флавин подвинул ему еще одну бутылку пива. – Пей. Так здесь проще.
    Он снова позвал официанта и заказал еще пару бутылок пива. Синглар послушно взял новую бутылку, выпил, налил шакалу, снова выпил и снова, и снова… Все как-то перестало иметь значение. Даже утром. Лишь болела голова, но смысла это ничуть не прибавляло. Они спали с Флавином на узком диване. Вдвоем, в обнимку. В спальне переодевалась Габу. Синглар видел ее, но эта нагота не возбуждала его. Серая и невзрачная.
    — Неужели здесь все женщины такие?
    — Все, — заверил проснувшийся Флавин. – У меня больше года ничего не было.
    — Больше года?! – Синглар начал искать взглядом шакала, как единственное лекарство от этого всепроникающего безумия.
    — Я ухожу на работу, – заявила Габу, укладывая ребенка в коляску. – Пока не придет Полин, не смей никуда уходить, понял? – она впилась в своего супруга колючим взглядом.
    Флавин кивнул, Синглар смущенно опустил голову.
    — Типичные алкоголики, — скривилась Габу.
    Когда она ушла, шакал вылез из-под дивана.
    — Попить бы чего… — сказал он, пытаясь спрятать в пасть распухший язык.
    — Нам всем плохо, — пожалел шакала Синглар, вытянул руку, чтобы потрепал его за шкирку.
    Шакал зарычал. Флавин поднялся на ноги, открыл кран с холодной водой и сунул под него голову.
    — А ведь клялся в вечной любви! – покачал головой шакал.
    — Все было не так, – теперь Флавин жадно пил холодную воду. – Я не подписывался жить в этом городе, — он услышал звонок в дверь, вытер лицо и пошел открывать.
    — Привет, — сказала Полин, прошла в квартиру, увидела Синглара, смутилась, невнятно поздоровалась, спешно подошла к коляске с ребенком. – Габу давно ушла? – спросила она Флавина.
    — Не очень.
    — Ничего не говорила?
    — Только, что я алкоголик.
    — Я имею в виду, ничего не просила передать мне?
    — Тогда нет. — Флавин снова ушел в ванную, закрыл дверь, но было все равно слышно, что его вырвало.
    — А ведь был таким хорошим адвокатом! – сказал Синглару шакал, выбираясь из-за дивана. Сказал голосом в его голове.
    Синглар не ответил.
    — Это ваша собака? – спросила Полин, увидев шакала.
    Синглар пожал плечами, огляделся.
    — Наверно моя.
    — А Габу не против, что вы привели ее сюда? Здесь все-таки ребенок, — она услышала, как Флавина снова вырвало, и решила, что будет лучше открыть окно.
    — Давно он стал таким? – спросил Синглар, показывая глазами на ванную, где заперся Флавин. Она пожала плечами. – А Габу?
    — А что не так с Габу?
    — Она раньше была совсем другой, а сейчас…
    — Не сияет?
    — Что? – растерялся Синглар.
    — Когда мы познакомились, мне казалось, что она и Флавин сияют.
    — Сияют?
    — Да-а… — замялась Полин. – Это было так странно, словно…
    — Словно они из другого мира? – помог ей Синглар. Полин бросила на него напуганный взгляд.
    — Откуда вы… — она поджала губы, заставляя себя молчать.
    — Не бойся, — прозвучал голос у нее в голове. – Он тоже пришел с Андеры.
    — Кто это? – испугалась Полин, огляделась, решив, что в комнате есть кто-то еще. Кто-то, кого она не заметила.
    — Ну, почему же не заметила… – снова прозвучал у нее в голове чей-то голос.
    Полин опустила глаза. Шакал встретился с ней взглядом и подмигнул. Мир вокруг завращался, закружился в дьявольском хороводе.
    — Не забывай дышать, — говорил шакал. Говорил голосом в ее голове. – Глубже, глубже. Вот так. Да.
    — Что с тобой? – растерялся Синглар, увидев, что Полин держится рукой за стол, чтобы не упасть.
    Она посмотрела на него большими, напуганными глазами, затем на шакала, снова на Синглара.
    — Это… это… он… он…
    — Он тоже говорит с тобой? – помог ей Синглар.
    Она кивнула, и Синглару показалось, что ее глаза стали еще больше.
    — Как такое возможно? – шепотом спросила Полин.
    — А как было возможно то, что ты видела сияющих людей? – спросил ее чужой голос в голове. – А тот кристалл, который ты носишь на шее, но не помнишь, откуда он у тебя?
    — Кристалл? – Полин растерянно прижала руки к груди.
    — О чем он говорит тебе? – спросил Синглар.
    — Я не понимаю, — сказала Полин, увидела, как шакал встал на задние лапы, заглянул в коляску, охнула, подбежала, желая спасти ребенка, увидела улыбку девочки, тянувшей к мохнатой морде шакала свою крохотную руку. – А ну уйди от нее! – закричала Полин, схватила веник, ударила им шакала.
    Ребенок в коляске испугался и заплакал.
    — Не думаю, что он причинит кому-то вред, — вступился за шакала Синглар.
    — А мне плевать! – Полин снова замахнулась веником.
    Шакал поджал хвост и кружил возле коляски, словно готовясь к прыжку. Плач ребенка стал громче, надрывнее.
    — Флавин! – закричала Полин. – Флавин, пусть твой друг уйдет и заберет свою собаку! Флавин! – ее голос сорвался.
    Шакал зарычал, сжался в пружину и прыгнул на Полин. Его передние лапы ударили ее в грудь, сбили с ног. Полин упала на спину, ударилась головой. Шакал прижал ее к полу, заглянул в глаза, машинально продолжая рычать.
    — Иногда это тело становится очень сложно контролировать, — услышала Полин его голос. Струйка слюны вытекла из пасти шакала, упала ей на щеку. – Это зверь. Понимаешь? А зверя не нужно будить. Даже если им управляет номмо. Он все равно может вырваться.
    — Номмо? – Полин жадно хватала ртом воздух. – Так вы первородный? Вы тот, о ком рассказывали Флавин и Габу? Но… — она хотела сказать что-то еще, но мысли поплыли куда-то вдаль, прочь.
    Полин и не заметила, как потеряла сознание. Глаза закрылись на мгновение, а затем она уже поняла, что лежит на диване. Синглар и Флавин сидят за столом и пьют кофе. Ребенок сидит на кровати. Шакал перед ним на полу. Ребенок и шакал смотрят друг на друга. Ребенок улыбается, и, кажется, что шакал улыбается тоже.
    — Так это… это… — Полин громко сглотнула. – Флавин? Это что… – она вспомнила рассказы Габу об отце ребенка. Вспомнила рассказы о малани. Вспомнила, и ей показалось, что она сейчас снова потеряет сознание.
    — Не волнуйся, — шакал повернулся к ней. Желтые глаза вспыхнули. – Когда был зачат этот ребенок, у меня было другое тело.
    — Это, правда? – Полин повернулась к Флавину. – То, что эта псина… этот… то что он сейчас сказал?
    — А что он сказал?
    — Что раньше у него было другое тело.
    — И не одно, — добавил шакал.
    — Флавин?
    — Думаю, да, — сказал Флавин, морщась от горячего кофе, обжигающего губы. – Надеюсь, что да.
    — Я тоже… надеюсь… — Полин снова шумно сглотнула.
    Флавин предложил кофе. Она села за стол. Все казалось нереальным, неестественным. Где-то далеко рассмеялся ребенок. Ребенок номмо. Ребенок первородного, которого не должно быть в этом мире. В этом сером и скучном мире.
    — Не волнуйся, мы скоро уйдем, — сказал шакал.
    Полин кивнула, посмотрела на ребенка, на Флавина, на шакала.
    — Твой кофе, — Синглар по-хозяйски подвинул ей чашку.
    Полин снова кивнула, сделала несколько спешных глотков, обожгла губы, поморщилась. Флавин обернулся, посмотрел на настенные часы за своей спиной. Полин проследила за его взглядом. Был почти полдень. Безликий полдень еще одного безликого дня.
    — Скоро Габу придет на обед, — сказал Флавин.
    Синглар кивнул. Полин тоже зачем-то кивнула, сделала несколько глотков кофе. На этот раз осторожно, бережно, стараясь не обжечься. Снова послышался смех ребенка. Шакал подпрыгнул, описал в воздухе причудливый пируэт и ловко приземлился на лапы. Девочка на кровати неуклюже захлопала в ладоши. Шакал снова подпрыгнул. Полин отвернулась, посмотрела за окно. Где-то там был ее мир. Ее скучный, бессмысленный мир. Одинаковый, однообразный.
    — А вот и я, — сказала Габу, открыв входную дверь своим ключом. Она поздоровалась с Полин, потрепала своего ребенка за щеку и пошла мыть руки. – Останешься с нами на обед? – предложила она Полин.
    Полин кивнула. Габу улыбнулась, начала разогревать приготовленную еще день назад пищу.
    — Кажется, вечером пойдет дождь…
    — Можешь не притворяться, — тихо сказала Полин. – Я все знаю.
    — Знаешь что? – Габу растерянно хлопнула глазами.
    — Что вы уйдете сегодня.
    — Уйдем? – Габу посмотрела на Флавина, на Синглара. – Интересно, кто это так решил?!
    — Думаю, он, — Полин указала взглядом на притихшего шакала.
    — Он? – Габу долго смотрела на него, затем тихо выругалась, ушла в спальню. Оставленная на плите еда пригорела.
    — Я выключу, — сказала Полин, хотя никто кроме нее и не собирался этого делать. Молчание угнетало. Серое, громоздкое молчание, как и весь мир за окном. – Кто-нибудь будет суп? – спросила Полин.
    Флавин и Синглар отрицательно покачали головой.
    — А я похлебаю, пожалуй, — сказал шакал.
    Она налила ему суп в тарелку, поколебалась мгновение, затем поставила тарелку на пол. Он подбежал к еде, негромко зарычал, заставляя ее отойти и начал жадно лакать. «И это первородный?» — подумала она, увидев, как он ест.
    — Это всего лишь шакал, — услышала она голос в своей голове. – Первородному не нужна еда. Но это тело… Иногда противостоять его инстинктам и потребностям становится очень сложно.
    — Понятно, — Полин кивнула, посмотрела на ребенка. Из спальни вышла Габу. Она переоделась в джинсы и кофту. В руках у нее была небольшая сумка, которую она брала на прогулку с дочерью.
    — Я взяла только то, что пригодится ребенку, — сказала Габу.
    Шакал одобрительно клацнул зубами, вылизал пустую тарелку. Флавин и Синглар поднялись из-за стола. Никто не замечал Полин, словно ее и не было здесь. Они просто уходили. От нее, из этой квартиры, из этого мира.
    — Можно мне с вами? – спросила Полин.
    Габу остановилась. Флавин и Синглар вышли за дверь. Замыкавший процессию шакал завертелся на месте, пытаясь поймать надоевшую блоху.
    — Я не буду обузой, — Полин заглянула Габу в глаза. – Пожалуйста. Я не смогу здесь без вас. Уже не смогу. — Она подумала, что все эти уговоры бесполезны и подавила подступившие к глазам слезы. – Пожалуйста, — сказала Полин, обращаясь теперь только к шакалу.
    — А пусть идет, — сказал он и недовольно зарычал, так и не сумев избавиться от блохи. – Никогда больше не буду вселяться в тела животных. Никогда! – он хрипло тявкнул несколько раз и побежал по лестнице вниз, клацая когтями о бетонные ступени. Они вышли из дома.
    — Не хочешь проститься с отцом? – спросила Габу.
    Полин задумалась, затем спешно качнула головой.
    — Снова ночевала у сестры?
    — Угу.
    — Тогда понятно, — Габу улыбнулась. – Хочешь понести ребенка?
    — Хочу, — Полин улыбнулась в ответ.
    Серая толпа подхватила их, понесла куда-то прочь из этого бесконечного города.
    — Когда я была маленькой, мне казалось, что у этого города нет конца, что весь мир и есть этот город, — сказала Полин, надеясь, что Габу слышит ее. – А потом я встретила тебя и Флавина. Познакомилась с вашей дочерью. Узнала ваши истории… — они свернули в серую подворотню. Знакомую подворотню. – И все изменилось, — растерянно сказала Полин, огляделась по сторонам, борясь с охватившим ее чувством дежа вю. Серый мир остался где-то далеко, в прошлом. Или будущем. – Такое чувство, что я здесь уже была, — сказала Полин, увидела дверь, увидела струившийся из-под нее туман, вздрогнула. – Здесь был еще старик, — сказала она.
    — Старик? – Габу растерянно огляделась по сторонам. – Когда?
    — Я не помню, — Полин увидела, что дверь в стене начинает открываться, попятилась назад.
    Тумана стало больше. Он заполнял подворотню, скрывал выбоины в асфальте, лужи, мусор. Полин показалось, что сейчас она снова потеряет сознание. Если из двери выйдет старик в рыбацком плаще, то точно потеряет.
    — Возьми, пожалуйста, ребенка, — попросила она Габу.
    — Хочешь остаться?
    — Нет, просто… — Полин замерла, увидев на пороге окутанный туманом силуэт, решив, что это тот самый старик, которого она видела когда-то здесь, но не помнит.
    Дряхлый старик, немощный. Старик, который пугал ее. Или же это были дверь и туман? А может, все вместе? Силуэт в дверном проеме вздрогнул, перешагнул через порог. Девушка. Полин шумно выдохнула.
    — Ну и дыра! – сказала Плиора, оглядываясь по сторонам. – Сколько раз здесь бывала, но так и не привыкну к этой серости, — она окинула взглядом Габу, Флавина, Синглара, задержалась на Полин, затем увидела шакала. – Мило. Никого получше найти не мог? Девчонка, например, выглядит молодой и крепкой.
    — У меня вообще-то есть имя, — обиделась Полин, но никто не обратил на нее внимания, лишь тумана становилось все больше и больше. И мир. Мир за дверью. Полин смотрела в его бесконечную даль и знала, что видела это прежде.
    — Пора уходить, — услышала она в голове голос шакала, голос номмо, голос из прошлого.
    — Что, черт возьми, происходит? – спросила она, но шакал уже нырнул в туман.
    — Подожди! – крикнула Полин, устремляясь за ним.
    — Ого! – Плиора спешно отошла в сторону, уступая ей дорогу.
    — Да что не так с этой девчонкой? – растерялась Габу.
    Флавин встретился с ней взглядом и пожал плечами.
    — А я тем более не знаю, — сказал Синглар.
    — Нужно уходить! – поторопила их Плиора.
    Где-то далеко в тумане, в мире подпространства, вскрикнула Полин. Габу позвала ее по имени. Она не ответила.
    — Иди, посмотри, что с ней! – зашипела Габу на Флавина.
    — Должно быть, она увидела Джейн, — сказала им Плиора. – Это девушка Кафланда. Полукровка. На половину человек, на половину берг.
    — Полин, с тобой все в порядке? – недоверчиво прокричала Габу.
    — Уже, да, — отозвалась Полин. Голос ее дрожал.
    — Все слишком зыбко, все слишком шатко, — бормотал шакал, и голос его раздавался в головах у всех, кто был рядом.
    Полин тоже слышала его. Слышала, но не могла оторвать взгляд от напугавшей ее пары. Туман был достаточно густым, но она все равно видела, насколько уродлив Кафланд и его подружка. Особенно подружка. Джейн смотрела на Полин и этот взгляд пугал ее больше тумана и всего, что сейчас было вокруг… Хищный взгляд, плотский…
    — Кажется, ты ей нравишься, — шепнула Плиора на ухо Полин.
    — Все слишком зыбко, все слишком шатко, — раздался снова у них в головах голос шакала, голос номмо. Голос, в котором звучали возбуждение и тревога.
    Первородный был взволнован, нетерпелив, напуган близостью развязки. А что развязка близка, он не сомневался в этом.
    — Отойди в сторону, бестолочь! – прикрикнул он на Синглара, схватил его за штанину и потащил прочь с железнодорожных путей.
    Трамвай вынырнул из тумана. Внезапно, бесшумно.
    — Потом скажешь спасибо, — шакал для верности щелкнул зубами, забрался в трамвай, устроился у окна и долго вглядывался в туман, хотя вокруг ничего не было видно.
    Ребенок Габу поначалу долго плакал, словно ему не нравилась эта поездка, затем заснул, и все предпочитали молчать, чтобы не разбудить его. Полин устроилась на свободном сиденье, смотрела какое-то время за окно, затем задремала. Оставив Кафланда, Джейн хотела пересесть к ней, но шакал зарычал на нее, заставил вернуться на свое место.
    — Чтоб ты сдох! – огрызнулась она.
    — Не исключено, — шакал снова тихо зарычал.
    Джейн вернулась к Кафланду, обняла его, зашептала ему что-то на ухо. Он покраснел, стыдливо огляделся по сторонам. Наблюдавший за ними Синглар спешно отвернулся.
    — Как думаешь, куда мы едем? – спросил он, отозвав Флавина в сторону.
    — Я не знаю.
    — А она? – Синглар кивком головы указал на Габу. – Кажется, ты говорил, что у нее в голове были какие-то воспоминания Юругу?
    — Если и было, то навряд ли что-то осталось.
    — Но она доверяет ему.
    — Он отец ее ребенка. Какая-то часть его – отец.
    — А ты?
    — А что я? Лучше уж куда-то ехать, чем оставаться в том проклятом городе.
    — Но ты тоже не веришь ему?
    — Он — первородный.
    — Мне все равно.
    — Тогда зачем ты пришел с ним ко мне? Оставался бы на Андере с Джо.
    — У меня не было тогда выбора.
    — А сейчас он у тебя есть? – начал злиться Флавин.
    — Если не заткнетесь и разбудите ребенка, отгрызу вам яйца, — зарычал на них шакал.
    — И ты говоришь, что это первородный?! – всплеснул руками Синглар.
    Флавин не ответил, занял свободное место, закрыл глаза. Синглар подсел к Габу, долго собирался с мыслями, желая начать разговор, затем заметил, что она спит, тихо выругался себе под нос, ушел в переднюю часть трамвая, где должен был сидеть водитель.
    — Хочешь сойти? – спросил его голос в голове.
    — Сойти? – Синглар выглянул за окно. – Да здесь ничего нет, кроме тумана!
    — Здесь есть болота и те зеленые твари, отцом которых ты чуть не стал. Помнишь?
    — Очень смешно! – скривился Синглар. Номмо рассмеялся у него в голове. Нервно, почти истерично.
    Туман за окном расступился. Трамвай выполз из низменности на новую пустошь, затем снова нырнул вниз. Где-то здесь были брошенные хижины последних флориан. Они ушли отсюда, когда появилась железная дорога. Ушли дальше, в пустоту, неизвестность. Ушли за границу изведанных земель подпространства, за край этого мира. Или же в его центр? Трамвай добрался до последней остановки, сделал петлю и пополз назад. Пассажиры проводили его взглядом.
    — И что теперь? – спросил Синглар. – Куда ты, черт возьми, завес нас? – он увидел, как шакал убегает, поджав хвост и громко выругался.
    — Думаю, нам лучше идти за ним, — сказала Габу, оглядываясь по сторонам.
    Туман снова проглотил их. Мокрый, холодный туман. Земля под ногами стала мягкой, словно они шли по живому существу, которое дышало, чувствовало их шаги. Несколько раз им на пути встречались пустые хижины, с провалившимися крышами. Хижины флориан, но хозяев нигде не было. Ни живых, ни мертвых.
    — Так вот, значит, где ты родился, — сказала Джейн, крепче прижимаясь к Кафланду.
    Какое-то время он рассказывал ей то, что запомнил, когда был ребенком, затем стих, признавая, что они зашли слишком далеко, даже для флориан. Белый туман окрасился в бледно-розовые цвета, то тут, то там, стала появляться редкая растительность. Под ногами копошились крошечные твари, прячась в пористой земле.
    — Такое чувство, еще немного и мы увидим какой-нибудь город, — сказал Синглар.
    — Может быть, твои предки переселились и живут теперь здесь? – спросила Кафланда Джейн.
    — Сильно сомневаюсь, — он недоверчиво огляделся по сторонам.
    — Ты тоже это чувствуешь? – спросила его Габу.
    — Чувствую что?
    — Что за нами кто-то идет, — она ждала больше минуты, но так и не получила ответа. – Полин?
    — Может быть, ты просто устала? – предположила девочка.
    — Флавин? – позвала Габу.
    Он обернулся. В бледно-алом тумане его лицо выглядело белым и изможденным.
    — Что с тобой? – спросила Габу.
    — Я устал.
    — Черт! Плиора, сколько нам еще идти? – Габу споткнулась о старый, сгнивший корень.
    Ребенок на ее руках проснулся и снова начал плакать. Туман то поглощал его голос, то искажал, то усиливал. Какое-то время Габу и Полин пытались успокоить его, затем сдались, привыкли, словно он плачет уже целую вечность, словно его слезы – это что-то постоянное и неизменное, которое было с ними почти всегда. Потом ребенок стих. Никто не заметил этого. Снова заплакал и снова стих.
    — И все-таки за нами кто-то идет, — Габу остановилась в очередной раз, огляделась.
    — Может быть, это само место? – предположила Полин.
    Ей казалось, что они идут без остановки несколько дней. Хотелось спать, есть, пить, но в тоже время, она знала, что сможет так идти еще очень долго. Дни, недели, месяцы, может быть, всю свою жизнь. Она вспомнила трамвай, который вез их до последней остановки, вспомнила, как он развернулся и пошел обратно. «Может быть, это не зря? Может быть, мы не должны быть здесь?» — подумала она и хотела сказать об этом Габу, когда мертвый лес, сквозь который они шли, начал редеть, расступаться.
    Туман стал менее плотным, обнажив, подступившие с боков серые горы, поверхность которых дрожала, переливалась иссиня-черными цветами. Их вершины терялись в высоком небе. Возле склонов клубился багровый туман. Черные ручьи, извиваясь, текли по сухой земле, соединяя горы друг с другом, словно кровеносная система. Идти можно было либо назад, либо вперед, где на расположенной в низменности поляне находились восемь хижин, сложенных из сухих ветвей мертвого леса. Густая, желеобразная масса капля за каплей, стекая с гор, собиралась в деревне, обволакивая пеленой хижины, клубясь над ними. Все остальное было скрыто от глаз границей, отделившей эту деревню от остального мира. Тонкой границей, хрупкой, обозначенной едва заметными колебаниями воздуха. Границей, возле которой стояло высокое, худощавое существо в монашеской рясе и пара его учеников.

  • Глава девятая
    — Думаю, Флавин просто хотел избавиться от меня, — признался он Джо после того, как они вернулись из суда в свой офис. – Он перенес слушание и ведет какое-то свое расследование, а меня направил по ложному пути, чтобы я не мешался ему под ногами, — он посмотрел на Джо, но она настырно молчала. – Все еще злишься на него из-за Габу? – спросил Синглар.
    — Я? Злюсь? С чего бы?! – попыталась неудачно изобразить беспечность Джо, но тут же вспыхнула, снова покраснела, как и в первый раз, когда узнала об этом. – Это просто… это ведь… это… — ее начали душить гнев и обида.
    — Не профессионально? – подсказал Синглар.
    — Да! – оживилась она. – Не профессионально. Точно! Именно это я и хотела сказать.
    — Я так и понял.
    — Да.
    — И забудем об этом.
    — Точно. Забудем… — Джо поджала губы, заставляя себя молчать. – Хочешь, я помогу тебе обзвонить ювелиров?
    — Ювелиров? – растерялся Синглар, все еще думая об обиде Джо на Флавина.
    — Кольцо, которое дал тебе наш непрофессиональный босс, — пояснила Джо. – Он же хотел, чтобы ты нашел владельца? Почему не начать с ювелирных магазинов? Сомневаюсь, что кольца с гравировкой «Мы умрем вместе Джейн» производятся серийно. Кто-то делал это на заказ. А где, как не в ювелирном магазине, могут сделать гравировку?
    — Верно, — согласился Синглар. – Только я все еще не думаю, что этим следует заниматься.
    — Тогда иди домой и оставь кольцо мне. Я сама займусь им.
    — Ну, уж нет!
    — Почему? Не доверяешь мне?
    — Вот еще!
    — Тогда одевайся и уходи, а лучше бери телефон и начинай звонить в ювелирные магазины, — Джо бросила ему на стол телефонную книгу. – Тебе найти страницу, на которой есть нужные номера?
    — Сам найду, — заворчал Синглар. Джо противно захихикала, но когда он посмотрел на нее, сделала вид, что читает, дождалась, когда он отвернется и снова захихикала.
    — Я тебя не слышу! – сказал Синглар, набирая номер первого попавшегося на глаза ювелирного магазина. — Простите, вам о чем-нибудь говорит надпись «Мы умрем вместе, Джейн»? – спросил он женщину на другом конце провода.
    — Мы умрем вместе, Джейн? Господи, какая гадость! – скривилась она.
    — Я так понимаю, это значит: нет? – Синглар услышал гудки и начал набирать следующий номер.
    Джо снова захихикала, и снова он притворился, что не слышит ее. На пятом набранном им номере, ей надоела эта игра, и она начала помогать ему обзванивать ювелиров. Большинство из них говорили — нет. Раз за разом, звонок за звонком, час за часом. И лишь один совершенно внезапно оживился и радостно воскликнул:
    — Как такое забудешь!
    — Вы уверены? – недоверчиво переспросил Синглар и еще раз для верности описал кольцо.
    Ошибки не было. Оставалось лишь записать адрес и отправиться на встречу.
    — Джо? – негромко позвал Синглар.
    Она не ответила. Положив голову на руки, она спала за столом.
    — Эй, Джо? – Синглар подошел к ней, тронул за плечо.
    Она вздрогнула, подняла голову, испуганно моргая глазами.
    — Я звоню, звоню!
    — Иди домой и выспись.
    — Да нет. Нужно еще сделать так много звонков! – она показала смятый телефонный справочник, открытый на странице с пиццериями. – Видишь, еще сколько?
    — Здесь пиццерии.
    — Правда? Вот черт! – она глуповато улыбнулась и закатила глаза.
    — Иди домой, Джо, — снова сказал Синглар.
    Он дождался, когда она соберет вещи и вместе с ней покинул офис. На улице они поймали разные такси и разъехались в разные стороны.
    — Надеюсь, для меня этот день тоже не будет долгим, — тихо сказал себе Синглар, выходя возле ювелирного магазина, хозяин которого делал гравировку на кольце Кафланда.
    Он был не молод и не стар, носил небольшие круглые очки и галстук-бабочку, которую постоянно поправлял, словно она душила его.
    — Эта парочка была совершенно ненормальной! – радостно объявил он Синглару сразу после сухих приветствий.
    — Парочка?
    — Да. Джейн и Страйкер. Когда он принес мне кольцо и попросил сделать надпись, мне хотелось посмотреть, как выглядит женщина, которой подобный подарок придется по душе. И знаете что? Она выглядит так же, как это ужасное изречение! Вся в коже и размалеванная, как на театральное представление! Впрочем, ее дружок был не лучше! Берг полукровка. Сами понимаете — тот еще красавчик! Все время приезжал на большом рычащем мотоцикле!
    — А кольцо? – недоверчиво спросил Синглар.
    — А что кольцо?
    — Оно дорогое.
    — Стащил где-нибудь! – махнул рукой ювелир. – Или в наследство досталось, — он еще что-то говорил, но Синглар уже думал о том, где ему искать этого Страйкера. Берг полукровка, мотоцикл, кожа… — Вам нужна его визитка? – неожиданно предложил ювелир.
    — Визитка? – растерялся Флавин.
    — Ну, не то, чтобы визитка, — ювелир достал измятый коробок спичек с названием клуба для байкеров, адресом и телефоном. – Но он уверял меня, что по всем вопросам я смогу найти его там.
    — Это хорошо, — сказал Синглар. – Могу я это взять?
    — Конечно, только будьте осторожны. Нормальным людям не стоит появляться в подобных местах без веской причины.
    — Да у меня, кажется, есть такая причина, — Синглар попрощался, вернулся в дожидавшееся его такси.
    «Ненавижу тебя, Флавин!» — решил он, когда они добрались до места.
    Будь другом, дождись меня, — попросил он водителя, перед тем, как выйти из машины.
    — Десять минут, — предупредил его таксист.
    Синглар кивнул, надеясь, что ему потребуется значительно меньше времени. «Или же я не выйду оттуда вовсе», — подумал он, проходя мимо выстроившихся в ряд тяжелых мотоциклов и чувствуя исходивший от них запах бензина и моторного масла.
    — Ненавижу тебя, Флавин! – Синглар вошел в бар.
    Синий смог клубился у потолка. В углах, в высоких клетках с проткнувшими их в центре шестами, танцевали полуголые девушки. За круглыми столами сидели мотоциклисты разных рас. Синглар прошел мимо них, стараясь не встретиться ни с кем взглядом, остановился у барной стойки.
    — Простите! – позвал он толстяка-бармена. – Я ищу парня по имени Страйкер. Он сказал, что по всем вопросам его можно найти здесь, поэтому… — он замялся, смущенный пристальным взглядом бармена. – Может быть, начнем с того, что я закажу что-нибудь выпить?
    — Может быть, — бармен поставил на стол бутылку пива.
    — Может быть, себе тоже возьмете?
    — Может быть.
    — За мой счет.
    — Конечно, — бармен выпил бутылку пива почти залпом, вытер оставшееся на бороде пиво.
    — Впечатляет, — Синглар покосился на свою бутылку, не решаясь прикоснуться к ней.
    — Пей, — велел толстяк. Синглар подчинился. – До дна.
    — Конечно.
    — Теперь спрашивай, о чем хотел, хиляк, — сказал бармен, когда Синглар наконец-то разобрался с пивом.
    — Страйкер. Он сказал, что его можно найти в этом баре.
    — Зачем?
    — Я кое-что ему должен.
    — Сомневаюсь, что ему кто-то что-то должен.
    — Но он бывает здесь?
    — Бывал, пока не связался с этой чокнутой девкой!
    — Джейн?
    — Да. Кажется, Джейн. Напрочь без башки, скажу я тебе.
    — Я слышал обратное.
    — Что ты слышал? Эта девка втянула Страйкера в такое, что он вынужден был искать способ свалить из этого города! Вляпался из-за юбки по самые уши!
    — А кольцо? Там еще надпись… — Синглар с трудом подавил отрыжку.
    — Мы умрем вместе, Джейн, – помог ему толстяк, презрительно кривя губы. – Из-за этого кольца все и началось. Сначала, вместо того, чтобы продать его и заплатить долги, он решил подарить его этой крашенной кукле – Джейн, а потом, когда стало совсем туго, он нашел типа, обещавшего в обмен на кольцо помочь им убраться отсюда. Но! – бармен поднял указательный палец. – Джейн, вместо того, чтобы отдать кольцо, взяла да и сбежала с Кафландом, оставив Страйкера с носом.
    — Ты сказал с Кафландом?
    — Да. Кажется, так.
    — А Страйкер?
    — А что Страйкер?! Ищет их до сих пор. Андера большая планета, а у него большое сердце, – толстяк громко заржал. – Вот и вся история, – сказал он, открывая новую бутылку пива. – Твое здоровье, парень! Ты ведь угощаешь? Я правильно понял?
    — Конечно, — закивал Синглар.
    — Эй, ребята! – громыхнул бармен, хлопая Синглара по плечу. – Этот тип сегодня угощает! – толпа радостно заулюлюкала.
    Синглар не стал возражать, расплатился кредиткой и чуть ли не бегом, покинул бар.
    — Поехали к черту отсюда! – попросил он таксиста, затем, немного успокоившись, назвал адрес квартиры Кафланда.
    Синглар не верил, что сможет найти там что-то важное, особенно после того, как там побывали законники, но не сомневался в том, что как только Флавин узнает подробности сегодняшней поездки, то тут же отправит его в эту квартиру.
    — Вы сыщик? – спросил таксист.
    — Если бы! – скривился Синглар.
    — Но я вижу у вас отмычку. И ведете вы себя странно.
    — Я адвокат.
    — Да неужели?
    — Дело Пилса, художника из подводного города, слышали о таком? Мы защищаем его сестру.
    — В баре для байкеров?
    — Это долгая история.
    — В которой без отмычки не обойтись?
    — Я же сказал, долгая история.
    — А я никуда не тороплюсь, — таксист явно издевался над ним.
    — Ладно, — Синглар выглянул в окно, надеясь, что знает город достаточно хорошо и не ошибается в том, где сейчас находится. – Остановите здесь. Я дойду дальше сам.
    — Вы? В этом районе?
    — Почему бы и нет? Я же заходил в бар для байкеров, — Синглар вздрогнул, услышав смех таксиста, расплатился за поездку, заметив, что его обсчитали, но решив не возражать, проводил желтый кэб взглядом, огляделся. – Ненавижу тебя, Флавин! – снова сказал он, услышал оживленные голоса, спешно перешел на другую сторону дороги, надеясь, что плохо освещенный тротуар спасет от ненужных взглядов.
    «Главное не паниковать. Главное не паниковать», — убеждал он себя всю дорогу, прячась от машин и прохожих, затем, добравшись до квартиры Кафланда без приключений, осмелел, распрямил плечи. «Не такой уж это и страшный район, как о нем говорят», — сказал он себе. «Или же тебе просто повезло», — тут же возразил ему внутренний голос. Синглар решил не спорить. Вызвал лифт, поднялся на седьмой этаж, отыскал квартиру с номером 143А, огляделся, желая убедиться, что за ним никто не наблюдает и достал отмычку. Сначала, когда ему удалось открыть дверь в квартиру Кафланда, он возмутился той беспечности, с которой хозяин квартиры выбрал столь примитивный замок для защиты, затем, когда заглянул внутрь, он возмутился той наглости, хватившей хозяину этой убогой лачуги, чтобы повесить замок на ее двери. И еще эта вонь!
    — Как здесь вообще можно жить, черт возьми?! – заворчал Синглар, оглядываясь по сторонам.
    Зеленая тварь похожая не то на недоношенного ребенка, не то на жабу переростка выглянула из помещения, отведенного под кухню, увидела Синглара, зашипела.
    — Это что домашний питомец Кафланда? – Синглар недоверчиво шагнул вперед.
    Зеленая тварь попятилась, снова зашипела, словно готовясь защищать свою территорию, но тут же предпочла ретироваться, зарывшись в старые плащи, не забыв прихватить с собою свою игрушку – дохлую кошку, давно начавшую разлагаться, и Синглар видел, как в ее пустых глазницах копошатся личинки мух.
    — Ладно. Уродцев я не боюсь, – он прикрыл дверь на кухню, надеясь, что это уменьшит вонь, заглянул в гостиную, где находилась еще одна зеленая тварь.
    Не видя Синглара, она воевала с синими лучами рекламной вывески за окном, причинявшими, судя по шипению, ей боль.
    — Черт знает что! – заворчал Синглар, пытаясь отыскать выключатель на стене.
    Яркая лампа под потолком вспыхнула, загудела. Свет напугал зеленую тварь, разбудил жирных мух.
    — И где же твой хозяин? – спросил эту загаженную комнату Синглар, оглядываясь по сторонам, надеясь отыскать хоть что-то, что подсказало бы ему, где искать Кафланда.
    Ребенок-жаба тем временем исхитрился и схватил своим длинным языком кружившую возле него жирную муху. Синглар выругался, попятился, желая держаться подальше от этого зеленого уродца. Воображение разыгралось, заставляя представлять, как крохотная тварь нападает на него, хватает его своим длинным языком.
    — Нужно убираться отсюда. Здесь все равно ничего нет. — Синглар увидел еще одну дверь. Дверь в стене у окна, которой не было, когда он вошел. Или же он просто ее не заметил? – Это ничего не значит… — он подошел чуть ближе, стараясь не обращать внимания на зеленую тварь, открывшую охоту на мух.
    Дверь была не заперта, но и не открыта. Дверь в никуда. Дверь в пустоту за окном. Густой туман, извиваясь, выползал в небольшую щель и тут же, прижавшись к полу, пытался вернуться обратно.
    — Какого черта? – Синглар сделал еще один шаг вперед, к незакрытой двери.
    Зеленая тварь отвлеклась от ловли мух и начала грозно шипеть. Еще одна тварь выбралась из-под грязного матраца в дальнем от окна углу, уставилась на Синглара своими большими глазами и тоже начала шипеть. В коридоре что-то затрещало. Громко, настойчиво. Дети жабы стихли, затаились. Синглар вздрогнул, бросил на них растерянный взгляд, обернулся. Их мать смотрела на него своими водянистыми глазами. Такая же зеленая, но еще более мерзкая, чем свои дети. Ее нагота резала глаза уродливыми, но все-таки женскими частями тела. Детеныши раболепно прижались к ногам матери, вокруг которой кружил рой потревоженных мух. Люди-жабы бесшумно разевали свои лишенные губ рты, и Синглар знал, что они видят в нем – добычу, игрушку, лакомство!
    — Это не хорошо, — Синглар медленно отступил к двери за своей спиной.
    Туман охотно оплел его ноги. Такой холодный. Такой водянистый. Дверь приоткрылась. Дверь, скрывавшая за собой целый мир, которого там быть не должно. Но мир этот обещал спасение. Синглар сделал еще один шаг назад, развернулся, перепрыгнул через порог и захлопнул за собой дверь как раз в тот момент, когда женщина-лягушка приземлилась на то место, где мгновение назад стоял он сам. Ее слизистые лапы скользнули по полу, и она ударилась в дверь. Синглар слышал это. Разгребая руками сгустившийся вокруг него туман, он бросился к двери, чтобы навалиться на нее своим телом и не позволить открыть, но двери не оказалось там. Не было и стены. Только туман. Не понимая, что происходит, Синглар побежал. Лучше удариться о столб или попасть под машину, чем терпеть этот кошмар!
    — Ненавижу тебя, Флавин! – кричал Синглар, и на звуки его голоса начинали отзываться шипением родственники тварей, встреченных в квартире Кафланда. – Черт! – жалобно заныл Синглар, чувствуя, что попал в западню. – Какого черта все это происходит со мной?!
    — На твоем месте я бы лучше молчал, — сказал кто-то из тумана. Сказал так неожиданно и так четко, что Синглар аж подпрыгнул, обернулся, увидел желтые глаза потрепанного шакала. – Что? Нет. Это уж слишком! – замотал он головой.
    — Слишком? – переспросил шакал, голосом, звучавшим в голове Синглара. – По-моему, это твой язык длинный слишком. Я же велел тебе молчать.
    — Молчать? – Синглар испуганно заглянул в желтые глаза. «Господи, какой же он страшный!»
    — Да ты тоже не красавец, — тут же ответил шакал.
    — Не красавец? – Синглар вздрогнул. «Он умеет читать мысли!»
    — И не только.
    — Черт! – Синглар нервно огляделся. «Молчать не так уж и сложно, но как научиться не думать?»
    — Научись лучше быстро бегать, если, конечно, ты не хочешь стать отцом зеленых тварей, что плодятся на этом болоте.
    — Отцом?
    — Сначала ты дашь им жизнь, а затем они возьмут твою плоть.
    — Плоть? – Синглар вспомнил напавшую на него самку и ее детенышей в квартире Кафланда. – Нужно убираться отсюда!
    — А ты что, пытался еще рассмотреть варианты? – выгнув спину, шакал нырнул в туман.
    Синглар не умел читать мысли, но что-то ему подсказывало, что он должен следовать за ним.
    — Здесь где-то была дверь! – крикнул он шакалу.
    — Забудь о ней!
    — Уже забыл, — Синглар увернулся от шершавого языка, пытавшегося схватить его, словно муху и, нырнув в густой туман, побежал так быстро, как еще никогда не бегал. – Ненавижу тебя, Флавин! Ненавижу! Ненавижу! – кричал он, думал он.
    Юругу слышал его мысли, но не придавал им значения, как не придавал значения мыслям зеленых тварей, окружавших их в этом тумане. Глупым мелочным мыслям, от которых можно сойти с ума. В первые годы после вознесения, Юругу считал это великим даром, но потом его стало тошнить от этого. Никакого интереса. Никакой неизвестности. Словно нескончаемый гвалт, от которого невозможно избавиться. Инстинкты, желания, помыслы. Все это напоминало об оставленной жизни, о потерянной плоти, с утратой которой была потеряна часть себя. В последнем Юругу не сомневался. Они изменились. Изменились все. После вознесения. И ничто уже не могло стать иначе. Особенно после его бегства, когда он остался совсем один. Без надежды, без цели. Лишь горечь утраты. И вокруг, словно издевка, все эти голоса и плотские желания. Все эти чувства, надежды.
    Долгое время Юругу метался по миру, пытаясь отыскать место, где он сможет остаться наедине с собой. Без посторонних, без голосов. Но одиночество сводило с ума еще больше, чем голоса чужих мыслей. Много веков Юругу потратил на поиски тех, кто сможет спрятать от него свои желания, с кем можно будет находиться рядом и не знать, о чем они думают. Флориане. Юругу отыскал их в подпространстве. Отыскал там, где заблудившись, свернув с изведанных дорог, можно бродить целую вечность, а в итоге понять, что стоишь на месте. Они жили в этом сжатом мире. Рождались и умирали, рядом с уродливыми тварями, мысли которых были настолько примитивны, что Юругу со временем научился легко не замечать их, словно жужжание надоедливой мухи, игнорировать. Но флориане, в отличие от окружавших тварей вокруг, были достаточно умны. Сходным с миром, где они жили, было лишь их уродство. Не люди и не монстры. Словно неудачная копия малани. Смазанная, разорванная и после небрежно склеенная. Лишь ночь скрывала их уродство и в какие-то моменты, можно было заметить врожденную красоту малани. Красоту, доставшуюся малани от вознесшихся предков номмо. В подобные моменты Юругу любил воображать, что он вернулся в прошлое, что у него снова есть плоть и есть своя среда обитания. Он представлял, что флориане – это номмо до вознесения. И он любил их так же, как когда-то любил своих друзей и родственников. Но ночь рано или поздно заканчивалась, и в те моменты приходила всепоглощающая грусть, от которой невозможно сбежать, укрыться. Грусть, рождавшая обиду и ненависть к флорианам за то, что они не номмо. И Юругу хотел уничтожить их всех, истребить, но… на самом пике гнева всегда приходило понимание, что никого другого, кроме флориан у него нет. И гнев угасал.
    Со временем Юругу привык к своим новым возможностям, научился управлять ими, да и флориане стали вырождаться, особенно после того, как рождаясь в туманах подпространства, стали спешно бежать оттуда, чтобы умереть там, где им нет места. Юругу презирал их за это, ненавидел, не желал больше видеть и общаться, но… когда тысячелетия спустя ему потребовался картограф, выбор пал именно на флориана — одного из последних флориан, не желавшего, как и все до него, продолжать свой род. Его звали Кафланд. Юругу не пожелал встречаться с ним лично, отправив к этому уродливому неудачнику Плиору. Это она отвела его к мастеру ремесел. Она помогла заключить ту сделку.
    — Флориане крайне живучи, – так она объяснила свой выбор. – К тому же, кому, как не такому никчемному существу как ты мечтать о чем-то большем?
    В тот день Кафланд видел Плиору в первый и последний раз. Настоящая стерва. Если бы у него были родители, то они бы никогда не одобрили этой связи. Но он был один. Один в этом мире.
    — Почему все флориане мечтают о семье? – спросила Плиора. – Это же так скучно. Поверь мне, — она устало зевала, в то время как Вишвакарнак копался в его груди, извлекая одно из двух сердец.
    — Флориане – это редкость, — говорил мастер ремесел и лукаво заглядывал в глаза, словно собираясь предложить обменять еще какую-нибудь часть тела на диковинное для этого мира изобретение древних. – У меня есть много других интересных приспособлений помимо кристаллов подпространства, которые ставим тебе сейчас.
    — Нет уж, спасибо, — сказал Кафланд, стараясь не смотреть на свою раскрытую грудь, где все еще бились два сердца – одно для него, одно для ребенка, который должен родиться. По идее должен родиться. Но не родится.
    Он обменяет возможность продолжить свой род на способность видеть двери в подпространство, находить их. Эти переменчивые двери, которые так сложно отыскать, заметить, отличить от остальных, не зная их точного местоположения, не веря в них. Но теперь все изменится. Теперь он станет особенным, тем, для кого двери перестанут быть тайной. И это позволит ему стать чуть лучше, чем он есть сейчас. И больше ничего. Ради этого можно потерпеть и грязный стол и боль операции, тем более что флориане могут блокировать свои чувства, свои восприятия.
    — Меня устраивает то, что я уже имею, — сказал Кафланд.
    — Как знаешь, как знаешь…. – пропел Вишвакарнак, убрал извлеченное сердце в стеклянный сосуд, вставил на его место пучок микросхем с кристаллом в центре и начал подсоединять их к нервным окончаниям. – Знаешь, предыдущему картографу пришлось расстаться с половиной своего тела, чтобы заполучить это устройство, — напомнил он Кафланду, очевидно расстроенный тем, что обмен на этом закончится.
    — Не забывай о том, кто он, мастер, — сказала Плиора.
    — Да-а-а… — протянул как-то с придыханием Вишвакарнак. – Скоро не останется ни одного рожденного в тумане.
    — Такого никогда не случится, — тихо сказал Кафланд, повернул голову, глядя на полку, куда мастер ремесел положил его сердце.
    Там, на полке, было достаточно различных частей тела, чтобы собрать еще одного флориана.
    — Не льсти себе! – усмехнулась Плиора, проследив его взгляд. – Вишвакарнак не станет спасать один вид. Он хочет сделать одного, в котором бы сочетались элементы всех.
    — Мне плевать, — сказал Кафланд, чувствуя, как микросхемы в груди начинают работать, посылая в мозг новые, непривычные сигналы. Перед глазами появились картины городов, улиц, домов. Все было наполнено светом, жизнью. – Что это? – испугался Кафланд, перестав блокировать чувства.
    Боль обожгла сознание. Свет рассеялся, погас, оставив серый печальный мир подпространства, затянутый туманом. Кафланд закричал, попытался освободиться от скоб, разводящих его ребра в стороны, чтобы можно было добраться до одного из двух сердец. Вишвакарнак замер.
    — Держи себя в руках, флориан, — приказала Плиора. Губы ее изогнулись в отвращении. Сквозь кровавую пелену боли Кафланд увидел ее лицо, ее презрение. Оно охлаждало, приводило в чувства.
    — Вот так-то лучше, — сказал мастер ремесел, когда Кафланд снова блокировал свои чувства.
    Боль отступила, но вместе с этим вернулся свет, в котором Кафланд не чувствовал ничего, кроме страха. Светилось все вокруг. Даже Плиора, со своей желчью и ненавистью, даже мастер ремесел, забрызганный кровью. Кафланд видел, как Вишвакарнак заканчивает свою работу, зашивает ему грудь, но все это уже не беспокоило его. Куда важнее было, почему он не может видеть, как раньше?
    — Вокруг так много, света… — Кафланд зажмурился. – Это сводит с ума. Когда это пройдет?
    — Теперь это твой дар, — сказал мастер ремесел.
    — Но мне это мешает.
    — Кого волнуют твои чувства? – услышал он голос Плиоры.
    — Ты не говорила, что я буду видеть этот свет!
    — Хочешь отказаться и снова стать неудачником? – спросила она. Кафланд поджал губы, веря, что она может забрать у него свой дар. – Вот так-то лучше, — сказала Плиора. – И не думай, что теперь твое умение делает тебя особенным. Ты всего лишь картограф. Мой картограф. Никогда не забывай об этом.
    — Ты привыкнешь, — пообещал Вишвакарнак, похлопав окровавленной рукой по щеке. Но Кафланд не привык. Ни через месяц, ни через год.
    Жизнь, не имевшая смысла и раньше, окончательно потеряла для него свою ценность. Жизнь, ставшая совершенно другой. И все те богатства, что он мог получить, рисуя карты дверей в подпространство, они все не имели значение. Он больше не видел его. Собственное уродство больше не имело над ним прежней власти. Он смотрел в зеркало и видел свет вместо своего отражения. Яркий, слепящий свет. Лишь двери выглядели черными, бездонными дырами, к которым страшно приближаться. Двери в мир, где был рожден Кафланд. Все остальное горело, сверкало, искрилось, и только боль могла спасти от этого безумия. Боль, которую Кафланд причинял себе с тем же постоянством, что алкоголик тянется к спасительной бутылке. Боль, способная вернуть прежнюю жизнь и сохранить рассудок. Боль, достойная того, чтобы любить и уважать ее. Главное не зайти слишком далеко. И грязь, окружавшая его, больше не казалась в моменты прозрения чем-то постыдным. Она становилась частью мира. Такого естественного, натурального мира, жившего теперь лишь в воспоминаниях. Таким было начало его новой жизни – безумным и бессмысленным. И таким будет его конец. Кафланд не сомневался в этом до тех пор, пока не появилась женщина. Джейн. Она сияла и переливалась. Она была самым светлым из всего, что он видел прежде в своей новой жизни. И он знал, что готов полюбить ее и надеяться, что она полюбит его. И вместе они уйдут в туман, в подпространство. Вместе они дадут жизнь их ребенку. Нужно лишь забрать у мастера ремесел свое сердце. Нужно лишь, чтобы Джейн смогла выносить их чадо. И пусть Кафланд понимал, что все это лишь мечты, но это были первые мечты, появившиеся у него за долгие годы. Мечты, которым суждено созреть, распуститься.
    — Устал от никчемности? – спросила Плиора.
    Она вошла в его квартиру без стука, без приглашения. Ей было плевать. На него, на Джейн. Ее лицо – маска презрения и ничего больше. Как, впрочем, и она сама.
    — Я предупреждала тебя, что этот день настанет, – сказала она, словно ответ на ее первый вопрос был уже дан, хотя Кафланд знал, что ей плевать и на это.
    Плиора брезгливо, всего лишь одним указательным пальцем, тронула Кафланда за плечо, заставляя уйти с дороги, прошла в гостиную, долго смотрела на одежду Джейн: кожаные штаны, кожаная куртка, нижнее белье и то из черной кожи.
    — Хм, забавно, — губы Плиоры дрогнули, смахнув на мгновение с лица маску отвращения. Но всего лишь на мгновение. – Держу пари, твоя кукла вся покрыта татуировками и матерится как сапожник.
    — Не твое дело!
    Кафланд спешно сбросил с кровати женскую одежду, пнул ее ногой, отправляя в пыльный угол подальше от глаз, в паутину и грязь, затем повернулся к Плиоре, заглянул ей в глаза, удивляясь, почему эта женщина светится так же, как и остальные люди, вместо того, чтобы зиять чернотой, как двери в подпространство, что было бы логичнее.
    — Ненавидишь меня? – прочитала его мысли Плиора.
    — Не тебя. Только твое презрение.
    — Но, тем не менее, хотел меня видеть.
    — Да, — Кафланд собрался с духом. – Пришло время расторгнуть нашу сделку.
    — Вот как?
    — Ты говорила, что поможешь мне, если я этого действительно захочу.
    — И ты этого хочешь? Сейчас? Снова стать самым никчемным существом на всей земле?
    — Не заставляй меня умолять.
    — А то что, Кафланд? – Плиора неожиданно и громко рассмеялась. – Оглядись! Твоя способность – это единственное, что у тебя есть! Без нее ты ничто, пустое место, труха этого мира… — она вдруг замолчала, нахмурилась, — или же нет? – ее взгляд скользнул по кровати, в угол, куда Кафланд бросил одежду Джейн, затем ему в глаза, в самую глубь его глаз. Так лукаво. Так чувственно. – Неужели, последний из флориан решил обзавестись потомством?
    — Последний? – растерялся Кафланд.
    Внутри что-то щелкнуло, оборвалось. Смятение появилось внизу живота, быстро поднялось к груди, сжало сердце тревогой.
    — А ты не знал? – Плиора радостно улыбнулась. — Бедняжка!
    — Этого не может быть.
    — Может. Ты сам знаешь, что может. Просто боишься ответственности быть последним из рода, — она замолчала, заглядывая ему в глаза, упиваясь его смятением. – Вы – кукушата, Кафланд! Плодитесь в тумане и тут же бежите оттуда.
    — Я не сбегу. Теперь не сбегу.
    — Не обманывай себя, Кафланд. Ты флориан и это у тебя в крови.
    — Хочешь проверить?
    — Нет, Кафланд. Не думай, что такая мелочь может заинтересовать меня.
    — Но… — он прикусил губу. Большие коровьи глаза с длинными ресницами наполнились слезами.
    — Не притворяйся, что испытываешь чувства, Кафланд! Я знаю, что у тебя в груди нет сердца. Ты отдал его Вишвакарнаку, и теперь оно пылится на полке в его хижине. А ты… ты всего лишь ничтожество.
    — Я – флориан!
    — Тогда зачем же тебе я? – Плиора выдержала паузу. Ее взгляд снова устремился к брошенной в угол одежде Джейн. – Или же все дело в ней? Хочешь вернуть себе свои глаза, чтобы видеть ее такой, какая она есть на самом деле? – Плиора широко улыбнулась. – А ты не думал, что она не понравится тебе, когда ты перестанешь быть картографом? Не понравится без того света, который ты так ненавидишь?
    — Я уже видел ее такой, какая она есть, — Кафланд засучил рукав, показывая уродливые шрамы на левой руке. – Боль притупляет свет.
    — Вот как. — Плиора долго смотрела на шрамы. – Скажи, а твоя женщина, она знает о том, кто ты? Знает, как рождаются флориане? – она заглянула ему в коровьи глаза. – Кафланд? Если тебе так не терпится продолжить свой род, у тебя же осталось одно сердце. Почему бы не отдать ребенку его? Ведь мастер ремесел может не согласиться на обмен. Что тогда?
    — Ты обещала!
    — Обещала… — Плиора грустно рассмеялась. – Ты типичный флориан, Кафланд. Прикрываешься великими идеями, а на деле самовлюбленный эгоист.
    — Я больше не хочу быть картографом!
    — Придется, Кафланд!
    — Ты обещала!
    — И я сдержу свое слово. Когда-нибудь сдержу, но прежде… – Плиора бережно вытерла катившиеся по щекам Кафланда слезы. – Прежде ты нарисуешь еще одну карту. Для меня.
    — Я не хочу.
    — Услуга за услугу, Кафланд, – она прижала его к своей груди, словно заботливая мать нерадивого сына. – Все будет хорошо, мой милый. Даже таким ничтожным тварям как ты выпадает шанс изменить судьбу.
    — Я так устал…
    — Я знаю, Кафланд, знаю… — она дождалась, когда он заснет и только после этого брезгливо убрала его голову со своих колен, поднялась на ноги.
    Кафланд повернулся на спину, засопел во сне. Ему снилась ночь. Спасительная, желанная ночь, способная скрыть его уродство. Ему снилось кольцо. «Мы умрем вместе Джейн». Оно блестело на безымянном пальце той, что клялась ему в своих чувствах…
    — Мне нравятся флориане. Нравятся… — шептала она, извиваясь в его объятиях, в его убогой квартире, на грязной кровати, белье которой никогда не менялось, потому что Кафланд не видел грязи, только свет. Яркий, всеочищающий свет, в котором было место абсолютно всем, даже Плиоре. Кафланд видел ее. Здесь, сейчас, в своем сне. Стоя в дверном проеме, она наблюдала за ним, наблюдала за Джейн. Особенно за Джейн, потому что ее страсть могла свести с ума любого. Кафланд знал это. С первого взгляда. С первой встречи.
    Когда Джейн пришла к нему впервые – в коже, покрытая татуировками и пирсингом. Ее обнаженный живот. Неприлично низкая талия брюк. Она рождала вожделение, словно невидимые феромоны окружали ее тело. Но был мужчина. Ее мужчина. Страйкер. Кафланд наблюдал из окна, как она садится на его мотоцикл. Как обвивает ногами его бедра. И это кольцо! Смерть действительно не казалась такой мрачной, если обещала забвение рядом с этой женщиной.
    — Ты, правда, так думаешь? – Джейн рассмеялась, когда Кафланд сказал об этом.
    — Слово флориана, — сказал он, впервые не чувствуя, что женщина смеется над ним.
    — Ты сказал флориана? – переспросила Джейн, и Кафланд увидел, как вспыхнули ее глаза. – Не думала, что их можно встретить в нашем городе.
    — Один из них прямо перед тобой.
    — Вот как? – она прищурилась, обошла вокруг него, словно ища подвох. – Говорят, у вас два сердца, это правда?
    — Правда.
    — И там, — Джейн указала ему на пах. – Там тоже…
    — Да.
    — Ух ты… — она пытливо прикусила губу. – Говорят, ни один мужчина не сможет сравниться с флорианом в постели.
    — А еще в этом городе говорят, что флориане – миф.
    — А это не так?
    — Нет.
    — Хорошо, потому что я люблю экспериментировать.
    — Это должно что-то значить?
    — Кое-что. А может и чуть больше, — Джейн шагнула к окну, расстегнула широкий ремень своих кожаных брюк. – Не разочаруй меня, флориан, — сказала она, повернулась к нему спиной и уперлась руками в подоконник.
    Из окна она могла видеть Страйкера. Его широкую спину. Он ждал ее во дворе дома, сидя на мотоцикле. Джейн рассмеялась. Рассмеялась над всем миром. Затем затихла, начала негромко стонать…
    Потом она уехала. Села на мотоцикл, обвила ногами бедра Страйкера и, обернувшись, помахала рукой Кафланду. Никто не удержит эту женщину рядом. Кафланд знал это, но тешил себя надеждой, что с ним все будет по-другому. Тешил, и знал, что это не так. Знал тогда, знал и сейчас.
    — Все флориане – одно большое противоречие, – услышал он голос Плиоры, открыл глаза.
    За окном все еще была ночь. Ночь, в которой герои ловили монстров, а монстры пожирали героев. Философия Андеры, но какое дело ему — флориану, до этого города? Он родился в тумане, и он уйдет в туман, но… но что-то изменилось, что-то в этой комнате, здесь, рядом с ним.
    — Джейн! – он увидел ее на грязном матраце у дальней от окна стены.
    Она лежала на спине. Обнаженная. Неподвижная. Глаза ее были закрыты. Руки сложены на груди. Кафланд хотел подняться, подбежать к ней, узнать, жива ли она, может ли он спасти ее, но ноги не слушались его, все тело не слушалось. Можно было лишь ползти, извиваясь, словно червяк на раскаленной сковородке.
    — Ты знаешь, а в ней действительно что-то есть, — сказала Плиора. Она стояла возле окна, наблюдая, как он ползет к своей возлюбленной. – Что-то вокруг нее… Словно аура к которой хочется прикоснуться. Снова и снова…
    — Что… что ты сделала с ней? – закричал Кафланд, добрался до грязного матраца, схватил руку Джейн, прижал к своим губам. Рука была такой теплой. Такой живой. – Не забирай ее у меня, пожалуйста! – взмолился Кафланд. Из коровьих глаз снова хлынули слезы. – У меня больше никого нет.
    — Она разобьет твое последнее сердце, Кафланд.
    — Мне все равно! – он вздрогнул, увидев, что Джейн открыла глаза.
    — Что ты делаешь? – сонно спросила она, увидев его заплаканное лицо, затем увидела Плиору, улыбнулась ей.
    — Какого… — Кафланд онемел еще больше, чем в тот момент, когда решил, что его возлюбленная мертва.
    — Успокойся, — сказала Плиора. – С тобой ей понравилось больше.
    — Он знает, я люблю экспериментировать, — Джейн поднялась на ноги и начала одеваться.
    Кафланд не двигался. Не мог двигаться. Ему казалось, что он не может дышать. Казалось, что черная дверь у окна, дверь в подпространство, разрослась и заполнила собою весь мир. Мир света. Его света.
    — Поднимайся с колен и собирай свои вещи, флориан, — услышал он откуда-то издалека голос Плиоры. – Нам пора уходить отсюда.
    — Уходить?
    — Я помогу тебе, — сказала Джейн. Он почувствовал ее прикосновения, ее запах, ее тепло.
    — Нам придется войти в подпространство? – спросил он Плиору.
    — И даже дальше, флориан, — она громко и недобро рассмеялась, и Кафланд услышал, что Джейн смеется вместе с ней. Эта странная Джейн. В этом странном мире.
    — Я никуда не пойду, — решил Кафланд.
    — Тогда ты умрешь, — сказала Плиора, и голос ее снова стал жестким и надменным. – Меньше чем через час сюда придет Страйкер. Придет за тобой, потому что я рассказала о вас с Джейн.
    — Мне все равно.
    — Эгоист, — презрение изогнуло губы Плиоры. – Ты погубишь весь свой род только из-за того, что твоя подружка наставила тебе рога с другой девушкой? Не удивлена, что флориане вымерли.
    — Они не вымерли, — с гордостью сказала Джейн, попросила дать ей пару минут наедине с Кафландом.
    Вместо ответа Плиора открыла дверь в подпространство. Густой туман облизал ее ноги, застлал грязный пол гостиной. Черный туман. Черный для глаз Кафланда.
    — Закрой эту чертову дверь! – заорал он Плиоре.
    — Хватит бояться, флориан.
    — Я не боюсь, просто… — он попятился, почувствовал руку Джейн на своей руке, замер.
    — Даже и не думай оставить меня, – кольца, проткнувшие ее губы и язык, звякнули. Джейн схватила Кафланда за горло свободной рукой, впилась ногтями в кожу. – Запомни, флориан, теперь куда ты, туда и я! И никаких больше страхов. Особенно перед этим чертовым туманом! – она влепила ему пощечину, разбив губы, затем поцеловала, слизывая с губ кровь. – Теперь пошли. Не хочу, чтобы Страйкер нашел нас здесь и сломал шеи, — Джейн шагнула к двери, увлекая Кафланда за собой.
    Он не сопротивлялся. Шел за ней, закрыв глаза, и спешно сглатывал сочившуюся из разбитых губ кровь. А где-то в тумане, за дверью, шипели твари, поджидавшие свою добычу.
    — Думаю, для вас у меня есть кое-что получше, — сказала им Плиора, оставив дверь открытой.
    Дверь, откуда струился свет. Лунный свет, которого никогда не бывает в подпространстве. И твари тянулись к нему, шипели, получая ожоги, отступали и снова прыгали вперед, в неизведанный мир, в опустевшую квартиру Кафланда, за окном которой рычал подъехавший мотоцикл Страйкера.
    Разгневанный любовник поднялся по лестнице. Дверь была не заперта. Он вошел в пустую квартиру, остановился, принюхался. В воздухе все еще пахло сладкой истомой. Истомой Джейн. Страйкер узнал бы этот запах из тысячи других женщин. Он перевернул всю квартиру. Заглянул во все двери и за одной из них увидел туман. Зеленые уродливые твари тянули к нему свои языки. Но в эту ночь гнев Страйкера не знал границ, не знал страха и сомнений. Гнев, должен был найти выход, чтобы не сжечь своего хозяина изнутри. Твари за дверью снова зашипели. Страйкер растянул свои узкие черные губы в хищном оскале. У него были тяжелые кулаки и крепкие ботинки с железными носами. Твари шипели, твари пищали, твари не знали, куда спрятаться от этого обезумевшего монстра. А затем, когда Страйкер стоял в гуще тумана, покрытый зеленой слизью, рычащий и все еще безумный от разбитого сердца, дверь за его спиной закрылась. Он попытался отыскать ее, но не смог. Со всех сторон его окружал туман, под ногами хлюпало болото, где прятались зеленые твари от пришедшего в их мир незваного гостя, который был кем угодно, только не обедом. Скорее наоборот. Когда придет голод, он превратится в хищника, а они в обед. В последнем зеленые твари не сомневались. Незнакомец пугал, незнакомец вызывал в них примитивное чувство уважения, признания его силы. Но они не хотели, чтобы он превратил их в свой обед. Не хотели новых жертв. Несколько раз они пытались собраться, снова напасть на чужака, но его кулаки оказались слишком тяжелыми для их водянистых тел, лопавшихся под ударами, заливая Страйкера вонючей слизью. И эти ботинки! Не ботинки, а два молота, от которых невозможно увернуться. И чужак, казалось, не собирается уходить. Чужак не знает, где выход. Твари поняли это не сразу, лишь после того, как голод заставил Страйкера начать охоту. Желудок урчал, и в угоду ему, Страйкер вытаскивал из болота все новых и новых зеленых уродцев, откусывал им аппетитную голову, выбрасывая вонючее и слизкое тело назад в трясину. Твари прятались, пищали и шипели, но пока Страйкер не утолил свой голод, ничто не могло им помочь. Они затихли, перегруппировались, но вместо новой атаки, повели Страйкера прочь с болот. Сначала он не доверял им, искал ловушки, давил ботинками зазевавшихся проводников, но потом туман начал рассеиваться, болото кончилось, и Страйкер увидел хижину Вишвакарнака. Мастер ремесел стоял на пороге и смотрел куда-то вдаль. На глазах у него были надеты очки с толстыми линзами, за спиной раскачивался длинный хвост. Кожаный передник был грязным и старым. За губами чернели сточенные временем зубы.
    — Ты рох? – спросил Страйкер, подойдя к крыльцу.
    Вишвакарнак не ответил, лишь медленно повернул голову и посмотрел на чужака.
    — Я ищу свою девушку, — сказал Страйкер. – Она пришла сюда через дверь, покинув мой мир. Высокая. Много пирсинга. Кожаная одежда. Ты ее не видел?
    — Нет.
    — Значит, ты мне не нужен, — Страйкер огляделся, пытаясь понять, куда ему идти дальше. – Не знаешь, где здесь можно достать колеса? В смысле мотоцикл или еще что-нибудь?
    — Думаю, у меня есть кое-что получше.
    — Что может быть лучше хороших и надежных колес?
    — Пойдем, — Вишвакарнак повернулся к нему спиной, вошел в свою хижину. Страйкер увидел его затылок – вскрытый череп и пучок микросхем вместо мозга.
    — Ты робот? – скривился Страйкер, осторожно заглядывая в пропахшую спиртом и кровью хижину. – Как давно ты используешь тело этого роха? Если думаешь, что сможешь забрать мое тело, то…
    — Мне не нужно твое тело, — успокоил его Вишвакарнак, — то, что есть у меня, прослужит еще достаточно долго. Рохи сильная и многолетняя раса. Я привык к ним за последние тысячелетия. Несмотря на всю свою практичность, они очень любят заключать сделки, спорить. Раньше меня устраивали флориане, готовые променять родных и друзей на возможность улучшить свое тело, получить дополнительные способности, но потом их стало слишком мало. Да и хранятся они не так долго, как рохи.
    — Чего ты хочешь от меня? – спросил Страйкер, готовясь к любым неприятностям.
    — Твои ноги.
    — Что?
    — Не спеши говорить нет, ты еще не знаешь, что я предложу тебе взамен, — Вишвакарнак указал на холодильную камеру, где хранилось собранное по частям тело. – Это будет мое детище – мой ребенок, которого я соберу из частей всех известных мне живых существ. Разумных существ. Посмотри, здесь есть туловище роха, лицо малани, сердце гартрида, желудок берга, даже там, — он указал нп промежность туловища лишенного ног. – Эту гордость отдал мне флориан. Видишь? Не хватает только ног. Сильных ног получеловека, полуберга, — мастер ремесел улыбнулся. – Твоих ног.
    — Ты ненормальный, — процедил сквозь зубы Страйкер, сжимая свои кулаки-молоты. – Жалкий, свихнувшийся робот. Думаешь, человека можно собрать, как машину, а потом вставить в него процессор и все заработает?
    — Почему бы и нет? Первородные ушли из этого мира, превратились в энергию, в знание. Стали Амма – единым разумом, отказавшись от личностей. Отказавшись от таких, как я. Они оставили меня, как ненужную вещь, но, если мне все удастся, то я смогу зачать здесь новую несуществующую прежде расу, потому что энергия, в которую превратились первородные, есть даже в таких бездушных созданиях, как ты. Весь этот мир состоит из энергии. Рашилайи знал это и построил свои институты, чтобы продолжить изучать то, что было уже известно тысячелетия назад. Когда-нибудь они постигнут тайны древних и покинут этот мир, но будет это не скоро. Пока они способны лишь оживлять мертвецов. Ненадолго, на пару вопросов, и возможно пару ответов, но этого достаточно, чтобы подтвердить, что жизнь не заканчивается со смертью плоти. Она лишь уносится прочь, в деревню мертвых, к своим истокам. И Рашилайи знал это, знал и учился управлять этой энергией, возвращать ее в свое лоно, чтобы система жизни не была нарушена, и вокруг нас не скитались потерянные души. Но рано или поздно я смогу заполучить одну из них, и оживить своего сына, — Вишвакарнак снова указал взглядом на морозильную камеру. – И этого я готов ждать очень долго. И за это я готов заплатить любую цену. Робот, который станет творцом, началом, подарит жизнь чему-то новому!
    — Дай мне хотя бы одну причину, чтобы не убить тебя, — Страйкер шагнул к нему, увидел скрытую грязной простыней конструкцию, по бокам которой выступали мотоциклетные колеса с широким протектором, замер, — что это?
    — Причина, которая тебе нужна, — Вишвакарнак сдернул простыню. – Ты ведь любишь мотоциклы? Почему бы не стать с ними одним целым? – он попытался заглянуть ему в глаза, но Страйкер смотрел только на блестящую конструкцию мощного байка. – Решайся, полукровка! К чему тебе ноги, если есть такое чудо!
    — Дело не только в этом, — Страйкер нахмурился, вспоминая Джейн. – Девушка, которую я ищу…
    — Ах, девушка! – Вишвакарнак помрачнел. – Думаешь, она не захочет любить тебя новым?
    — Думаю, она уже не хочет любить меня любым.
    — Тогда зачем же ты ищешь ее?
    — Чтобы убить. Убить ее. Убить ее жалкого любовника.
    — Так она разбила тебе сердце! – просиял мастер ремесел. – Поверь мне, это лечится. Добавь к своим ногам глаз или почку, и, так уж и быть, я подарю тебе не только эти чудесные колеса, от которых ты не можешь оторвать взгляд, но и залечу все твои сердечные шрамы! – Вишвакарнак достал шприц и жестом попросил Страйкера закатать рукав. – Это поможет притупить боль.
    — Нет.
    — Ты не боишься боли?
    — Никто не сможет причинить мне больше боли, чем Джейн.
    — Тогда ложись на стол.
    — А что потом?
    — Потом ты найдешь себе новую подружку и приведешь ко мне, чтобы я подарил ей еще одну пару колес. Как тебе?
    — Сомневаюсь, что я смогу найти такую же, как я. По крайней мере там, откуда я пришел.
    — Тогда я покажу тебе другое место. Место, где ты сможешь отыскать кого угодно! – Вишвакарнак смахнул со стола ненужный хлам и взялся за скальпель.
    Операция продолжалась несколько часов, но Страйкер не произнес ни слова, ни одной жалобы, словно Джейн действительно выжгла в нем все чувства. В конце, Вишвакарнак выжег из его груди образ Джейн. Она осталась в памяти, но все чувства, которые он испытывал к ней, умерли.
    — Возьми мой компас, — сказал Вишвакарнак Страйкеру, когда настало время прощаться. – Он приведет в мир, о котором я говорил.
    — Если ты обманешь меня, то я вернусь и убью тебя, — сказал Страйкер, включая мощный двигатель своего нового мотоцикла, с которым он теперь стал одним целым.
    Стрелка компаса Вишвакарнака вздрогнула, указала ему путь. Он дал по газам и скрылся в тумане. Связь с новым механизмом была такой плотной, что Страйкер долго гнал вперед, желая лишь одного – выяснить все, на что способна его новая машина, новый он. Гнал до тех пор, пока на его пути не встала старая железная дорога. Колеса ударились о шпалы. Мир завращался перед глазами. Страйкер перевернулся несколько раз и упал на спину. Наступила тьма. Он не был мертв и не был жив. Просто лежал, скрытый туманом и надеялся, что обитатели этих мест не найдут его и не превратят в обед. По крайней мере не раньше, чем он исцелится. А в том, что ему удастся исцелиться, Страйкер не сомневался. Такое случалось и прежде. Его тело было достаточно крепким и живучим, но теперь кроме плоти ему нужно было ждать, когда исцелятся железные механизмы его нового существа. Ждать и надеяться, что его не найдут.
    Время замерло, растянулось. Несколько раз Страйкер слышал, как мимо проходит трамвай. Часто мимо пробегали крохотные твари, для которых он был слишком крупным, чтобы они осмелились напасть на него. Но потом он услышал голоса. Вернее один голос. Мужчина и шакал шли вдоль железной дороги. Вместе. Страйкер не мог видеть их, но чувствовал исходивший от шакала запах и узнавал человека по его голосу. «Вот это уже может оказаться опасным», — решил он, попытался пошевелить рукой, подняться, приготовиться к бою, но сил хватило лишь на то, чтобы сжать пальцы в кулак. Оставалось лишь затаиться, затихнуть, если будет нужно, то перестать дышать и надеяться, что они не заметят его.

  • Глава восьмая
    — Кажется, эта ночь никогда не закончится, — сказала Найдо, поднимаясь из-за стола, чтобы разжечь потухшие лампады, коптившие так сильно перед тем, как потухнуть, что у Найдо начала болеть голова. – Неужели мы не можем провести сюда нормальное освещение? – спросила она своего наставника и учителя мастера По.
    Он ответил ей тишиной.
    — Я вообще-то с вами разговариваю, — обиделась Найдо.
    — Не стоит прерывать чтение, дитя мое, — соизволил произнести ее наставник, пастырь, учитель.
    — Не понимаю, почему нельзя читать при нормальном свете.
    — Это традиции.
    — Чьи традиции? Каких времен? Кому нужен весь этот маскарад? Согласна, я не человек, а гартрид. Я могу видеть в темноте. Но как быть с остальными учениками? Или же ты хочешь, чтобы они ослепли? Мы, в конце концов, не на своей планете, а у них в гостях. Неужели только этого недостаточно, чтобы начать считаться с ними?
    — Вернись за стол и читай вместе со мной!
    — Читай один. Я и так помню все это наизусть, — сказала Найдо, крутанулась на месте, и не дожидаясь ответа, покинула читальный зал, оказавшись в длинном холодном коридоре с готическими сводами и все теми же коптящими лампадами.
    Найдо закрыла за собой двери, прижалась к ним спиной, перевела дыхание, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.
    — Давно нужно было высказать этому зануде все, что я о нем думаю, — тихо сказала Найдо, убеждая себя, что ссора с мастером По пойдет только всем на пользу.
    — Разве тебя не учили уважать старших? – спросил голос из темноты. Знакомый голос.
    — Меня учили уважать культ Бину, но не его жрецов. Тем более что некоторые из них давно пережили свой век, став старыми, как сапоги, которые никто не станет носить.
    — Не думаю, что хотел бы увидеть их на твоих ногах.
    — Ты богохульник, Новлен.
    — А ты – стерва, – сокурсник и соперник по кафедре выскользнул из мрака слишком быстро, чтобы Найдо смогла избежать объятий. Он обнял ее за талию, прижал к уходящей к высокому потолку статуи Рашилайи.
    — Не думай, что опередил меня, – зашептала она, едва касаясь его губ. – Я сама хотела этого.
    — Я стал тебе вдруг симпатичен?
    — Никогда.
    — Тогда в чем… – Новлен выругался, почувствовав, как электронная петля охватывает кисти, тянет к древней статуи, доставленной с планеты самих гартридов.
    — Ты всегда будешь вторым сортом. Всегда будешь просто человеком, — Найдо выскользнула из его объятий, оставив привязанным к статуе Рашилайи.
    — Учителя говорят, что мы равны!
    — Они врут, — Найдо хотела рассмеяться, но ее сдерживали ночь и тишина института. – Врут, чтобы сохранить в вас надежду, — она подалась вперед, поцеловала Новлена в щеку и пошла прочь.
    — Когда-нибудь тебя выгонят отсюда, так же как выгнали твоего любовника! – крикнул ей вслед Новлен, прислушался, понял, что ответа не будет и начал освобождаться от пут. – Чертова стерва! – бормотал он, безрезультатно борясь с узлами. – Ненавижу! – он представил, что будет, если сейчас выйдет мастер По и найдет его здесь связанным.
    Конечно, он не выдаст Найдо. Конечно, ему придется взять всю вину на себя и стать в глазах мастера полным идиотом.
    — Мне нужно освободиться! – запаниковал Новлен. – Я не могу допустить, чтобы меня нашли здесь! Не могу! – он замер, услышав, как открылась входная дверь, спрятался за статую.
    В слабом свете коптящих лампад было не видно вошедшего. «Кто это? Кто-то из института или просто чужак? – лихорадочно думал Новлен. – Нет. Чужаки не заходят сюда. Их пугает это место. Они обходят его стороной. Значит, это кто-то из своих. Но кто? Все спят или заняты чтением».
    — Найдо, это ты? – осторожно позвал Новлен, решив, что никто другой просто не может находиться здесь в это время. – Найдо, ты вернулась, чтобы освободить меня? – он прислушался, но ему никто не ответил.
    Латиял никому не отвечал, никого не слушал, не вступал в переговоры. Безмолвный убийца, идущий в ночи. Одна из самых ужасных историй Андеры. Историй, которые все считали вымыслом, страшилкой, чтобы пугать непослушных детей. Считали, пока не встречались с ним лично, лицом к лицу. Гнев бога! Так говорили о нем гортриды и рохи. Он прошел мимо Новлена, не заметив его, ударил ногой в двери читального зала, сорвав с петель. Они пролетели через пару ближайших столов, перебив кости читающим студентам и рухнули на пол. Грохот прорезал тишину. Прорезал на мгновение, затем снова все стихло.
    — Ты не должен здесь находиться! – заявил вошедшему мастер По. Латиял занес свой топор. – Убирайся! – успел сказать старый учитель, прежде чем сталь рассекла воздух, раздробила кости и разделила его тело надвое.
    Поверженный наставник рухнул на пол. Несколько мгновений уцелевшие студенты смотрели, как вздрагивают в конвульсиях его ноги, вываливаются внутренности, затем, словно очнувшись ото сна, закричали, пытаясь спастись. Но спасения не было. Безжалостный убийца был хладнокровен и расчетлив. Его топор мелькал в полумраке, монотонно забирая жизни. Одну за другой. Одну за другой. Прячась за статуей, Новлен слышал крики своих друзей, видел, как Латиял ходит из одного читального зала в другой, уничтожая все, что было дорого Новлену, всех, кто был дорог. И он – Новлен, ничего не мог сделать. Не мог даже спасти себя, потому что узлы Найдо оказались слишком сложными, а веревки слишком крепкими, чтобы освободиться. Ему оставалось лишь ждать и надеяться, что смерть обойдет его стороной. Слушать крики друзей, наставников и заставлять себя молчать. Молчать, чтобы уцелеть, чтобы избежать смерти. Прижиматься к холодному камню и умалять всех известных богов пощадить его, сделать так, чтобы Латиял не заметил его. Ведь наставники так часто говорили им, что перворожденные, оставив земной мир, превратились в высших существ, наблюдавших теперь за своими младшими братьями, заботившихся о них, направлявших. Что они стали теми, кого так долго считали богами. Именно этим богам молился Новлен. Молился о своем спасении… Но боги оказались глухи в эту ночь. Да и было ли им дело до какого-то смертного, если Латиял, по сути, был одним из них? Нет. Не было. Новлен понял это, когда увидел, что Латиял приближается к нему. Он пропустил его. Он оставил его напоследок.
    — Пожалуйста! – взмолился Новлен, зная, что мольбы все равно не спасут его, но продолжая надеяться. – Я не хочу умирать. Не хочу. Не хочу…
    Латиял вытащил его из-за статуи Рашилайи. Разорвал державшие веревки. Сломал кости рук и ног, заставив упасть на колени, взмахнул топором и перерубил хрупкую шею Новлена.
    — Будь ты проклята, Найдо! – успел сказать Новлен перед тем, как его голова покатилась по каменному полу, и мир завращался перед глазами. Мир тишины и коптящих лампад. Мир древних статуй, законов и правил. Мир науки, знаний. Мир, оставленный Найдо в эту ночь, чтобы встретиться со своим возлюбленным.
    Покинув институт, она шла к нему навстречу. Больше. Она бежала к нему, как бежит ребенок в распахнутые объятия матери. Бежала в крохотную квартиру, которую ему удалось снять после того, как его исключили из института Рашилайи. И работа в клинике неотложной помощи. Ох, уж эта работа! Найдо ненавидела ее еще больше, чем убогую квартиру своего возлюбленного. Ей казалось, что они убивают его, меняют его суть. Суть гартрида, созданного, чтобы постичь глубины древних знаний, а не помогать санитарам копаться в грязных, брызжущих кровью людских телах. И еще была железная лестница, обвивавшая серое здание, словно змея. Эту лестницу Найдо тоже ненавидела. Красться в ночи, прятаться, скрывать свои чувства. Как же ей все это опостылело, измучило ее.
    Она остановилась возле окна квартиры Ромула, замерла, припав к стеклу, не смогла ничего разглядеть, постучала. Темный силуэт поднялся с кровати. Силуэт, который она могла бы узнать и в полной темноте. На ощупь, по запаху, не важно – она знала его, знала, знала…
    — Ромул! – Найдо с трудом дождалась, когда он откроет окно, сжала его лицо в своих ладонях. – Милый, любимый, Ромул! – она осыпала поцелуями его щеки, глаза, губы.
    — Мастер По знает, что ты здесь?
    — Что ты, Ромул! Что ты!? – Найдо запрокинула голову и громко рассмеялась. – Иногда мне кажется, он не знает ничего кроме своих мертвецов!
    — Кто-то должен разговаривать с ними.
    — Брось, Ромул! Если бы ты слышал, какую ерунду они несут!
    — Я слышал.
    — Прости, – Найдо виновато опустила голову. – Твои родители… Они все еще приходят к тебе?
    — Мастер По позволил бы мне вернуться, если что-то изменилось.
    — Ненавижу его. Сначала он открывает человеку мир Бину в этом чертовом институте Рашилайи, а затем сам же и выгоняет его за то, что он стал слишком хорошим учеником.
    — Мастер По не виноват. К тебе же не пришли твои усопшие родители.
    — Если бы ты знал, кто ко мне иногда приходит! Вернее, если бы только мастер По знал об этом!
    — Прости, Найдо, но если честно, то я порядком устал от этого. Андера – это город героев и монстров, собранных здесь, кажется, лишь для того, чтобы забавлять и веселить людей. А для древних наук существуют другие города, другие миры. Более тихие, более мудрые.
    — Один мир.
    — Не важно.
    — Этому учил нас мастер По.
    — Я помню все, чему он нас учил. Сейчас я говорю не о себе. Я говорю о жителях города, для которых вся жизнь превращена в шоу, — на лице Ромула появилось болезненное выражение. – Да они даже не верят в первородных! – он всплеснул руками и начал жаловаться на коллег по работе, на их неверие, безразличие…
    — Бедный! Бедный Ромул! – шептала Найдо, желая лишь одного – обнять его, защитить, спрятать в своих объятиях.
    — Мне здесь не место, Найдо.
    — Знаю, любовь моя. Знаю! Но умоляю тебя, потерпи еще немного.
    — Прости, Найдо, но сил больше нет. Совсем.
    — Нет, Ромул! – она схватила его руки и прижала к своей груди. – Я не отпущу тебя!
    — Я не могу больше оставаться здесь ни дня.
    — Тогда мы сделаем это сегодня, Ромул. Вместе. Ты и я. Мы пойдем к мастеру По и станем умолять открыть для нас двери в подпространство, чтобы вернуться домой, на старый, добрый Рох.
    — Я слышал, что есть и другие способы уйти отсюда. Другие люди, способные видеть двери.
    — Но сколько из них обманщиков? Сколько из них лжецов, которые заберут твои мечты и надежды, оставив разочарование, да пустые карманы? А мастер По наш друг. Строгий учитель, но хороший друг. Как и все гартриды. Ты же знаешь, — Найдо пытливо заглянула ему в глаза. – И не смей говорить, что ты забыл об этом. Я знаю, этот мир не может изменить тебя, не может стереть твою память.
    — Я просто хочу вернуться домой, — сдался Ромул.
    Их поцелуй был страстным, а объятия крепкими. Никто из них ни разу не видел, чтобы мастер По спал, поэтому их ничуть не смущал тот факт, что они идут к нему ночью… Идут к тому, что осталось от мастера По…
    — Боже мой! – шептала Найдо, не веря своим глазам. – Боже мой! – она металась по читальному залу, словно загнанный зверь. Голова шла кругом. Запах крови въедался в сознание, вызывал тошноту, отчаяние, опустошенность. – Как же так? Как же так? – Найдо схватила себя за волосы, причиняя себе боль, но не заметила этого. Хотелось упасть на колени, сжаться, закрыть глаза и убедить себя, что все это сон. Страшный, беспокойный сон, который может победить лишь утро, рассвет, солнце. – Кельи! – пришла в голову новая мысль, новая надежда. – Нужно проверить кельи. Кто-то должен уцелеть. Обязан уцелеть!
    Она выбежала в коридор, увидела залитую кровью Новлена статую Рашилайи, затем обезглавленное тело сокурсника. Разорванная веревка, которой она привязала его часом ранее, все еще висела на статуи. Веревка, с которой неспешно падали на пол крупные капли крови.
    — Все мертвы, — поняла Найдо, находясь на грани обморока. – Они все мертвы, — она слышала, как мимо нее ходит Ромул, заглядывает в читальные залы, в кельи и аудитории, ищет выживших, но выживших нет. – Никто не уцелел, ведь так? – спросила Найдо. Он молча кивнул, опустил голову, увидел обезглавленное тело, узнал одежду, амулеты, затем увидел окровавленную веревку. – Это я привязала его к статуе, — тихо сказала Найдо. – Он не хотел, чтобы я шла к тебе, поэтому мне пришлось оставить его здесь.
    — Но ты не убивала его.
    — Я знаю, — она запрокинула голову, вглядываясь в лицо Рашилайи, словно требуя ответов у этого высеченного из камня символа знаний и науки на планете Рох. Время замерло, остановилось. Весь мир, казалось, замер… Но жизнь продолжалась. Эта странная, непонятная жизнь. – Нам нужно уходить, – сказала Найдо, очнувшись от оцепенения.
    Она взяла Ромула за руку и потянула вглубь коридора.
    — Выход в другой стороне, Найдо, — осторожно напомнил Ромул.
    — Ты ошибаешься.
    — Найдо…
    — Ты помнишь, зачем мы пришли сюда?
    — Не думаю, что сейчас подходящее время.
    — Сейчас самое время, Ромул! Мастер По мертв, но его секреты… Они все еще в его келье, — Найдо высвободила свою руку из ладони Ромула и побежала по коридору, не заботясь о том, что убийца все еще может быть где-то здесь, где-то рядом, наблюдать за ними, выжидать.
    — Найдо! – звал Ромул.
    Он бежал следом. Она слышала топот его шагов, гулко раздающихся по коридору.
    — Найдо, подожди! – его рука сжала ее плечо в тот самый момент, когда она добралась до кельи мастера По. Дверь в келью была закрыта, но не заперта. Одинокая лампада горела в дальнем углу. Исходивший от нее свет дрожал, преломлялся. – Нам лучше уйти, Найдо.
    — Нет, — она смело шагнула вперед и начала искать ключ. Ключ, который мастер По каждый год давал лучшему ученику, чтобы он мог посетить планету Рох – родину института Рашилайи. Ключ, от которого Найдо отказывалась снова и снова, потому что не хотела покидать Андеру одна, без Ромула. – Да где же он, черт возьми?! – закричала она, продолжая метаться по аскетически обставленной келье, переворачивая коробки с ароматическими травами, сбивая с полок книги.
    — Найдо!
    — Помоги мне! – она открыла очередную коробку.
    Ключ упал на пол, звякнул, отскочив под кровать. Найдо упала на колени, достала ключ, сжала его в ладони, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Отчаяние отступило. Горе и печали отступили. Осталось лишь волнение. Найдо поднялась на ноги. Ей вдруг начало казаться, что если она пройдет через дверь в конце коридора, дверь в подпространство, то все случившееся сегодня, здесь, все эти смерти и кровь – все исчезнет, растает, отпустит ее, позволив продолжить жить. Жить с Ромулом. Жить в мире, покинутом ими так давно. Их родной мир. Родной дом.
    — Пойдем, — позвала за собой Ромула Найдо. Голос ее дрожал, но она не обращала на это внимания. Сейчас главным было не бежать, не суетиться – сохранить внешнее спокойствие, отдав тем самым дань храму и всем, кто погиб в нем в эту ночь.
    — Найдо…
    — Молчи! – она вставила ключ в замочную скважину.
    Дверь открылась. Белый туман, извиваясь, пополз в коридор. Найдо обернулась, протянула Ромулу руку. Он колебался мгновение, затем сжал ее пальцы в своей ладони.
    — Надеюсь, мастер По, сможет понять нас и простить, — тихо сказал он.
    — Мастер По уже ничего не сможет понять. Он мертв, — сказала Найдо, но она ошибалась…
    Плиора. Юругу велел ей прийти в храм чуть раньше, но она специально опоздала, чтобы не встретиться с Латиялом, который мог задержаться в храме, войдя во вкус. Сохранит ли он ей жизнь, если она столкнется с ним лицом к лицу? Нет, не сохранит. Ему все равно кого убивать. Безумный гнев бога! Плиора бесшумно, словно тень, проскользнула в открытые ворота института Рашилайи. Мертвого института. В нос ударил металлический запах крови. Дрожащие языки лампад оживляли тени, населяли пустые коридоры вымышленной жизнью. Плиора любила подобные моменты. Ей нравилась эта мертвая тишина. Нравился этот покой. Эта мощь смерти, неизбежности, неизъяснимости судьбы. И неважно кто ты: гартрид, флориан, человек, малани или рох. Особенно рох.
    К последним Плиора испытывала личную неприязнь, привитую ей с раннего детства вопреки планам воспитателей. Воспитателей рохов, спасших Плиору, давших ей кров, имя, историю, в которую она никогда не верила, потому что спасители говорили об этом слишком часто и слишком страстно, снова и снова напоминая ей о том, кто она и чем обязана им. Все эти правила, порядки, приличия! Как часто, еще будучи ребенком, Плиора хотела сбежать, не особенно понимая причину этих желаний. Сбежать, чтобы перестать быть вторым сортом. Перестать быть никчемным человеком, который должен стремиться быть таким же мудрым, как величавые рохи. Быть тем, кем он не является. Быть подделкой, копией.
    Иногда Плиора спрашивала себя, как сложилась бы ее судьба, если она не встретила Юругу. Вернее, если бы он не нашел ее. Маленькую девочку, готовую к отчаянным мерам, но еще не понимавшую этого. Готовую убить своих врагов или умереть сама, сохранив им жизнь, потому что этому учили ее с детства – быть вторым сортом. Или же не учили? Лишь напоминали время от времени, что она – бракованный товар. Не важно. А ведь ее единственной проблемой было лишь то, что она – человек, а не рох, но не каждому суждено жить в своей среде. Судьбе плевать, она дает жизнь и считает тебя обязанным ей за этот дар. Плиора чувствовала отчаяние, но надеялась, что с ним можно бороться. Надеялась, что все изменится, как только ей удастся убраться с ненавистной чужой планеты. Но на Андере, оказавшись среди таких же детей, как и она, Плиора не почувствовала ничего, кроме нового отчаяния. Она не может быть рохом, потому что она родилась человеком, и она не сможет уже стать человеком, потому что ее воспитали рохи. И ничего не изменится. Никогда. Глупо даже надеяться. Лишь попытаться прекратить эти страдания. Любой ценой.
    Плиора дождалась вечера, убедилась, что никто не наблюдает за ней, и бросилась в холодные воды озера Левин. Она выбрала его, потому что оно находилось недалеко от нового дома, где она жила. Ей было двенадцать, и жизнь казалась слишком долгой, чтобы не желать сократить ее. Она плыла долго, пока не устала, затем выдохнула весь воздух и пошла ко дну, надеясь, что после смерти старый осьминог найдет ее тело и утянет в пучину древнего озера, чтобы никто не нашел ее, решив, что она просто сдалась, отступила, сломалась, как это часто бывает с людьми. Нет. В ней не было слабости, только решимость, желание идти до конца, опускаться на самое дно, в пасть древнего монстра. Только так можно победить свое отчаяние, одиночество, растерянность.
    — Ты ошибаешься, — услышала она мужской голос и открыла глаза, удивляясь, что все еще жива.
    Была ночь. Над головой висело звездное небо. Кромка воды древнего озера все еще касалась ее ног.
    — Всегда есть другой путь, другой смысл, — снова услышала Плиора, подняла голову, огляделась. – Только нужно знать, куда смотреть, — сказал голос, и Плиора поняла, что он звучит прямо у нее в голове.
    — Я что, спятила? – растерянно спросила она.
    — Я знаю лишь, что ты все еще жива, — сказал голос.
    — Да. Я вижу, что жива, — она поднялась на ноги. Возле берега под водой что-то пульсировало, извивалось. – Так это ты спас меня? – спросила она древнего осьминога. – Не знала, что ты умеешь разговаривать.
    — Он не умеет, — сказал голос. – И он никогда не стал бы спасать тебя. Ему плевать. Впрочем, как и мне. Мы слишком стары для подобных сантиментов.
    — Тогда кто меня спас?
    — Ты сама.
    — Нет.
    — Признайся, ты еще не готова умирать. К тому же ты все еще не знаешь, что будет там, за гранью. А без этого тебе сложно смириться со смертью. Ты – борец. И неважно кто растил тебя, и кто давал тебе жизнь. Рохи и люди… все в прошлом. Ты та, кто ты есть.
    — Ты прочитал мои мысли?
    — Я прочитал твою жизнь.
    — Абсолютно всю?
    — Лишь то, что мне было нужно.
    — А что тебе было нужно?
    — Друг.
    — Друг? – Плиора нахмурилась. – У меня не получается дружить.
    — Сомневаюсь, что ты когда-нибудь пыталась дружить с номмо.
    — Так ты первородный? – Плиора нахмурилась еще сильнее. – Разве вы не вознеслись? Не превратились в Амма?
    — Я решил остаться.
    — Почему?
    — Потому что решил идти своим путем.
    — И теперь ты живешь здесь? В теле этого монстра?
    — Мне здесь нравится. А тебе?
    — Мне? – девочка огляделась, пожала плечами. – Здесь тихо.
    — Ты не любишь тишину?
    — Тишину любят рохи.
    — Мне наплевать на рохов, я спрашиваю о твоих чувствах.
    — Боюсь я жила с ними слишком долго, чтобы так просто было взять и плюнуть на них.
    — Тогда тебе придется научиться это делать.
    — Чтобы стать как ты?
    — Чтобы стать собой, — голос в голове стих, выдержал паузу, затем осьминог под водой зашевелился, протянул к девочке на берегу свои щупальца, словно желая проверить, доверяет ли она ему. Она доверяла.
    Доверяла тогда. Доверяла и сейчас в читальном зале института Рашилайи, пытаясь найти среди разрубленных останков тело мастера По, чтобы подарить ему еще один шанс, еще одну жизнь. Недолгую жизнь, но жизнь, которой будет достаточно, чтобы выполнить свое предназначение. Плиора перешагнула через пучок спутанных внутренностей, достала шприц и, встав на колени, воткнула иглу в его мертвое сердце. Инъекция, над которой только начинали работать в этом институте, но уже довели до совершенства много тысячелетий назад номмо, заставила мастера По открыть глаза. Вернее не мастера По, а ту его часть, которой принадлежала голова. Он не дышал. Его плоть была мертва, но она все еще подчинялась ему.
    — Умирать рано, гартрид, — сказала Плиора, надеясь, что инъекция вернула в это мертвое тело не только жизнь, но и разум. – Ты слышишь меня? – она подалась вперед. Глаза мастера неестественно вращались в глазницах, пытаясь отыскать ее в темноте. — Твоя последняя молитва все еще не спета, мастер По.
    — Мое тело! – его руки стали ощупывать свой торс. Чуть ниже груди он заканчивался. Пальцы проникли в еще неостывшую плоть, прикоснулись к внутренностям, но боли не было.
    — Твои ноги прямо за твоей спиной, мастер, – Плиора громко и беззаботно рассмеялась. — Возьми их. Они тебе пригодятся, — она перешагнула через лужу растекшейся крови, направилась к выходу. – Следуй за мной, старик. И смотри, не растеряй внутренности по дороге.
    Плиора шла по коридору, сильно раскачивая бедрами. Мастер полз следом за ней. Он подтягивал свое тело одной рукой, а другой тащил вторую часть своего туловища. Все так же коптили лампады. Все так же пахло кровью. Вот только…
    — Кто-то решил устроить нам сюрприз? – Плиора остановилась возле открытой двери в самом темном углу коридора. Той самой двери, через которую ушли Найдо и Ромул. – Не думала, что смерть умеет выбирать, – сказала Плиора, изучая вставленный в замочную скважину ключ. Мастер По добрался до ее ног, замер, затих. – О, нет, гартрид. Твой путь простирается гораздо дальше, чем эта дверь, — ей захотелось ударить его, заставить двигаться быстрее.
    — В этом нет смысла, — сказал голос в ее голове. – Он все равно ничего не чувствует, — сказал друг. Друг за дверью. Плиора попыталась отыскать его взглядом, но туман подпространства был слишком плотным, слишком густым.
    — Ступай же, мастер, — сказала она ожившему мертвецу у своих ног. – Отыщи Вишвакарнака. Господин ремесел знает, как поставить тебя на ноги, — она презрительно скривилась, уступая ему дорогу. – И, мастер! Твое тело мертво, но разум все еще жив. Не забывай этого, — она закрыла дверь, оборвав кровавый шлейф, тянущийся за мастером, закрыла замок и забрала ключ.
    Оставшийся по ту сторону шакал какое-то время наблюдал за мастером По, направлял его, показывая путь, затем поджал хвост и побежал прочь. К новой двери, которую должен открыть Синглар — тот, кому отведена еще одна роль в этом действе. Не самая главная роль, но не менее важная. И сыграть ее сможет только он. Сыграть чуть позже. Сначала нужно отыскать хозяина золотого кольца Кафланда, который, как казалось Синглару, не имеет никакого отношения к делу Габу и ее брата.

  • Глава пятая
    — Кафланд? — переспросил знакомый законник. — Картограф? Зачем тебе этот прохвост?
    — Он может быть свидетелем в деле, которое я веду.
    — Найди другого, потому что этот неудачник пропал.
    — Нет у меня никого другого, — сказал Флавин.
    Он договорился о встрече и, позвонив Синглару, отправил его в участок района, где жил Кафланд.
    — А как же больница? — спросил Синглар. — Мы все еще защищаем сестру психопата или у нас новое дело?
    — Дело старое, но план новый. Попробуй узнать все, что сможешь о Кафланде. Особенно о его последних клиентах. А я пока отправлюсь в палату к Адаму и попробую заставить его вспомнить о том, кто такой Юругу и как долго он владел его телом.
    — Владел его телом?
    — Долгая история.
    — Догадываюсь, кто тебе ее рассказал…
    — Предложи что-нибудь получше.
    — Мы все еще можем отказаться от этого дела.
    — Я не могу.
    — В том-то и проблема, — Синглар нажал отбой и только после этого тихо выругался.
    Он покинул больницу и, поймав такси, отправился в самую грязную и запущенную часть города. Участок, где работал знакомый Флавину законник, находился на центральной улице района, занимая бывшую часовню, и славился тем, что в его рядах работали почти все расы, заселявшие Андеру. Таксист остановился возле участка, стараясь держаться спокойно и непринужденно, но когда Синглар попросил подождать, наотрез отказался, сдобрив свои доводы парой нецензурных нарицательных, привязавшихся к кварталу.
    — Только местным такси не вздумай воспользоваться, — предупредил Синглара знакомый Флавину законник. Он был высоким и крепким, как и все из расы ворпов. Две пары мускулистых рук постоянно отвлекали внимание, снова и снова играя отменной мускулатурой. — У Флавина что, новое хобби? Устал защищать злодеев и начал помогать неудачникам? — спросил Синглара законник, взмахнув четырьмя руками.
    — Так Кафланд неудачник?
    — Конечно, кто еще будет зарабатывать на жизнь, рисуя эти дешевые карты подпространства?
    — Я думал, на этом можно неплохо заработать.
    — Только если это будет работать.
    — Так карты Кафланда не работали?
    — А ты видел хоть одну карту, которая работает? — законник рассмеялся. — Может быть, раньше ученые и открывали двери в подпространство, но это давно осталось в прошлом. Слишком опасно, слишком дорого. Да и чем здесь плохо? Разве на Андере ты не найдешь все, что тебе нужно?
    — Мне нужен Кафланд.
    — Вот и другие тоже ищут Кафланда и таких, как Кафланд. Ищут, платят кучи кредитов за карты, а затем, когда понимают, что их обманули, возвращаются и требуют назад свои деньги.
    — Так ты думаешь, его похитили те, кому он был должен?
    — Похитили? — законник громыхнул хохотом. — Сомневаюсь, что таких, как Кафланд похищают.
    — Значит, убили? А тело?
    — Тело найдется. Только не сейчас. Поверь мне, я здесь не один год работаю.
    — Это плохо, — Синглар задумался. Нравилась ли ему Габу? Нет. Но верил ли он во Флавина? Да. Значит, если Флавин сказал найти Кафланда, то в этом есть смысл, и ему — Синглару, нужно узнать все что можно. — А квартира, где жил Кафланд? — спросил он законника. — Может быть, мне стоит осмотреть ее?
    — Думаю, мы забрали все, что там было, — на лице законника появилась улыбка. — Сейчас все в отделе.
    — И я могу посмотреть на эти вещи?
    — Ты — нет, но вот если придет та молоденькая девушка, что работает с вами…
    — Джо?
    — Да, Джо, — руки законника снова напряглись, играя мускулатурой. — Никогда не мог запомнить ее имя. Оно совсем не подходит ей.
    — У Джо сейчас другая работа.
    — У меня тоже, но я ведь стою и разговариваю с тобой.
    — Ты разговариваешь со мной, потому что кое-что должен Флавину!
    — Верно, но ведь тебе я ничего не должен, — варп широко улыбнулся, демонстрируя крепкие белые зубы.
    — Да ладно тебе! — скривился Синглар. — Ты же сам сказал, что Кафланд был неудачником. Что он мог оставить такого важного?
    — Карта.
    — Ты сам сказал, что Кафланд — мошенник.
    — Тогда кольцо.
    — Что за кольцо? — Синглар увидел, как устало зевает законник и выругался. — Дай догадаюсь, пусть приходит Джо, верно?
    Законник зевнул еще шире и согласно закивал.
    — Не дождешься! — сказал Синглар. — Я и так узнал все, что мне нужно.
    — В отделе улик не только кольцо и карта Кафланда.
    — И что? Мне не нужны его вещи, мне нужен он сам! — Синглар вышел на улицу и, стараясь держаться поближе к участку и законникам, позвонил Флавину. — Они думают, что Кафланд мертв, — сказал он.
    — Это плохо, — сказал Флавин, все еще ожидая в больнице разрешения снова встретиться с Адамом. — У него что-нибудь нашли? Какие-нибудь улики, способные помочь понять что случилось?
    — Сомневаюсь. В участке есть кольцо Кафланда и одна из карт, нарисованных, но навряд ли это поможет. Можно, конечно, сходить и осмотреть квартиру, где он жил, но…
    — Ты сказал карта и кольцо? — перебил Флавин.
    — Да и еще какая-то ерунда… — соврал Синглар.
    — Достань это для меня.
    — Что?
    — Договорись с законниками, скажи, что это нужно для суда, что это важно. Не мне тебя учить.
    — Да, — недовольно протянул Синглар, уже начиная придумывать слова, которые скажет Джо.
    «А если ворп пригласит ее на ужин?» — подумал он, вспоминая две пары рук законника. «Нет, ничего не выйдет. Она не согласится. Никогда не согласится…»
    — Да все нормально, — сказала Джо, выслушав сбивчивые просьбы Синглара.
    Габу стояла рядом с ней и все еще заверяла, что Флавин не злится на нее, за глубокий ночной сон и за то, что Габу удалось уйти ночью незамеченной. «Еще как злится! — думала Джо, бросая в сторону Габу косые взгляды. — Это тебе он сказал, что не злится, а меня живьем съест за это! Но вот если я помогу Синглару, если достану улики».
    — Ты останешься в отеле? — спросила Джо Габу, прикрывая трубку рукой, чтобы не слышал Синглар. Габу кивнула. — Только в отеле, а не черт знает где, — уточнила Джо. Габу снова кивнула. — Я скоро приеду, — пообещала Джо Синглару, наградила Габу очередным гневным взглядом, но так и не нашла, что сказать еще.
    — Обещаю, больше никаких незапланированных прогулок, — сказала Габу, устав от этих детских обид. — Даже не выйду из номера. Буду сидеть здесь и ждать тебя.
    — Не надо обещать. Просто сделай и все! — отчеканила Джо, перед тем как уйти.
    Она вышла, громко хлопнув дверью. Габу улыбнулась, выждала пару минут и позвонила Флавину.
    — Что-то случилось? — тревожно спросил он.
    — Нет. Просто хотела узнать, как у тебя дела.
    — Не важно. Судья назначала слушанье на конец недели.
    — А Кафланд?
    — Им занимается Синглар.
    — Почему не ты?
    — Потому что я пытаюсь заставить Адама вспомнить хотя бы один день из жизни Юругу.
    — Судя по голосу, успехов немного?
    — Я настырный.
    — Попробуй рассказать ему обо мне, о той ночи на пляже, которую мы провели с ним. Он — малани, сомневаюсь, что ему удалось забыть совершенно все.
    — Всегда забываю, что вы не люди.
    — Тебя это смущает?
    — Нет, просто не особенно понимаю суть отношений между малани.
    — Приезжай, я тебе объясню.
    — Объясни Джо и отправь ее ко мне.
    — Джо позвонил Синглар, и она ушла. К тому же, навряд ли мне удастся объяснить это ей.
    — Вот как? — Флавин замолчал, и Габу показалось, что он повесил трубку.
    — Эй, ты еще там? — растерянно спросила она, выждав минуту.
    — Здесь.
    — Почему молчишь?
    — Слушаю, о чем говорят законники.
    — А то, что я тебе говорила, слышал?
    — Да.
    — И что скажешь.
    — Скажу, что Джо не ребенок, и ты можешь разговаривать с ней, как с равной.
    — Я говорю не о Джо, — Габу обиженно надула губы. — Я хочу, чтобы ты… — она услышала гудки, прикрыла глаза и тихо выругалась.
    Флавин спрятал телефон в карман и поспешил к старому прокурору, вышедшему из палаты Адама.
    — Все не так просто, как кажется, ведь так? — спросил Флавин.
    — Не так просто? — старик прищурился, пытаясь вспомнить, где видел приближающегося к нему человека.
    — Вы проиграли мне пару дел, — помог ему Флавин.
    — Ах, вот оно что, — интерес прокурора угас.
    — Ничего личного, — сказал Флавин.
    — Конечно, — прокурор кивнул седой головой, заковылял прочь.
    — Если честно, то я хотел поговорить. — Флавин пошел следом за ним. — Все это дело, что-то в нем есть странного, верно? Адам, художник-убийца, его сестра… Кого-то не хватает… Вам так не кажется? — он выдержал паузу, но прокурор так и не ответил, лишь замедлил шаг, хотя, возможно, это была просто старческая усталость. — Думаю, нужно искать четвертого, — решил высказаться напрямую Флавин. — Нужно искать того, кто сможет все объяснить.
    — Объяснить кому? Вам? — спросил снисходительно прокурор. — Лично мне, молодой человек, и так все ясно. Чокнутая семейка приезжает в наш город. Чокнутая семейка отправляется в тюрьму.
    — А как же Адам?
    — Адам отправляется домой, к своей ужасно некрасивой жене.
    — И все?
    — Думаю, этого будет достаточно.
    — А то, что Адам не помнит последних месяцев?
    — Сейчас есть много препаратов, используя которые можно добиться подобного эффекта.
    — А если это были не препараты? Что если это было нечто, подчинившее себе его тело, его разум. Ведь он двигался, перемещался по городу. Его видели во многих местах. И то, что он пришел к сестре художника. Разве это не доказывает, что дело не в препаратах? Ведь Пилс был в тюрьме, а Габу весь день со мной. Если следовать вашей теории, то получается, его кто-то привел в кафе, оставил там, заставив напасть на Габу. Но, выходит, нам снова нужен кто-то еще. Кто-то четвертый.
    — Кто-то четвертый? — прокурор нахмурился, остановился возле лифта, смерив Флавина внимательным взглядом. — Хорошая попытка, молодой человек. Но если вы собираетесь построить свою защиту на этом, то дам вам дружеский совет — откажитесь. Иначе я разобью вас. — Он шагнул в открывшиеся двери лифта, пожелал Флавину счастливого дня…
    — И никаких компромиссов, — сказал Флавину законник, дежуривший возле палаты Адама.
    — Если прокурор действительно считает Адама случайной жертвой, тогда почему не снимает охрану? — спросил Флавин.
    — Может быть, он охраняет его, — пожал плечами законник.
    — Охраняет от кого? Он же не верит, что был четвертый.
    — Но все еще есть такие пиявки, как ты, — законник улыбнулся не доброй улыбкой, показывая мелкие желтые зубы.
    — Верно, — согласно кивнул Флавин, задумался на мгновение, затем указал на настенные часы, — и как только врачи закончат осмотр, я снова встречусь с Адамом.
    Охранник поморщился, но ничего не сказал. Группа врачей в бледно-белых халатах прошла по коридору. Флавин проводил их взглядом, снова посмотрел на часы, вернулся в комнату ожидания, купил отвратительный по вкусу кофе из автомата и булочку, на деле оказавшуюся ничуть не похожей на ту, что была на картинке. До визита к Адаму оставалось чуть больше часа, и Флавин решил, что успеет сходить в кафе и нормально пообедать, может быть, купить обед для Адама. Особенно купить обед для Адама. Хороший обед. «Вот только бы удалось угадать, что ему нравится». Флавин открыл папку с личным делом Адама и отыскал телефон его жены.
    — Вы, тот самый адвокат по имени Флавин? — оживленно спросила она.
    Флавин заставил себя притвориться, что так же заинтересован в кокетстве, как и женщина на другом конце провода, и выудил из нее вкусы и предпочтения Адама. Выудил ценой обещания как-нибудь пообедать вместе. «Вот только не оказалось бы, что она врала мне так же, как ей врал я», — думал Флавин уже в кафе, дожидаясь, когда ему соберут заказ. Она не врала.
    — Прямо то, что доктор прописал, — расплылся в довольной улыбке Адам, увидев поднос с едой в руках Флавина. — Как вы догадались?
    — Ваша жена сказала.
    — Ах, вот оно что… — он помрачнел, нахмурился. — Только она не моя жена. Мы живем вместе, но…
    — Вы ешьте, а то остынет, — Флавин поставил поднос на стол, отодвинул от кровати стул, чтобы находиться ближе к открытому окну, сел.
    Адам колебался несколько секунд, затем взялся за вилку и нож.
    — В стакане без этикетки вино, — сказал Флавин.
    — Даже так, — Адам что-то хмыкнул себе под нос, взял стакан, сделал пару глотков. — О вине узнали там же, где и о еде?
    — А разве не угадал?
    — Угадали, — Адам вздохнул, вернулся к обеду.
    — Не очень-то вы рады слышать о своей жене, — подметил Флавин.
    — Она мне не жена.
    — Это все из-за того, что она не малани?
    — Что?
    — Говорят, между малани существует особая связь, особые чувства.
    — Я не знаю, — Адам покраснел, замялся.
    — Особенно во время близости…
    — У меня не было отношений ни с кем из малани.
    — А как же Габу?
    — Кто?
    — Девушка, с которой вы провели ночь на пляже. Это было в этом месяце.
    — Этого не было.
    — Вы уверены? — Флавин достал из папки фотографию Габу, протянул Адаму. — Вот, посмотрите.
    — Красивая.
    — Согласен.
    — Но я не знаю ее.
    — Может быть, просто не помните? Это сестра безумного художника Пилса, из-за которого вы оказались здесь.
    — Вот как? — Адам вздрогнул, снова посмотрел на фотографию. — На фотографии прокурора она совсем другая.
    — Так, значит, вы узнали ее?
    — Узнал, потому что мне показывали ее фотографию.
    — А может быть, потому что она была первым малани, с которым у вас была интимная связь?
    — Так она тоже малани?
    — Прокурор не говорил вам об этом?
    — Нет.
    — Очень жаль, потому что, насколько я понимаю, для вас — малани, подобные связи очень важны.
    — Важны, — согласно кивнул Адам, снова взял стакан с вином, потеряв аппетит.
    — Хотите вспомнить ее?
    — Хочу.
    — Может быть, это поможет вам вспомнить? — Флавин достал рисунки Габу, сделанные в мастерской, где она должна была работать натурщицей.
    — Что это? — Адам недоверчиво взял альбомный лист, нахмурился, увидев обнаженную девушку, бросил короткий взгляд на Флавина.
    — Не смущайтесь. Пресса выложила эти рисунки в газетах, так что вы не первый, кто видит это.
    — Это… это… — Адам нахмурился, вспоминая имя и заставляя себя посмотреть на лицо Габу на рисунке. — Это она, да? Та малани, с которой мы…
    — Занимались сексом на пляже? — Флавин увидел, как вздрогнул Адам. — Да. Это она. — Он передал Адаму еще один рисунок. Более откровенный. — Это тоже она. И это, — он передавал рисунки, заранее разложенные так, чтобы самые грязные находились в конце. — Все еще ничего не вспомнили?
    — Я не знаю, — Адам бросил на Флавина растерянный взгляд. Лицо его было бледным, глаза напуганными. — Все эти рисунки действительно были в газетах? — он увидел, как Флавин кивнул. — Но ведь это низко!
    — Вы думаете, прессе есть до этого дело?
    — Это не правильно, — покачал головой Адам, нахмурился еще сильнее, отыскал переданную Флавином фотографию Габу, на которой она выглядела настоящим ангелом, если сравнивать с рисунками. — Может быть, это подделка? Все эти рисунки? Потому что… это тело… детали…
    — Не знаю. Вы сами скажите. Вы же видели все это в реальности. В ночь на пляже.
    — Я не…
    — Это тело принадлежит Габу или же кому-то другому? Это тело принадлежит малани, с которой вы провели ночь? Вспомните. Потому что она вас помнит. Каждую деталь. Каждую подробность.
    — Я не могу, — на лбу Адама выступила испарина. — Все, как в тумане. Все словно…
    — Сон?
    — Да. Словно сон.
    — Но что-то есть?
    — Я не знаю.
    — Это важно, Адам. Для вас, для Габу.
    — Я не знаю! — он затряс головой. — Не знаю! Не знаю.
    Поднос с едой упал на пол. Флавин увидел, что у Адама из носа пошла кровь. На шум упавшего подноса, в палату вбежал законник.
    — Какого черта вы делаете? — заорал он на Флавина, увидев кровь на лице Адама, затем увидел разбросанные по кровати рисунки Габу. — Это что еще за…
    — Они были во всех газетах! — монотонно сказал Адам.
    Законник встретился с ним взглядом.
    — С вами все в порядке?
    — Вы должны помочь мне вспомнить.
    — Вам лучше вернуться в кровать.
    — Помогите мне вспомнить. Я хочу вспомнить. Я должен вспомнить.
    — Если вы не вспомните, то она отправится в тюрьму! — сказал Флавин.
    — Уйдите отсюда! — заорал на него законник, вызывая врача. — Уйдите и заберите эти чертовы рисунки!
    — Вы должны вспомнить! — сказал Флавин Адаму, вкладывая ему в руку фотографию Габу.
    — Да убирайтесь же! — законник вытолкал его из палаты.
    Дверь закрылась, но Флавин еще слышал встревоженные голоса врачей и монотонный голос Адама, уверявшего их, что все в порядке. Флавин помялся несколько минут в коридоре, затем решил, что сейчас будет лучше покинуть больницу. На улице он поймал такси и уже из машины позвонил Синглару, спросил, как у него идут дела с вещами Кафланда.
    — Работаю над этим прямо сейчас, — заверил Синглар.
    — Джо с тобой?
    — Как ты узнал?
    — С тобой или нет?
    — Со мной.
    — Скажи ей, что сегодня может ночевать у себя дома. Завтра предстоит сложный день.
    — Думаешь, у нас есть шанс на предварительном слушанье?
    — Думаю, для начала мне нужно посмотреть на оставшиеся от Кафланда вещи.
    — Так этот жулик наш скрытый козырь?
    — Пока не знаю. У нас еще есть Адам. Кажется, он что-то начал вспоминать, только ему нужно больше времени.
    — Но времени нет?
    — Да. Верно. Времени нет, — Флавин выключил телефон, не обращая внимания, что Синглар продолжает что-то говорить.
    Такси свернуло к обочине, остановилось возле книжного магазина. Продавец по имени Гарм из расы рохов встретил Флавина широкой улыбкой. Длинный хвост раскачивался за его спиной, невольно привлекая внимание.
    — Давно тебя не было здесь! Нашел другой магазин или перестал читать книги?
    — Времени совсем нет, — Флавин бегло осмотрел полки.
    — Ищешь что-то конкретное?
    — Да. Что-нибудь о перворожденных. Только не художественное.
    — Понятно, что не художественное. — Гарм засуетился, принес стремянку, взобрался по ней под потолок, долго кряхтел, бормоча проклятия, затем достал стопку пыльных книг, выложил их на стол перед Флавином.
    — Это все о перворожденных?
    — Только лучшее.
    — Тогда я возьму все.
    — Это не дешево, — Гарм нахмурился, словно ему самому было жаль расставаться с этими книгами. — Очень не дешево, — повторил он, окидывая Флавина внимательным взглядом.
    — У меня завтра слушанье.
    — Так это нужно тебе для работы?
    — И только на эту ночь.
    — А что потом? — Гарм увидел, как Флавин пожал плечами, и на лице продавца появилось болезненное выражение. — Нет, — замотал он головой. — Эти книги нельзя просто так взять и выбросить. Они не заслужили этого. Нет.
    — У тебя же нет копий.
    — Копий?! Господи, я же торговец, а не жулик! Кому нужны копии книг?!
    — Мне нужны не книги, а информация.
    — Это плохо, — Гарм нахмурился. — Очень, очень плохо. Не будь ты моим другом, я бы выставил тебя вон, — он пытливо заглянул Флавину в глаза. — А что если мы отойдем от правил и оформим небольшую аренду? Ты возьмешь эти книги на время, оставишь залог, а потом вернешь их мне в целости и сохранности.
    — Я не против.
    — Да. Десять процентов от стоимости тебя устроят?
    — И ты еще говоришь, что не жулик? — Флавин увидел, как начинает хмуриться Гарм и спешно заявил, что это была шутка.
    — Я жду тебя завтра, — крикнул Гарм.
    Флавин махнул ему на прощание рукой, забрался в ожидавшее такси, назвал адрес отеля, где остановилась Габу.
    — Я думала, ты не придешь, — сказала она, впуская его в номер.
    — Мне одному все это не прочитать, — он выложил на стол купленные книги.
    — Это что? — растерялась Габу.
    — Информация о перворожденных, — Флавин бегло пересказал о своем визите к Адаму.
    — И что ты хочешь найти в книгах?
    — Все, что сможет нам помочь, — он вдруг замер, нахмурился, — или же ты не веришь в то, что рассказала мне о Юругу?
    — Верю, просто… — Габу покосилась на папку Флавина. — А эти рисунки из художественной мастерской… Ты их что всегда с собой носишь?
    — Тебя это смущает?
    — Нет, просто думаю о том, что на них ведь не я. Не совсем я. Это тело… оно ведь не мое. Поэтому, когда ты показывал их Адаму, он мог и не вспомнить…
    — У тебя есть другие рисунки?
    — Нет, просто… — Габу заглянула Флавину в глаза. — Просто, мне кажется, что тебе нужно было сначала поговорить со мной, а потом идти к Адаму. Так бы ты добился большего.
    — Ты думаешь, время работает на нас? — Флавин взял верхнюю книгу из стопки, протянул ее Габу.
    — Я думаю о том, что было бы лучше для нас.
    — Лучше бери книгу и ищи все, за что зацепится глаз, — отрезал Флавин, устраиваясь возле окна.
    Габу заворчала что-то себе под нос, забралась на кровать и долго совершенно бездумно листала предложенную ей книгу, изредка бросая недовольные взгляды в сторону Флавина. Он не замечал их. Притворялся, что не замечает. Хотя иногда древние книги действительно захватывали. Содержание, хруст старых страниц, запах бумаги, канувшие в небытие шрифты.
    — Ты знала, что планета, на которой жили перворожденные, давно превратилась в газового гиганта? — спросил Флавин, поднимаясь, чтобы взять другую книгу.
    — Да. Уже прочитала, — недовольно буркнула Габу.
    — Многие считают, что они все еще живут на своей планете. Только на другом уровне бытия. Утратив материальность.
    — Да. Читала.
    — Прямо как Юругу, о котором ты говорила.
    — Да.
    — Поужинать не хочешь?
    — Да… То есть, нет.
    — Уже вечер.
    — Ты сказал, что нужно за сегодня прочитать все эти книги. Если мы будем прерываться на ужин, то не успеем.
    — Мы все равно не успеем. К тому же я имел в виду, что нужно не прочитать эти книги, а найти в них то, что сможет нам пригодиться. У нас здесь не литературный клуб.
    — Вот и я о том.
    — Хорошо. — Флавин снова сел у окна, поднялся, включил свет, потратил на чтение еще час, почувствовал, как урчит живот и снова предложил прерваться на ужин.
    — А как же твое распоряжение никуда не выходить из номера? — скривилась Габу.
    — Без меня не выходить. К тому же у нас завтра предварительное слушанье. Если тебя и заберут, то сделают это в зале суда.
    — Так ты думаешь, меня могут арестовать?
    — Я думаю, что ужин в ресторане отеля не будет иметь последствий.
    — В ресторане?
    — Или ты хочешь снова идти в кафе?
    — Да нет. Пошли лучше в ресторан. — Габу отложила книгу, поднялась с кровати. — Дай мне минут двадцать.
    — Для чего?
    — Твои девушки не приводят себя в порядок перед тем, как выйти из дома?
    — Мои девушки обычно уходят утром, и я их больше не вижу.
    — Понятно, — Габу криво усмехнулась, закрылась в ванной.
    Флавин вернулся к чтению.
    — Ты знала, что многие ученые считают, что рано или поздно люди вознесутся так же, как когда-то вознеслись первородные? — крикнул он через дверь. Габу не ответила. — Тут и о малани пишут, — тихо добавил Флавин. — Даже больше о малани, чем о нас. Вы ведь старше, мудрее… — он нахмурился, перевернул еще десяток страниц, больше разглядывая рисунки, чем пытаясь вникнуть в смысл написанного. — Здесь пишут, что после вознесения, первородные еще долго общались с нашим миром через специальные секты жрецов, в состав которых входили только малани, — сказал Флавин закрытой двери. — Ваши тела подходят для них лучше всего. А твой друг Адам ведь тоже малани… — он снова замолчал, посмотрел на часы, прочитал пару страниц, снова посмотрел на часы. — Ты идешь ужинать или на свидание? — решил он поторопить Габу.
    — Что ты говорил? — спросила она, выйдя из ванной спустя минуту.
    — Я говорил, что первородные общались раньше с нашим миром через жрецов-малани, — Флавин кивнул в сторону недочитанной книги. — Так, по крайней мере, там пишут.
    Они вышли из номера, вызвали лифт.
    — Если бы только у нас были космические корабли, способные добраться до планеты первородных и проверить врут легенды или нет.
    — Для этого изобрели подпространство.
    — Которое не работает.
    — А как же Кафланд и такие, как он?
    — Большинство из моих знакомых считают их шарлатанами.
    — А ты?
    — Если я не буду верить, то завтра на слушанье будет проще сразу отправить тебя в тюрьму.
    — Надеюсь, Синглар найдет карту Кафланда.
    — Надеюсь, мне удастся освободить тебя без карты.
    — Интересно как? Скажешь, что Адам что-то вспомнил? Попросишь еще времени? А что потом?
    Они поднялись на лифте в ресторан. С последнего этажа был виден вечерний город, доверчиво раскинувшийся в алеющих лучах заходящего солнца.
    — Как я выгляжу? — спросила Габу, дождалась, когда Флавин кивнет и взяла его под руку. — Не знала, что здесь так красиво.
    — Это не лучшее место на Андере.
    — Я не была и здесь, а ты?
    — Я здесь родился. Ты забыла?
    — Иногда забываю. Ты ведь забываешь, что я малани.
    — Со вчерашнего дня думаю только об этом.
    — Вот как?
    Они сели за свободный столик.
    — Если бы только можно было как-нибудь устроить вашу с Адамом встречу…
    — Ах, ты об этом…
    — А ты думала о чем?
    — Я полагала, ты думаешь обо мне, потому что я тебе симпатична, — Габу небрежно изучала меню. — Скажи, я могу заказать все, что захочу?
    — Да.
    — Хорошо. — Она сделала заказ, устремила на Флавина пытливый взгляд. — Теперь скажи, почему ты помогаешь мне, тратишь на меня деньги, время. Что во мне такого особенного?
    — Не в тебе, а в твоем деле.
    — Я не верю. Вчера ты хотел бросить меня, отказаться, а сегодня ведешь себя так, словно ничего и не было.
    — Вчера я думал, что ты мне врешь.
    — А сегодня нет?
    — Нет.
    — Тогда почему ты не хочешь просто достать для меня карту Кафланда и помочь убраться отсюда?
    — Потому что у нас есть шанс здесь.
    — У нас?
    — Я имел в виду…
    — Да нет. Все нормально… Самая юная раса тянется к самой древней… — Габу замолчала, на щеках появился румянец. — Я все порчу, да?
    — Не знаю, а ты?
    — Я тоже не знаю. У нас, малани, принято быстро принимать решения. Мы не ходим вокруг да около, как люди.
    — Некоторые люди тоже быстро принимают решения.
    — Надеюсь, ты один из них, — Габу бросила на Флавина короткий взгляд и нервно улыбнулась.
    — Я ведь адвокат.
    — Если бы я только понимала, что это значит, — она снова нервно улыбнулась, увидела официанта с подносом, шумно выдохнула. — Кажется, вы спасли меня.
    — Что, простите? — растерялся официант.
    Габу поджала губы и качнула головой.
    — Глупо я выглядела, да? — спросила она Флавина, когда официант ушел.
    — Это Андера. Здесь всем плевать, как ты выглядишь, если ты, конечно, не знаменитость.
    — А разве я не знаменитость теперь? — пунцовый румянец залил щеки Габу.
    — Вспомнила рисунки?
    — И представила, о чем думал официант, когда нес нам заказ.
    — И о чем он, по-твоему, думал?
    — Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я.
    — А о чем ты?
    — Хватит! — Габу подвинула к себе тарелку с заказом. — Интересно, что это?
    — Ты заказывала.
    — Я выбирала самое дорогое, — она увидела, что Флавин смеется, попыталась обидеться, но вместо этого тоже рассмеялась.
    — А у тебя хорошо получается сближаться с людьми, — подметил Флавин.
    — Ты это о чем?
    — Не говори, что не понимаешь, — он стал вдруг серьезным.
    Перестала смеяться и Габу.
    — Не понимаю, что в этом плохого.
    — Ничего, только я не пойму, зачем тебе делать это.
    — Благодарность.
    — Брось. Ты ведь знаешь, что я не брошу тебя.
    — Но от того, как ты будешь относиться ко мне, будет зависеть очень многое.
    — Но я тебе не нравлюсь.
    — Не нравишься.
    — Я так и понял.
    — Нет, не понял, — Габу выдержала его не то гневный, не то издевательский взгляд. — Закажем ужин в номер или закончим этот?
    — А ты как хочешь?
    — Твои деньги.
    — Тогда в номер, — Флавин поднялся из-за стола, все еще не зная играет с ним Габу или нет. Она тоже не знала. — Лифт?
    — Да, лифт. — Габу первой пересекла холл, вызвала лифт.
    Он опускался как-то неестественно медленно. Кроме Габу и Флавина спускалась еще пожилая женщина, и они стояли так, чтобы старуха всегда находилась между ними.
    — Я уже не играю, — предупредила Габу Флавина, когда они вышли из лифта.
    — Я тоже.
    — Ладно.
    — Ладно. — Они вошли в номер, замерли. — Свет включить?
    — Зачем?
    — Не любишь, когда на тебя смотрят?
    — Нет.
    — А как же пляж?
    — Тогда все было иначе.
    — Вот как?
    — Так и собираешься трепаться или займемся делом? — недовольно спросила Габу, почувствовала руку Флавина на своем плече и невольно вздрогнула.
    Он подался вперед, пытаясь наугад найти ее губы.
    — И все-таки, я лучше включу свет, — сказал Флавин сквозь поцелуй.
    — Не надо! — отрезала Габу, толкая его к кровати.
    — Малани видят в темноте?
    — Ты перестанешь трепаться или нет?


  • Глава четвертая
    — Ей все равно придется рано или поздно встретиться со мной, — сказал Флавину пожилой следователь, который вел дело Пилса.
    — Пусть лучше будет поздно, — улыбнулся Флавин.
    Следователь устало пожал плечами, словно желая подчеркнуть, что для него это лишь работа. Флавин проводил его взглядом до палаты Юругу, вызвал своего второго помощника по имени Синглар и велел оставаться в больнице до тех пор, пока Юругу не придет в себя и не станет давать показания. Сам Флавин отправился назад в кафе и попытался выяснить, как и почему Юругу пришел туда утром, и что могло произойти между ним и Габу. Зайдя в тупик, он связался со знакомым законником и выяснил адрес, где прежде жил Юругу.
    Дом находился на окраине города и был большим и неприлично белым. За высокой оградой бегали бойцовые собаки. Ими торговал брат женщины, с которой жил Юругу. Она была высокой и некрасивой, особенно в легком фиалковом платье, подчеркивавшем изъяны ее фигуры и внешности.
    — Если честно, то за сегодня вы уже пятый, кто спрашивает меня об Адаме, — сказала она Флавину, не скрывая, усталости и недовольства.
    — Об Адаме? — растерялся Флавин.
    Женщина вымучила улыбку.
    — Вы тоже собираетесь убеждать меня, что его зовут Юругу?
    — Может мы говорим о разных людях?
    — Законники уже возили меня в больницу. Это Адам.
    — Но он ведь малани?
    — Малани. Только не понимаю, что в этом такого особенного. Говорят они отменные любовники, но если честно… — женщина вымучила еще одну улыбку.
    — Вообще-то это работает только между малани, — так же вымученно улыбнулся Флавин, — а вы, судя по всему, человек.
    — Как и вы, — впервые за весь разговор женщина проявила интерес, окинув Флавина оценивающим взглядом. — Не хотите посмотреть дом? Я могу отвести вас в комнату, где жил Адам.
    — Как-нибудь в другой раз. Сейчас очень много работы.
    — Очень жаль.
    — Да. Мне тоже, — Флавин заставил себя улыбнуться, попрощался, поймал такси, позвонил Синглару, спросил, не пришел ли в себя Юругу-Адам, позвонил Джо, спросил, как Габу.
    — Спит, — шепотом сказала Джо. — Выпила пару очень дорогих коктейлей и заснула.
    — Никуда не уходи.
    — А ты приедешь?
    — Не сегодня.
    — Жаль, потому что… — Джо хотела сказать еще так много, но Флавин повесил трубку. — Всегда он так! — тяжело вздохнула Джо.
    Габу зашевелилась, повернулась на бок. Глаза ее были закрыты, но она не спала. Знала, что не спит, но знала, что и не бодрствует. Все было на грани. Реальность и вымысел смешивались, сбивали с мысли. Поздний вечер, номер в отеле, кровать, голос Джо. Раннее утро, кафе, дамская комната, Юругу. В последнем все еще было что-то волнительное, что-то важное. Особенно момент, когда нечто, покинув тело мужчины-малани, прикоснулось к ее сознанию. Нечто чужое, непонятное. Габу вздрогнула, почувствовав, что часть этого неизведанного все еще находится в ней. Оно не смогло остаться внутри ее сознания, но оно оставило там свои воспоминания, осколки, которые можно попытаться собрать. Может быть, он хочет, чтобы она собрала эти воспоминания, прочитала их. Он — тот, с кем она однажды провела ночь. Он — тот, близость которого так сильно волновала ее, обжигала, сводила с ума. И дело вовсе не в том, что он — малани, не только в этом. Габу снова вздрогнула, отыскав в оставшихся в ее голове чужих воспоминаниях, сведения о брате. Пилс стоял возле кровати, на которой лежала убитая им девушка, и смешивал на палитре алую кровь с черной желчью. Странно, но вместе с воспоминаниями пришли и чувства Юругу. Вернее отсутствие чувств. Габу понимала, что должна что-то чувствовать, но сердце и разум оставались холодны, словно она видела все это тысячи раз и успела привыкнуть. Однако, где-то в глубине, какой-то отголосок чувств все-таки был, но чувств, совершенно не связанных с тем, что сейчас видел Юругу. Это было предвкушение, ожидание, волнение — то, чего люди ждут всю жизнь. И не только люди — все…
    — Не понимаю, почему мы не можем рассказать сестре о том, кто ты на самом деле, — сказал Пилс, поворачиваясь к Габу.
    Габу вздрогнула, услышала мужской голос, согласно воспоминаниям, исходивший из ее рта, и невольно вскрикнула. Беззвучно вскрикнула, потому что воспоминания подчинили ее.
    — Если Габу узнает, что ты перворожденный и какие у тебя планы, то, уверен, все станет намного проще. Она поймет. Я же понял.
    — Ты художник.
    — А она моя сестра. — Пилс отошел от стены, любуясь своим рисунком.
    — По-моему, чего-то не хватает, — сказал Юругу. — Может быть, добавить немного экспрессии?
    — Экспрессии? — Габу увидела, как у брата сверкнули глаза. — Экспрессия мне нравится!
    — Вот видишь, а говоришь, что сестра, такая же, как и ты.
    — Ну, может, не совсем как я, но… — Пилс срезал у мертвой девушке несколько кусков кожи и начал накладывать их на свой рисунок, придавая объем. — Не думаю, что она согласится вынашивать ребенка в тюрьме.
    — Вынашивать ребенка?! — опешила Габу.
    — У нее не будет выбора, — сказал Юругу. Сказала Габу его голосом. Сказала о себе самой. — Только в тюрьме она может быть в безопасности.
    — Ты уверен? — спросил Пилс.
    — Я планировал это не одну тысячу лет.
    — Для меня, это, пожалуй, слишком сложно.
    — Тогда зачем задаешь мне все эти вопросы?
    — Не знаю. Просто люблю разговаривать во время работы.
    — О твоей работе уже пишут все газеты.
    — Я знаю! — Пилс снова отошел от стены, чтобы полюбоваться получившимся рисунком. — Как думаешь, когда можно будет открыть им свое имя?
    — Когда я встречусь с твоей сестрой.
    — Очень сложно ждать, — на лице Пилса вдруг появились сомнения. — Только, если честно, немного страшно оказаться в тюрьме. Ты уверен, что Кафланд не подведет?
    — Кафланд отдал свое сердце, чтобы иметь возможность видеть бреши, ведущие в подпространство. Для него карты дверей — это все, что есть. Тем более, у тебя есть ключ. Спрячь его в своей мастерской и в нужный момент Плиора заберет его и передаст тебе.
    — Не доверяю я твоей помощнице.
    — Ты ведь даже не видел ее.
    — Мне кажется, она может предать.
    — Первородные держат свое слово.
    — Плиора всего лишь человек.
    — А кто давал тебе слово? Я или она?
    — Кто давал слово? — Пилс нахмурился, затем неожиданно просиял. — Ты давал…
    Воспоминание рассыпалось, вернув Габу в ее мир. Она открыла глаза и долго лежала глядя в потолок, пытаясь отдышаться и успокоиться, потому что там, в чужих воспоминаниях она почти ничего не чувствовала, а сейчас страх и отвращение захлестнули ее, сдавили ей горло и желудок. Поэтому вначале она не могла думать ни о чем другом, кроме убитой девушке и рисунке на стене, но потом, когда, наконец-то, удалось успокоиться, в памяти всплыли и другие подробности. Имена, детали. Карта, ключ, подпространство. «Беременность!» — Габу едва не подпрыгнула, прижала руки к животу, словно это могло ей как-то помочь определить свое положение. «Карта, Кафланд, ключ, побег!» — повторила Габу, снова пытаясь успокоиться. Она поднялась с кровати, стараясь не разбудить Джо, прошла в ванную, умылась. «Ничего этого нет. Все это лишь в моей голове. Сон, разыгравшееся воображение», — попыталась убедить себя Габу. «А если нет? Как проверить? Как узнать? И как перестать думать об этом, если все это сон?» Она замерла, застыла, чувствуя, как капельки воды скатываются по лицу. «Ключ. Нужно вернуться в мастерскую брата и найти ключ. Если мне это не удастся, то значит, я все придумала, а если ключ все-таки там…» О последнем Габу совершенно не хотелось думать, было страшно думать. Она выключила воду, вернулась в комнату и начала одеваться, надеясь, что Джо спит достаточно крепко и не проснется, пока она не уйдет. Джо не проснулась.
    Ночь за дверьми отеля пугала и предательски убеждала вернуться в номер, в тепло и уют. «Я должна», — сказала себе Габу. Она долго стояла возле входа в отель, дожидаясь случайного такси. Тени вокруг сгущались, нашептывая истории чужих воспоминаний, оставшихся в ее голове, и что-то еще. Что-то, чего она не замечает. Что-то важное, способное повлиять на принятые ею решения. «Но все это может быть лишь сном», — сказала себе Габу в очередной раз. «Лишь сном, сном…» Она увидела одинокий желтый кэб и несколько секунд не решалась сделать шаг вперед и остановить его. «Ведь если все это сон, то зачем я еду в мастерскую брата? Что хочу доказать? Кому?»
    — Куда-то едешь или просто кого-то ждешь? — спросил таксист, остановив машину в тот самый момент, когда Габу решила вернуться назад в отель.
    — Наверно, еду, — сказала она, однако не двинулась с места.
    — Тогда я жду! — поторопил ее таксист. Габу не ответила. — Эй!
    — Да-да, — закивала она, забралась в кэб.
    — Трудная ночь? — спросил таксист, окинув ее сальным взглядом.
    — Что?
    — Я говорю, выглядишь усталой. Много работала?
    — Я не… — Габу встретилась с ним взглядом и, решив не спорить, назвала адрес мастерской брата.
    — Еще один клиент?
    — Всего лишь брат.
    — О! — таксист растерянно хлопнул глазами, замолчал.
    Габу представила газеты, опубликовавшие те непристойные рисунки, показанные ей Флавином. Представила, как таксист разглядывает их, изучает детали, позы. «Он не видел эти рисунки, — сказала себе Габу. — А если и видел, то мне до этого нет никакого дела, потому что это не я. Это всего лишь подделка». Рисунки стали четкими, словно она держала их в руках, могла вспомнить все, что не рассмотрела прежде. И сейчас они казались еще хуже, чем утром, еще более грязными. Грязнее, чем рисунки брата на стенах. Рисунки мертвых девушек. Хуже, потому что девушки, которых он рисовал, уже были мертвы, им не было до этого дела, а Габу жива. Жива и оклеветана. И не важно, что сложись обстоятельства чуть иначе, она действительно могла бы позировать обнаженной. Главное что этого не случилось. «Но как объяснить другим?» Габу бросила на таксиста гневный взгляд и заставила себя закрыть глаза, отвлечься. В окружившей темноте, представлять лицо Джо оказалось самым забавным. Эта девочка даже веселила. Габу снова приложила руки к своему животу. Мир Джо, ее веселый, беззаботный мир показался далеким и безвозвратно упущенным. «Нет. Этот мир никогда не был моим. Не был и не станет». Габу поймала себя на мысли, что ее мир всегда казался ей слишком громоздким, тяжелым, под весом которого просто невозможно бежать по жизни, как бежит Джо. «Наверное, виной всему, что я родилась в подводном городе, а Джо здесь». Габу еще о чем-то думала, но мысли уже плыли куда-то вдаль, не подчиняясь ей. Она задремала, вернулась к воспоминаниям, оставленным в ее голове Юругу. Вернулась к предчувствию чего-то недоброго, к пониманию, что все может быть еще хуже, чем есть. Для нее хуже.
    — Да очнись ты! — услышала Габу голос таксиста, сбросила с плеча его руку, расплатилась за поездку, вышла из машины.
    Улица была темной. Габу проводила взглядом завернувшее за угол такси. Ночь усилила звуки, сделала их более четкими, обострив чувство тревоги. «Все это только у меня в голове», — сказала себе Габу, вошла в подворотню, в дом, казавшийся даже днем темным и громоздким. «Все это только у меня в голове», — снова сказала себе Габу, вызывая лифт, поднялась на нужный этаж, выглянула в коридор. Дверь в мастерскую брата была опечатана законниками. Несколько секунд Габу, не двигаясь, смотрела на желтые ленты, запрещающие вход. Двери лифта начали закрываться, заставляя ее спешно выйти. «Я ничего не найду здесь. Ничего не найду», — Габу открыла дверь своим ключом, вошла в мастерскую, хотела включить свет, затем представила, что напишут завтра в газетах, если увидят ее здесь, снова замерла. В оставшихся в голове чужих воспоминаниях что-то вздрогнуло, яркий свет заставил зажмуриться. Габу не сразу смогла понять, что снова видит глазами Юругу.
    Был день. В мастерской беспорядок, но не хаос, оставленный законниками после обыска. Пилс стоял возле окна и смотрел куда-то вдаль. Он о чем-то говорил Юругу, но Габу почти не слышала его, почти ничего не разбирала. Да и Юругу не было никакого дела до слов ее брата. Он осторожно продвигался к дальней от окна стене, туда, где Пилс спрятал свой ключ. Ключ от дверей в подпространство.
    — Ты уверен, что когда придет время, Плиора сможет найти его? — спросил неожиданно громко Пилс.
    — Уверен, что когда придет время, его найдут, — пообещал ему уклончиво Юругу. Габу увидела тайник, увидела ключ. Видение рухнуло, осыпалось…
    Габу замерла, чувствуя, как возвращаются ее собственные мысли и чувства. Момент истины был близок — либо она спятила, либо… Габу подошла к тайнику, все еще надеясь, что там ничего нет, открыла его, увидела ключ. «Это еще ничего не значит, — сказала она себе. — Я могла увидеть этот тайник, затем вообразить себе все остальное…» Она сжала в ладони ключ, признаваясь, что совершенно не верит себе, не верит своим доводам. Да, она хочет, чтобы все стало просто, как и раньше, понятно, естественно, но… все уже не так. Все изменилось. Изменилось не в ту ночь, которую она провела с Юругу на пляже и даже не когда решила покинуть подводный город или когда ее брат встретился с Юругу, нет. Все изменилось много лет назад, веков, тысячелетий в чужом, громоздком, непонятном сознании, которое не должно быть здесь, в этом мире, в этой реальности. «Как и я не должна быть здесь сейчас, — решила Габу, оглядываясь по сторонам. — Но я ведь здесь, и никто не сможет меня отправить в тюрьму. Никто». Ей показалось, что зажатый в руке ключ нагрелся, начал причинять боль, но это лишь его острые грани содрали кожу. Содрали потому, что Габу сжала его слишком сильно. — И никаких первобытных страхов! — приказала себе она, покидая мастерскую брата. — И никакой суеты!» Она вышла из дома и долго шла по темной, пустынной улице, пока не поймала такси.
    — Вы тоже читали обо мне в газетах? — раздраженно спросила она старика-водителя, выдержав его пристальный взгляд.
    — Я не читаю газет, — устало качнул он головой, — просто пытаюсь понять, доставит мне неприятности поздний клиент или нет.
    — Не доставлю, — пообещала ему Габу, думая, что тоже, наверно, сейчас должна решить для себя, от кого ей стоит ждать неприятностей, а от кого нет.
    «Только бы получить побольше времени, чтобы все как следует обдумать, а не спешить, торопиться и ошибаться». Габу увидела на небе первые лучи рассвета и попросила таксиста поспешить, не желая, чтобы Джо проснулась, чем она вернется. Джо не проснулась.
    Габу разделась и забралась под одеяло, продолжая сжимать в ладони найденный ключ. «Нужно его спрятать» — решила Габу, но заснула раньше, чем смогла придумать достаточно безопасное место для тайника. Ей снился подводный город, снилась мать и детство, где нашлось место надеждам и мечтам. Светлым надеждам. Габу не особенно понимала их смысл, но чувствовала успокоение и уверенность, что все будет хорошо. Несколько раз она просыпалась, видела Джо, честно признавалась, что не спала всю ночь и снова забиралась с головой под одеяло.
    — Еще полчаса, — просила Габу.
    Вначале Джо верила ей, ждала, затем, ближе к обеду, отчаялась, проголодалась, позвонила Флавину и сказала, что идет завтракать. Габу слышала ее голос, но притворилась, что все еще спит. Когда Джо ушла, она поднялась с кровати, приняла душ, оделась и, так и не придумав, где спрятать найденный ключ, решила, что самое безопасное — носить его с собой.
    — Неужели ты уже проснулась?! — удивилась Джо, вернувшись к обеду.
    — Тебе не понравилось, что я не пошла с тобой завтракать? — спросила Габу.
    — Мне не понравилось спать на кресле, — призналась Джо.
    — Причем тут я? Следить за мной было идеей Флавина.
    — Не следить, а присматривать. На тебя же вчера напали. Ты забыла?
    — Юругу не нападал на меня.
    — Адам.
    — Что?
    — Флавин сказал, что его зовут не Юругу, а Адам.
    — Вот как… — Габу задумалась. — А сам Флавин сейчас где?
    — В больнице. Врачи сказали, что Адам пришел в себя. Законники уже допрашивают его. Флавин занимает очередь.
    — Понятно…
    — Тебе тоже придется ответить на пару вопросов.
    — Я готова.
    — Это хорошо, потому что Адам заявляет, будто бы ничего не помнит. Ни тебя, ни твоего брата, — Джо прищурилась, взгляд ее стал колким. — Ты ведь не подставишь Флавина? Потому что он верит в тебя и в то, что ты ему говоришь.
    — Он просто адвокат. Он хочет сделать на мне имя.
    — У него уже есть имя.
    — Это ты так думаешь, — Габу изобразила беспечность, направилась к выходу. — Я пойду обедать. Ты со мной или снова будешь караулить пустой номер?
    Она вышла в коридор. Джо засеменила следом, пытаясь остановить ее.
    — Не думаю, что тебе стоит посещать общественные места. Законники считают, что ты едва жива после нападения Юругу, поэтому откладывают арест. Но если кто-то увидит, что с тобой все в порядке, то…
    — Арест? — перебила ее Габу, остановилась. — Ты сказала: арест? — Двери лифта открылись, но Габу не заметила этого. — Почему они хотят меня арестовать? Разве у них нет Юругу?
    — У них есть Адам и Флавин думает, что у нас теперь из-за этого могут быть большие проблемы.
    — Вот как. — Габу увидела, как закрылись двери лифта, снова нажала кнопку вызова.
    — Может быть, вернемся в номер? — осторожно предложила Джо.
    — Нет.
    Габу нащупала в кармане ключ, найденный прошлой ночью в мастерской своего брата, сжала его в ладони. Она не знала почему, но сейчас он начинал казаться ей тем единственным шансом, благодаря которому можно будет избежать тюрьмы. «Но как найти карту?»
    — Мне нужно точно знать, что происходит, — сказала Габу.
    — Флавин приедет, как только это станет возможно, — заверила Джо, но Флавин не приехал.
    Габу ждала его до позднего вечера, затем легла в кровать, дождалась, когда Джо заснет, и выскользнула из номера. Ей нужен был друг, помощник, здесь, в этом чужом и неприветливом городе.
    — Какого черта ты здесь делаешь? — зашипел на нее помощник Флавина Синглар, когда она пришла в больницу. До палаты Адама была пара шагов. Законники у двери выглядели усталыми и сонными. — Сейчас же уходи! — Синглар взял Габу под локоть и повел прочь, к пожарному выходу, надеясь, что их никто не увидит.
    — Мне нужен Флавин! — сказала Габу, высвободив руку.
    — Его здесь нет.
    — Скажи, где он.
    — Я не знаю. Сказал, что нужно подумать и уехал.
    — Он что-нибудь говорил обо мне?
    — Да мы только о тебе и говорили.
    — Из-за Юругу?
    — Из-за Адама. Законники думают, что ты и твой брат использовали его, только доказать пока этого не могут.
    — А что думаете об этом вы с Флавином?
    — В этом может быть смысл.
    — Понятно… — Габу выдержала паузу, чтобы не наговорить гадостей. — Хотите отказаться от меня теперь?
    — Флавин никогда ни от кого не отказывается.
    — Но больше не верит мне.
    — Я не знаю.
    — Помоги мне его найти.
    — Я же сказал, что не знаю, где он.
    — Это может быть важно, черт возьми! — Габу замолчала, слыша, как эхо ее голоса гуляет по лестничным пролетам. — Я ведь не уйду, пока не получу то, что мне нужно. Думаешь, Флавин поблагодарит тебя, если нас сейчас услышат и меня арестуют здесь?
    — Попробуй заехать к нему домой, — сдался Синглар.
    Габу вытянула из него адрес, покинула больницу. Такси долго петляло по залитым светом центральным улицам города, затем выбралось на окраины, к небольшим бунгало, выстроившимся вдоль береговой линии. Какое-то время Габу бездумно наблюдала за домом Флавина. Где-то совсем рядом слышался шум волн. Район был тихим и спокойным. В большинстве домов горел свет. Теплый ветер качал высокие пальмы, шелестел тропической растительностью. Пахло солью и цветами. Габу подошла к дому Флавина, поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Флавин вышел почти сразу.
    — Ты один? — спросила Габу.
    Он качнул головой.
    — Тогда оденься и выйди ко мне, — она выдержала его колючий взгляд. — Я знаю, ты думаешь, что я тебя обманула, но это не так. Не совсем так, как ты думаешь. — Она попыталась взять его за руку, но он уже закрыл дверь.
    «И что это значит?» — Габу растерянно огляделась по сторонам, пытаясь решить, стоит ли стучать в дверь еще раз.
    — Флавин? — Она выждала пару минут, спустилась с крыльца, остановилась, увидела, что дверь снова открывается, и спешно отступила в тень.
    Флавин вышел из дома, огляделся. Габу негромко позвала его по имени. Он спустился с крыльца, спросил, где Джо.
    — Спит в номере.
    — Как и вчера?
    — Так ты знаешь, что я уходила?
    — И знаю, что ты была в мастерской брата.
    — Мне нужно было кое-что проверить.
    — Проверила?
    — Думаю, да.
    — Значит, я больше тебе не нужен?
    — Нужен, — Габу снова попыталась взять его за руку.
    Флавин шагнул назад.
    — Пожалуйста, — взмолилась Габу. — Не отталкивай меня. У меня никого кроме тебя нет в этом городе.
    — У тебя есть брат.
    — Я не заодно с ним! — закричала Габу, теряя терпение. — Ты дурак, если думаешь, что я могла иметь отношение ко всему тому, что он делал! — Ей отчаянно захотелось уйти, убежать, но вот только если бы она знала, куда идти, к кому идти. — Юругу мне кое-что рассказал…
    — Адам, — поправил ее Флавин.
    — Нет, Юругу
    — Хватит, Габу, — он устало посмотрел на свой дом.
    — Ты не уйдешь, не вернешься.
    — Ты не сказала мне ничего, чтобы я хотел остаться.
    — Ты сам хочешь остаться. — Габу, наконец-то, удалось взять его за руку. — Иначе ты бы не вышел. Иначе, я бы уже была в тюрьме. Ведь так? — она подошла ближе, заглядывая ему в глаза. — Ведь так? — Он выдержал ее взгляд, но не ответил. — Кафланд, — решила перейти в нападение Габу. — Картограф. Ты знаешь его?
    — Возможно.
    — У моего брата с ним был договор.
    — Многие заключают с ним договор.
    — Чтобы сбежать?
    — Или путешествовать.
    — Как Юругу.
    — Как Адам, — снова поправил Флавин.
    — Нет. Как Юругу, — настырно повторила Габу. — Не думаю, что между Юругу и Адамом есть что-то общее, кроме тела. — Она сбивчиво попыталась пересказать, что произошло день назад, когда она встретилась в дамской комнате с Юругу. — Клянусь тебе, Флавин, я чувствовала, как он пытается забраться мне в голову, прямо в мозг, завладеть моим телом, подчинить себе мою волю. — Габу замолчала, решив не рассказывать о беременности и о ключе, найденном в мастерской брата. Пока не рассказывать. — Ты всю жизнь живешь в этом странном городе. Скажи, ты слышал когда-нибудь о чем-то подобном?
    — Только слухи.
    — О перворожденных?
    — У них много имен.
    — Думаешь, эти слухи могут оказаться реальностью? — Габу опустила голову глядя себе под ноги.
    Флавин молчал.
    — Ты поможешь мне найти Кафланда? — спросила она, когда поняла, что ответа так и не будет. — Поможешь мне убраться из этого города прежде, чем меня отправят в тюрьму?
    — Так ты уверена, что отправишься в тюрьму?
    — Никто не верит мне. Даже ты.
    — Почему ты тогда думаешь, что я стану тебе помогать?
    — Потому что это выгодно нам обоим. Ты собирался сделать на моем деле имя, но если меня отправят в тюрьму, то все увидят, что ты ничем не смог помочь мне. Но если нам удастся найти одну из карт Кафланда…
    — Ты понимаешь, что если сбежишь, то ни у кого уже не будет сомнений в том, что ты была заодно со своим братом?
    — У них и так нет сомнений.
    — Звучит, как признание.
    — Если бы я была заодно с братом, то ты был мне не нужен.
    — Откуда тогда ты знаешь о Кафланде, и о планах своего брата сбежать?
    — А вот это уже сложнее объяснить, — призналась Габу, пытливо заглянула Флавину в глаза. — Думаю, когда Юругу забрался ко мне в голову, я смогла увидеть его мысли, его воспоминания. Не все, но… — она вспомнила о девушке по имени Плиора, которая должна была доставить карту и ключ ее брату в тюрьму.
    — Выходит, он все еще может сбежать?
    — Выходит, что так.
    — Как и ты.
    — Если только ты поможешь мне найти Кафланда.
    — И стану соучастником.
    — Не станешь. Это будет лишь небольшое расследование. Никто не сможет тебя ни в чем обвинить, к тому же Кафланд мог видеть Юругу, — Габу снова пытливо заглянула Флавину в глаза. — Ты поверишь мне, если узнаешь, что Юругу заказывал карту для моего брата?
    — Если я смогу доказать, что Юругу и Адам одно и то же лицо, то думаю, тебе не придется бежать с Андеры.
    — Хотелось бы верить, — Габу поджала губы, боясь сказать что-то лишнее.
    «Ключ, беременность… Почему Юругу думает, что только в тюрьме я буду в безопасности?» Она снова покосилась на Флавина. Милый, но глупый адвокат. Как же сильно она постарела за пару дней?! Габу показалось, что воспоминания первородного не только открыли ей правду, но и сделали старше. Намного старше, мудрее, печальнее.
    — Наверное, мне пора возвращаться в отель, — тихо и отрешенно сказала Габу, отпуская руку Флавина. — Уже очень поздно.
    — Можешь остаться у меня.
    — У тебя? А как же твоя девушка?
    — Ты можешь лечь на диване.
    — Думаю, будет лучше вернуться к Джо, — сказала Габу.
    Флавин вызвал такси. Машина приехала четверть часа спустя. Габу махнула Флавину рукой. Он не ответил. Просто стоял и смотрел, как уезжает желтый кэб. Он не знал, верит он Габу или нет. Скорее нет, чем да, но и других идей у него не было. Оставалось лишь дождаться утра и сделать пару звонков, задать несколько вопросов.


  • ЧИТАТЬ С НАЧАЛА
    Глава третья
    Мать улыбалась ему. Эта выцветшая, некрасивая мать, которую ему никогда не хотелось нарисовать, потому что, каким бы хорошим не вышел рисунок, она все равно не поймет его, не оценит. Никто не поймет, даже младшая сестра. А ведь они — малани! Они должны быть более глубокими, более мудрыми, открытыми чувствам. Особенно здесь, в подводном городе. Среди плесени и деградации. Среди ржавых конструкций и распада. Пилс не знал, почему ему хочется рисовать именно это, но целые дни тратил на то, чтобы отыскать грязь своего родного города. Грязь, о которой знали все, но никто не хотел об этом говорить, никто не хотел смотреть на это, как бы талантливо он не изображал реальность своего города. И Пилс не мог этого понять. Не мог принять всех этих отрицавших действительность людей, включая младшую сестру, так сильно напоминавшую мать — женщину, которая выцвела и увяла, принеся себя в жертву своим детям. И дети приняли от нее эту жертву. Пилс не знал, понимает ли это Габу, но он понимал. Понимал, и думал, что когда-нибудь сестра вырастит, родит детей и повторит судьбу своей матери. А он… Ему останется лишь найти такую женщину, как мать и повторить судьбу своего отца — сбежать при первой трудности, растаять в толпе, предать. Стать тем, кого он ненавидит. Или притвориться, что стал… Для мальчика, лишь недавно научившегося писать, все это было очень сложно. И не оставалось ничего, кроме увлекавших его рисунков, которые никто не любил кроме него. И эти рисунки стали для него его детьми. Детьми, как были они с Габу для его матери. Детьми, ради которых можно умереть, отдав всего себя, ради их будущего и славы, потому что без славы рисунки мертвы. Они питаются признанием. Они нуждаются в понимании. Они также слабы и беспомощны, как новорожденные дети. И многие из них обречены на смерть. Самые слабые, самые неудачные — ошибки. Поэтому Пилс старался не совершать ошибок, старался не давать жизнь тем, кто умрет спустя пару дней, кого никогда не признают. Нет. Он не желал смотреть на их страдания и агонию. Габу так и не смогла понять, почему брат предал огню все свои ранние картины, которые нравились ей, потому что на них был дом, знакомый мир. Мир, который все признают, но не желают на него смотреть.
    — Твоим картинам не хватает солнца, — сказала пожилая женщина, готовая купить несколько работ Пилса. Она же предложила покинуть с ней подводный город. Женщина, которая была старше его матери. — Ради картин, — сказала она, когда увидела сомнения в глазах Пилса.
    — Ради картин, — сказал он, когда Габу начала упрекать его в бегстве.
    — Ради картин? — сначала нахмурился, а затем рассмеялся Юругу много лет спустя.
    Они сидели с Пилсом в одном из баров Андеры, и это был первый день их знакомства — недолгого, но плодотворного.
    — И что, разве ты никогда не думал о себе, о своей собственной жизни без картин?
    — Думал, но в этом еще меньше смысла, чем в картинах.
    — И о чем же ты думал, если не секрет?
    — О многом.
    — Но ты уже забыл, о чем конкретно?
    — Кажется, да.
    — Ты был ребенком.
    — Сестра думает, что я до сих пор еще ребенок.
    — Твоя сестра все еще живет в подводном городе, и ты — ее единственный шанс убраться оттуда.
    — Сомневаюсь, что она хочет убраться оттуда.
    — Еще как хочет, только не говорит об этом, не признается. Помнишь, как было с твоими картинами в детстве? Все они были такими настоящими, что никто не хотел смотреть на них.
    — Откуда ты знаешь?
    — Я многое знаю.
    — Вот как? — Пилс вспомнил женщину, которая помогла ему убраться из подводного города.
    — Она здесь ни при чем, — сказал Юругу.
    — Кто ни при чем? — растерялся Пилс, потому что вслух ничего не говорил.
    — Женщина, о которой ты думал, — Юругу наградил его широкой улыбкой.
    — Но…
    — Да, я умею читать мысли. И да, я могу сделать для тебя намного больше, чем сделала та старуха, с которой ты жил здесь.
    — Я с ней уже не живу.
    — Но твои картины все еще мертвы.
    — Они не мертвы.
    — Но уже в агонии.
    — Хватит!
    — А то, что? — Юругу добродушно улыбнулся. Улыбнулся лицом, но не глазами. Глаза остались холодными и безучастными. Глаза, способные вместить в себя целый мир.
    — Кто ты, черт возьми? — спросил Пилс, чувствуя, как трезвеет.
    — Я тот, кто исполнит все твои мечты, художник! — улыбка Юругу стала шире. — И нет, малани! Не переоценивай себя! Я не хочу, чтобы за это ты жил со мной, как жил с той старой девой.
    — Тогда какова плата?
    — Твоя сестра.
    — Что? На кой черт тебе моя сестра?
    — Она — малани.
    — Есть и другие древние.
    — Мне подходит Габу.
    — Найди себе другую куклу.
    — Найду, если ты откажешься.
    — Ты еще ничего не предложил кроме туманных обещаний.
    — Как тебе предложение войти в историю?
    — Снова туман.
    — Или же страх, что тебя обманут, собьют с толку. Не бойся, я слишком стар, чтобы обманывать.
    — Не очень-то старым ты выглядишь, — Пилс потянулся за рюмкой, решив, что лучше будет напиться и забыть утром обо всем, что случилось в эту ночь.
    — Не все в этом мире является тем, чем кажется, — сказал Юругу. Или же не сказал, а подумал?
    На мгновение Пилсу показалось, что он каким-то странным образом смог услышать его мысли. Он осторожно поднял глаза, посмотрел на своего нового знакомого. Юругу сидел напротив него, не двигался, почти не дышал.
    — Если бы ты сейчас рисовал мой портрет, то что бы родилось на твоем холсте, художник? — спросил он Пилса. Спросил чужим голосом, проникшим в голову.
    — Как такое возможно? — прошептал Пилс. — Это что, какой-то трюк?
    — Можно и так сказать, — сказал голос в его голове. Голос, принадлежавший кому угодно, кроме Юругу. Красавец малани был лишь оболочкой, которой управлял кто-то более сильный, более древний.
    — Все верно, художник, — услышал Пилс безмолвное согласие.
    — Кто ты такой, черт возьми?
    — Ты знаешь.
    — Нет, — Пилс затряс головой, увидел, как вздрогнула рука Юругу. Вернее не рука — воздух вокруг нее, едва заметно преломив свет. Страх парализовал тело Пилса. Или же не страх? Он пытался пошевелиться, но не мог — сил хватало лишь смотреть, как к нему приближается нечто, покинув тело Юругу.
    — Очень сложно найти сильное тело, — говорил голос в его голове. — Еще сложнее нейти слабый разум в сильном теле. Особенно, если это малани.
    — Почему малани? — Пилс поборол немоту, отшатнулся назад, вжался в спинку стула.
    — Малани не так молоды, как все остальные.
    — Молоды? — Пилсу начало казаться, что пока он говорит, с ним ничего плохого не случится. — Как они могут быть молоды, если они самая древняя раса?
    — Не самая.
    — Это не возможно.
    — Ты так думаешь? — спросило Пилса нечто, застывшее перед ним. Нечто, которое невозможно было видеть, лишь чувствовать, знать, слышать в своей голове.
    «Не молчать! Не молчать! Не молчать!» — говорил себе Пилс, все еще веря, что слова могут спасти. Но спасти от чего? Кто перед ним? Призрак? Дух? Очередная новая технология, способная свести с ума? Обман или реальность? Вымысел или неизбежность жизни? История или фальсификация? Самая древняя фальсификация… древнее малани…
    — Ты не можешь быть перворожденным, — сказал Пилс. — Это легенда, вымысел.
    — Тогда что ты видишь сейчас?
    — Не знаю. Безумие, подделку. Может быть, я пил слишком много и сошел с ума.
    — Или же легенды просто вдруг оказались правдой.
    — Нет! — Пилс сильно вспотел, но не заметил этого. — Ты просто смеешься надо мной!
    — Как старший над ребенком?
    — Ты не можешь быть Номмо. Не можешь быть перворожденным!
    — Боишься утратить свою исключительность, малани?
    — Даже если перворожденные и существовали, то они умерли давным-давно.
    — Они просто перешли на новый уровень. Без времени и пространства. Они…
    — Они? — зацепился за услышанное слово Пилс. — Ты сказал: они? Они — не мы! — ему захотелось рассмеяться. — Выходит, ты не один из них. Выходит…
    — Они просто не взяли меня с собой.
    — Не взяли? — Пилс обмяк, сдался. — Но…
    — Так решили наши первопредки.
    — Кто?
    — Те, кто был до нас. Те, кто дал жизнь нам, как мы дали жизнь вам — малани, — дух вернулся в тело красавца Юругу. — Ты знаешь, что такое вселенский хаос, художник? — спросил он Пилса голосом Юругу. — Знаешь, что в этом хаосе скрыто порядка во много раз больше, чем ты можешь себе представить? — он потянулся за стопкой, выпил. — Вся наша вселенная — это одна большая дорога. А у каждой дороги есть начало и конец, художник. У каждого мира есть свой расцвет и свое падение. Свое добро и свое зло. Свой свет и своя тьма. Своя половина… — он закрыл глаза, замолчал.
    — Половина? — растерянно спросил Пилс. — Женщина? Так все дело в женщине? Даже у Номмо? Тебя не взяли, потому что ты не смог найти себе пару?
    — У меня была пара. Была до тех пор, пока совет не решил, что молодому народу малани нужен посланник, нужен свет, за которым они смогут идти, — Юругу посмотрел на Пилса. — Вы тогда убивали друг друга, ненавидели, находились на грани краха, гибели, поэтому…
    — Поэтому нашим спасителем стала твоя девушка, твоя половина? — Пилс потянулся за своей стопкой, но решил не пить.
    Древние легенды оживали в памяти. Легенды, в которые уже почти никто не верил. Они стирались, становились пылью. Легенды о спасителе, пророке…
    — Для меня это всего лишь моя половина, — тихо сказал Юругу. Пилс бросил на него короткий взгляд, боясь смотреть слишком долго. — Она спасла вас. Вы убили ее.
    — Мне жаль.
    — Не извиняйся. Она знала, что все будет именно так… — Юругу снова выпил, замолчал, предаваясь воспоминаниям.
    — Поэтому ты остался? — спросил Пилс, выждав пару минут.
    — Поэтому они оставили меня здесь, когда настало время покидать вас. Оставили, потому что вселенский хаос стремится к порядку, стремится к парности…
    — Вот как… — Пилс снова подумал, что было бы неплохо выпить. — И ты все это время… был здесь? Среди нас? Один? — Юругу не ответил, но Пилс знал ответ. — Так много лет.
    — Время ничего не значит для меня. Куда страшнее видеть, как умирает память. Вы забываете своего спасителя, и вместе с вами, кажется, я начинаю забывать свою половину.
    — Представляю, как ты ненавидишь тех, кто заставил тебя тогда расстаться с ней.
    — Тогда в этом был смысл. Сейчас — только пепел.
    — Из-за нас?
    — Вы — малани. Вы еще слишком молоды, чтобы понимать это. Но вот первопредки…
    — Так ты зол на них? Зол за то, что они не сказали тебе, как все будет спустя тысячи лет?
    — Сомневаюсь, что их заботило это. Лишь порядок вселенского хаоса. Словно краски, вылитые наудачу на холст в надежде, что случайность создаст идеальную картину, художник.
    — Такого не бывает.
    — А если для попыток у тебя есть целая вечность?
    — Это глупо.
    — Это наше начало. Хотя я думаю, что было и что-то прежде. И будет. Ведь для тех, у кого нет времени, будущее может начаться в прошлом, а прошлое в будущем. Кто знает, на какой уровень они перейдут дальше? И кто даст гарантию, что в итоге все это не вернется к своим истокам, продолжив древний путь в молодой расе, которой еще только предстоит родиться, — Юругу прервался.
    Вокруг кипела жизнь, но Пилсу начало казаться, что все это происходит где-то извне, не в его мире, не в его жизни. Белый холст вставлен в мольберт, кисть в одной руке, в другой палитра, но рисунок никогда не родится, не родится желание рисунка, потребность в рисунке, если только рисунком не станет черный цвет, которым можно закрасить холст. Черный непроглядный цвет. Все остальное обман, фальшивка. По крайней мере для него — для Пилса. Как цели матери и сестры. В них есть смысл, но они не применимы к нему. Он может лишь рисовать, делать наброски, разбрызгивать краску, надеясь, что рано или поздно родится шедевр. Но у него нет вечности для этого.
    — Можно выбрать другой путь, художник, — сказал Юругу голосом внутри головы. — Я могу показать тебе другой путь. Твой собственный путь… — Юругу закрыл глаза, запрокинул голову и начал насвистывать мелодию песни, которую пела Пилсу мать, когда он был еще ребенком. Пела ему и его сестре. В прошлом. В далеком прошлом, которое когда-нибудь станет будущем. Много лет спустя. В комнате для допросов. За столом. Из уст безумца и убийцы. Из уст брата сестре…
    — Не смей, слышишь! — зашипела на него Габу. — Ты не имеешь права вспоминать мать. Не сейчас!
    — Почему нет? — спросил Пилс, не открывая глаз, но воспоминания уже померкли, отступили. — Чем плоха ее песня?
    — Не из твоих уст!
    — Почему?
    — Потому что… — Габу бросила взгляд на пожилого следователя, все еще притворявшегося безучастным свидетелем. — Потому что ты — убийца! — сказала она брату, окончательно отбросив сомнения.
    — Убийца? — тонкие губы Пилса растянулись в улыбке. — О нет, Габу. Я не убийца. Я элемент сложной мозаики, замысла… Впрочем, как и ты.
    — Какого еще к черту замысла? И… И при чем тут я? — Габу невольно вспомнила проведенную с Юругу на пляже ночь, снова бросила косой взгляд на старого следователя.
    — Система уже запущена, сестра, и ты не сможешь ничего остановить, — и снова улыбка тронула тонкие губы. — Скажи, в ту ночь, что ты провела с красавцем малани… вы ведь не просто гуляли, верно?
    — При чем тут это?
    — Ответь ему, — попросил Габу следователь. — Это может быть интересно.
    — Интересно для кого? Для вас? — она наградила следователя гневным взглядом. — Если хотите что-то понять, то найдите этого малани. Он был с моим братом достаточно долго, чтобы знать о его… о его…
    — Картинах? — помог ей Пилс.
    Габу вспомнила фотографии рисунков, оставленных на стенах в квартирах убитых женщин, невольно вздрогнула, повернулась к следователю.
    — Этот малани и есть тот самый агент брата, о котором я вам говорила.
    — Юругу, кажется? — спросил следователь. Габу кивнула. — И у вас с ним была интимная связь? Я правильно понял?
    — Да, но…
    — И он помог вам уехать из подводного города?
    — Да…
    — Так, выходит, вы были с ним знакомы и прежде?
    — Нет.
    — Тогда зачем он оплатил переезд?
    — Я не знаю! — Габу устремила к брату молящий взгляд. — Пожалуйста, расскажи им о том, как все было на самом деле!
    Пилс лишь улыбнулся в ответ, снова закрыл глаза и начал насвистывать песню, которую пела им с сестрой мать когда-то очень давно. Песню, которую Габу теперь начинала ненавидеть. Песню, вгрызавшуюся в сознание, принося боль. Даже когда увели брата, и мелодия уползла из комнаты для допросов следом за ним, даже когда пришел штатный толстяк-художник, чтобы Габу помогла нарисовать ему портрет Юругу.
    — Закатайте, пожалуйста, рукав, — попросил он тонким, почти женским голосом.
    Габу подчинилась. Толстяк сделал ей укол, попросил сосредоточиться на человеке, которого нужно нарисовать, прикрепил к вискам пару датчиков, установил на столе экран и запустил программу, прогонявшую перед глазами Габу тысячи лиц. Разрезанных на части лиц. Носы, губы, подбородки, щеки, лбы, прически, глаза, надбровные дуги. Габу почувствовала, как с этим дьявольским хороводом начинает вращаться и весь окружавший ее мир. Тошнота подступила к горлу. Она попыталась игнорировать это, не замечать, но уже через пару секунд, сорвав с головы датчики, бежала к мусорному ведру у другой стороны стола.
    — Ничего страшного, — сказал толстяк-художник, хотя Габу и не собиралась извиняться. — Такое иногда случается. Особенно с малани. Говорят у вас особенное восприятие. Более тонкое.
    — К черту! — отмахнулась Габу. — Удалось получить рисунок?
    — Почти, — улыбнулся он, повернул к себе экран и начал быстро рисовать лицо, собирая его из выбранных Габу элементов. Не прошло и пары минут, как толстяк показал Габу фотографию Юругу. — Похож? — спросил он, широко улыбаясь и заранее зная ответ.
    — Как две капли воды, — подыграла Габу, выразив восхищение.
    Улыбка толстяка стала еще шире. Он засуетился, собирая свои вещи, начал что-то насвистывать, напомнив Габу песню матери. Песню из прошлого, которую сегодня своим исполнением опошлил брат.
    — Ну, может быть, еще увидимся, — сказал на прощание толстяк.
    Габу не ответила. Единственная дверь закрылась. Щелкнули замки. Габу выждала четверть часа, поднялась на ноги, прошлась по комнате, снова села, выждала еще пару минут и снова поднялась. Вернулась мелодия песни из детства. Габу не сразу поняла, что начала напевать ее, выругалась, вернулась за стол, налила себе стакан воды, выпила, попыталась отвлечься, думать о своей новой работе, которую она сегодня пропустила, о своем номере в отеле, снова начала напевать ставший ненавистным мотив.
    — Это та же песня, что насвистывал ваш брат? — спросил старый следователь, едва перешагнув через порог.
    — Что простите? — растерялась Габу, поняла, о чем говорит следователь, поджала губы, не зная, что сказать.
    — Странное совпадение. Вы так не думаете?
    — Нет, — Габу наградила следователя гневным взглядом. — Долго вы меня еще собираетесь здесь держать? У меня, как ни как, работа…
    — Боюсь, с работой у вас ничего не выйдет. По крайней мере сегодня.
    — Тогда отведите меня в туалет, — попросила Габу, стараясь не выдать охватившее ее беспокойство.
    Следователь нахмурился, поджал губы, словно что-то решая, затем кивнул, позвал дежурного, велел отвести Габу в камеру.
    — В камеру? — она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
    Охранник взял ее под локоть, потянул вперед. Седеющий следователь смотрел, как она уходит. Его взгляд не нравился Габу. Не нравился еще сильнее, чем взгляд брата, увиденный сегодня. Взгляд безумца, убийцы. Взгляд хищника. Да. Именно хищника. Именно так на нее смотрел старый следователь. Так, по крайней мере, ей казалось. Казалось от страха. Весь мир начинал казаться хищником. А она… она стала жертвой. Невинной жертвой, которую ведут в подвал, в одиночную камеру больше похожую на клетку. Охранник закрыл замок, вернулся в лифт. Несколько секунд гудели электромоторы, поднимая кабину с пассажирами, затем наступила тишина, в которой Габу боялась даже дышать. Белый свет ламп под потолком придавал всему бледные, болезненные оттенки.
    — За что ты здесь? — услышала Габу вопрос, но не сразу поняла, что говорят с ней. — Я здесь, эй! — защелкала пальцами, привлекая внимание, девушка в соседней камере. Габу обернулась.
    Девушка, звавшая ее, не была человеком. Не была она и малани. Что-то среднее — причудливый виток эволюции чужого мира.
    — Кто ты? — спросила Габу, не особенно желая разговаривать, но еще больше не желая находиться наедине со своими мыслями.
    — Я вообще-то спросила, за что ты здесь, — грубо напомнила девушка, напрягая сложенные на груди мускулистые руки. — Или же ты оглохла?
    — Я — сестра Пилса, — сказала Габу, стараясь не показывать страх перед своей новой знакомой, но в тайне надеясь, что репутация брата сможет ей сейчас хоть как-то помочь.
    — Сестра убийцы? — спросила девушка, не скрывая презрения.
    — Да.
    — Плохо. Не люблю психопатов. От них одни проблемы. — Девушка прищурилась. — А ты здесь, потому что помогала ему?
    — Нет!
    — Тогда за что? — взгляд ее стал сальным, оценивающим. — Работала на улице?
    — Нет! — оскорбилась Габу.
    — Тогда за что, черт возьми?! — заорала девушка в соседней камере, потеряв терпение.
    Габу попыталась выдержать ее взгляд, но смутилась через пару секунд, отвернулась, села на жесткую кровать, которую и кроватью-то назвать было нельзя, попыталась ни о чем не думать.
    — Не смей поворачиваться ко мне спиной! — зашипела на нее девушка в соседней камере. Габу не ответила. — Я доберусь до тебя, и тогда ты пожалеешь!
    — Нет, не доберешься, — сказала Габу, но встречаться взглядом со своей новой знакомой так и не решилась. — Между нами решетка, а значит, сейчас ты ничего не сможешь сделать мне. Так что отстань и дай подумать.
    — Вот значит как… — девушка в соседней камере проверила на прочность решетки — безуспешно, попыталась дотянуться до Габу — снова неудачно, грязно выругалась, запыхтела, словно вот-вот лопнет. — Ладно. Дождемся ночи. У меня здесь знакомый охранник, посмотрим, как ты запоешь, когда между нами не будет решеток.
    — Не надейся, что я останусь здесь так долго, — сказала Габу, однако липкий страх поселился внизу живота ожиданием приближения чего-то недоброго.
    «А что если соседка по камере не врет? Что если наступит ночь, а я все еще буду здесь? Что тогда?» Габу обернулась, невольно останавливая взгляд на мускулистых руках девушки в соседней камере.
    — Страшно? — спросила девушка. — Вижу, что страшно. Это хорошо. Мне нравится видеть твой страх.
    — Оставь меня в покое, — попросила Габу, вспомнив, как еще вчера жизнь казалась радужной и идущей в гору. У нее было свое жилье, работа. И все это не в прогнившем, пропахшем морской солью городе под водой, а здесь, в городе, где мечтает каждый и где мечты каждого могут стать реальностью. Но вот наступило утро и принесло очередной сюрприз. — Ненавижу тебя, Пилс, — произнесла одними губами Габу.
    — Молитвы тебе не помогут, я все равно приду за тобой! — пообещала девушка в соседней камере, неверно истолковав ее мысли.
    Габу не ответила, легла на жесткую кровать. На мгновение ей показалось, что она заснула. Перед глазами мелькнули какие-то неясные картинки, миражи, блики. Где-то далеко зазвучал голос, напевающий знакомый мотив песни, которую днем насвистывал брат. Габу вздрогнула, открыла глаза. Лампы под потолком были все еще включены, но кто знает, выключают ли их здесь совсем? «Сколько же я спала?» — подумала она. Где-то далеко послышались шаги. «Охранник!» — решила Габу, обернулась, чтобы увидеть девушку в соседней камере. Девушка стояла, скрестив на груди сильные руки атлета, и улыбалась в предвкушении. «А если она не соврала и охранник действительно ее друг? Что тогда?» — Габу вжалась в кровать, не зная, что делать. «Бежать! Но куда? Искать выход! Но здесь одни решетки!»
    — Послушай, — обратилась Габу к девушке в соседней камере, — я ничего не сделала тебе, не хотела ничего тебе сделать, и если какие-то мои слова тебя обидели, то я прошу прощения. Слышишь? Прости меня. Только… — она замолчала, услышав смех, который был еще страшнее, чем мускулистые руки.
    «Я пропала! Пропала! Пропала!» Габу заметалась по камере, словно это могло помочь ей найти выход. Шаги охранника приближались. Они стучали в висках все громче и громче, став одним целым с ударами сердца. Вот к ним прибавился размеренный звон ключей. Вот появилась уродливая тень охранника. Вот Габу слышит его тяжелое дыхание. Дыхание палача. Сейчас он придет и впустит к ней ту безумную девушку из соседней камеры. И ничего нельзя исправить, невозможно вымолить прощения. Габу вжалась спиной в холодные прутья решетки, тщетно пытаясь закричать. Охранник подошел к ее камере, остановился. Он казался Габу таким огромным, таким безжалостным! Снова звякнули ключи, скрипнул замок. Дверь в камеру открылась. Охранник замер на пороге, запустив большие пальцы рук за широкий кожаный ремень, к которому были прицеплены связка ключей и увесистая резиновая дубинка.
    — Пожалуйста, не бейте меня! — взмолилась Габу. — Я ничего не сделала. Совсем ничего… — она замолчала, увидев на лице охранника удивление.
    — Собирайся, к тебе пришел твой адвокат, — сказал он, так и не решив, спятила она или затеяла какую-то игру. Она — сестра убийцы, сестра изощренного психопата, рисовавшего на стенах картины, используя кровь и внутренности своих жертв.
    — Адвокат? — растерянно переспросила Габу.
    — Не вздумай играть со мной! — предупредил охранник и взялся за рукоять дубинки. Габу закивала, заставила себя отойти от решетки.
    — Ты еще вернешься! — пообещала ей девушка в соседней камере.
    Габу не ответила. Она шла по коридору впереди охранника и думала лишь о том, что сделает все, лишь бы не вернуться назад в камеру. Все, что угодно.
    — Стой здесь! — велел ей охранник, когда они вышли из лифта.
    Этаж был знаком Габу. Сюда ее привезли утром. Таким далеким утром! Сейчас за окном начинался вечер. Ранний вечер. А казалось, что прошла целая вечность. Вечность в заточении с безумцами и садистами. Грузчики с офисным оборудованием, которых они пропускали, вошли в лифт. Двери закрылись. Габу услышала, как загудели электромоторы. Загудели, напоминая ей о том, как утром она спустилась в подвал на этом лифте, в свою камеру. Нет, больше она не хочет слышать этот звук! Никогда! Никогда!
    — Иди вперед, — охранник ткнул ее дубинкой в спину.
    Габу вздрогнула. Ноги стали ватными. Что будет дальше? В какие неприятности втянул ее брат на этот раз и как из них теперь выбираться? Охранник провел Габу вдоль по коридору. Габу увидела дверь в знакомую комнату для допросов. Охранник велел ей войти.
    — Теперь можете оставить нас, — сказал мужчина, стоявший у стола.
    Он был молод, высок и почти красив, почти, потому что Габу сейчас не могла думать ни о чем другом, кроме камеры, в которую она не собиралась возвращаться.
    — С вами все в порядке? — спросил мужчина.
    Габу встретилась с ним взглядом. У него были голубые глаза и светлая кожа. Темная щетина пробивалась на подбородке и щеках.
    — Вас держали в одиночной камере?
    — Да.
    — Никто не пытался давить на вас, принуждать к признанию?
    — Мне не в чем признаваться.
    — Это я уже прочитал, — он жестом предложил ей сесть за стол, представился. — Я лучший адвокат этого города, и если вы не возражаете, то я буду вести ваше дело.
    — Почему? — недоверчиво спросила Габу.
    — Что почему? — по-детски доверчиво удивился он.
    — Почему лучший адвокат города хочет вести мое дело? У меня нет ни денег, ни власти, чтобы расплатиться с вами.
    — Но у вас есть брат, и есть известность, а для адвоката иногда победа в громком деле намного ценнее денег.
    — Я вас не понимаю.
    — Я дам вам свободу, вы дадите мне славу. Так достаточно ясно, Габу? Не возражаете, если я буду называть вас Габу? Если нет, то можете называть меня Флавин.
    — Мне все равно.
    — Ну, вот и отлично, — он улыбнулся одними губами, попросил Габу подписать несколько документов, разрешающих ему вести ее дела в суде.
    — Мне придется вернуться в камеру? — спросила Габу, решив, что все складывается слишком хорошо, чтобы оказаться до конца правдой и выходом из сложившейся ситуации. Флавин снова встретился с ней взглядом. — Я не хочу больше в камеру, — сказала Габу. — Там… там…
    — На вас пытались оказать физическое давление?
    — Нет, но…
    — Тогда забудьте, потому что проку от этого не больше, чем от слез.
    — Хорошо, забуду, только вытащите меня отсюда.
    — Вытащу. По крайней мере до тех пор, пока не найдут того малани, о котором вы говорили или не появятся новые факты.
    — Тоже думаете, что я вру?
    — Я адвокат. Я защищаю своего клиента, а не думаю и не строю доводы.
    — Понятно, — Габу помрачнела.
    — Но вашу версию я выслушаю с большим удовольствием.
    — Разве там не рассказывается обо всем? — спросила Габу, бросив взгляд на толстую папку с бумагами на столе.
    — Там есть лишь одна версия. И сразу скажу, эта версия нам не подойдет.
    — Хорошо. Что вы хотите узнать?
    — Не здесь.
    — Не здесь?
    — Вы устали, измотаны, напряжены. Вам нужно принять душ, выспаться, отвлечься. И только потом вспоминать, — Флавин улыбнулся. Снова одними губами. — Вам есть куда пойти?
    — У меня номер в отеле.
    — Боюсь, туда вы вернуться не сможете.
    — Почему?
    — Потому что законники считают это местом преступления.
    — Но там мои вещи! Моя одежда, деньги…
    — Придется придумать что-нибудь другое. — Адвокат прищурился, окинул Габу оценивающим взглядом. — Думаю, у вас один размер с моей помощницей, так что проблема с одеждой решится. А что касается жилья, то есть два варианта: либо отель, либо мой дом.
    — Я бы предпочла отель.
    — Хорошо, я сниму для вас номер и пришлю Джо.
    — Джо?
    — Моя помощница. Она принесет одежду и оптимизм, — он снова улыбнулся одними губами. Габу с трудом сдержалась, чтобы не скривиться и не фыркнуть презрительно. — Если вас что-то не устраивает, то можете вернуться в камеру, — став неожиданно серьезным, добавил Флавин.
    — Это не смешно.
    — Зато помогает умерить спесь. Запомните, Габу, вы выходите отсюда благодаря мне. Я плачу за одежду, которую вы будете носить, такси, на котором будете ездить и номер в отеле, где вы будете жить. К тому же тот факт, что вы сегодня выйдете отсюда, совершенно ничего не значит. Вас так же быстро могут вернуть сюда, стоит нам допустить хоть одну ошибку. А ошибок и так уже слишком много.
    — Я ни в чем не виновата.
    — Ваш брат заявляет обратное.
    — Он лжет!
    — Докажите, — адвокат выдержал гневный взгляд Габу.
    — Вы же знаете, что я не могу! — прошипела она, чувствуя, как усталость дня наваливается на плечи.
    — Тогда слушайте меня и делайте то, что я говорю, — Флавин подался вперед, оказался лицом к лицу с Габу. — Иначе у нас ничего не выйдет. И неважно виновны вы или нет. Вам все понятно? — он дождался, когда Габу кивнет. — Тогда больше никаких пререканий. — Габу снова кивнула. — Хорошо. Запомните этот момент на будущее. Запомните и почаще вспоминайте.
    И снова Габу кивнула, устало, раздавлено. Флавин поднялся из-за стола, вызвал охранника. Спустя четверть часа он вывел Габу из участка. Несколько фотографов сделали их снимки.
    — Постарайтесь не улыбаться и не выглядеть раскаявшейся, — сказал адвокат Габу.
    Она снова кивнула. Желтый кэб ждал их, но Флавин задержался, позволяя фотографам закончить свою работу. Оказавшись в такси, Габу закрыла глаза, не пытаясь следить за дорогой, которую все равно не знала в этом чужом городе.
    — Жалеете, что переехали сюда? — спросил Флавин.
    Она пожала плечами.
    — Не жалейте. Это хороший город. Нужно лишь знать его правила и порядки.
    Габу снова пожала плечами.
    — Когда-нибудь вы это тоже поймете, — пообещал ей Флавин.
    «Да я уже поняла его правила», — хотела сказать Габу, вспоминая камеру и женщину с мускулистыми руками, но так и не сказала, притворившись, что изучает мелькавший за окном город. Оказавшись в отеле, она закрылась от Флавина в душе, включила горячую воду и долго стояла ни о чем не думая, просто наблюдая, как ванная комната наполняется паром, затем вздрогнула, очнулась, сбросила пропахшую тюрьмой одежду, отрегулировала воду…
    Когда она вышла из душа, то вместо Флавина ее встретила невысокая девушка с фиолетовыми губами — такими яркими, что Габу не могла отвести от них взгляд.
    — Не волнуйся, я человек, — сказала девушка, представившись помощницей Флавина по имени Джо. — И если тебе не нравится фиолетовая помада, то…
    — Да нет, все нормально, — смутилась Габу, не зная, как вести себя с новой знакомой. — Флавин, кажется, говорил, что ты принесешь мне новую одежду?
    — Я не знала, что ты носишь… — Джо болезненно поджала губы. — Флавин сказал, что мы с тобой похожи, но… — она окинула Габу внимательным взглядом. — Но я думаю, что ты другая. По крайней мере вот здесь, — она постучала себя указательным пальцем по голове. — Взять хотя бы мою фиолетовую помаду. Ты так смотрела на мои губы, словно…
    — Да я же сказала, что все нормально! — начала улыбаться Габу.
    — Но пользоваться же такой помадой не станешь?
    — Не стану.
    — Вот и с одеждой так, поэтому… — Джо показала на кровать. — Я пыталась узнать, что носят сейчас в подводных городах, но там у вас такая странная мода, что…
    — Все нормально! — Габу подошла к кровати. — Я, пожалуй, возьму какое-нибудь платье и все.
    — А цвет?
    — Мне все равно, лишь бы не прозрачное.
    — Прозрачное уже не в моде.
    — Ну, вот видишь, — Габу снисходительно улыбнулась, невольно чувствуя себя более взрослой и мудрой рядом с новой знакомой, попросила Джо отвернуться, сбросила махровый халат, переоделась.
    — А тебе идет, — сказала Джо, увидев Габу в одном из своих платьев. — Думаю, Флавину понравится.
    — Причем тут Флавин?
    — Он же привез тебя сюда.
    — И что?
    — Не знаю, — Джо нахмурилась. — Ты, правда, не помогала своему брату убивать всех тех женщин?
    — Правда.
    — Хорошо. А то мне не нравится, когда Флавин защищает злодеев.
    — Бывает и такое?
    — Чаще, чем хотелось бы! — Джо тяжело вздохнула. — Знаешь, иногда мне кажется, что в этом городе только и есть что злодеи, да герои, которые с ними борются.
    — Флавин говорил, что к этому нужно привыкнуть, принять это и тогда все перестанет казаться странным.
    — Он всем такое говорит.
    — Я поняла, просто хотела подбодрить тебя.
    — Меня не нужно подбадривать! — спохватилась Джо. — Я здесь для того, чтобы подбадривать тебя!
    — Да ладно. Всем нам иногда нужна помощь, — Габу дружелюбно улыбнулась. — Так ты, выходит, тоже не местная?
    — С чего ты взяла?
    — Ну, не знаю. Ты, кажется, тоже не очень жалуешь этот город.
    — У меня просто не очень хорошая история, — Джо помрачнела.
    — Как и у меня? — осторожно предположила Габу.
    — Ты сказала, что не принимала участия в убийствах брата. Значит, у тебя ничего страшного не случилось.
    — Не забывай, что он все-таки мой брат.
    — Тоже верно, — Джо задумалась, нахмурила лоб, словно пыталась сделать какие-то сложные вычисления. — Такой же злодей, как и твой брат, убил моих родителей, когда я была еще ребенком.
    — Мне жаль.
    — Это был берг.
    — Мой брат — малани.
    — Берги хуже.
    — Я знаю. Видела их несколько раз в подводном городе. Мерзкая раса.
    — И жестокая. Ты знаешь, что на своей планете, они содержат целые плантации, где охотятся на подобных себе. Представляешь, они даже друг друга убивают ради интереса. О чем говорить, когда судьба сводит их с людьми…
    — Или с малани…
    — Да, — согласилась Джо, обдумав слова Габу. — А ты не думала, почему твой брат убивал только людей? Убивал бы лучше бергов и ему, пожалуй, многие даже спасибо сказали, а так…
    — Я думаю, что он просто спятил…
    — А почему это были женщины? У него что, были какие-то проблемы с противоположным полом?
    — Не знаю. Сейчас мне кажется, что он всегда был немного странным.
    — Может быть, это потому, что у вас не было отца?
    — Или он просто таким родился.
    — А его рисунки? — Джо передернула плечами, но страха в ее глазах Габу не заметила. — Никогда прежде не общалась с художниками, они что, все такие странные?
    — Могу тебя о том же спросить про адвокатов.
    — Про адвокатов? — Джо снова нахмурилась, неожиданно просияла. — Ты имеешь в виду Флавина? Он нечто, правда?
    — Нечто? — Габу смерила девушку внимательным взглядом. — Так ты что, влюблена в него?
    — Я? Влюблена? — Джо натянуто рассмеялась, ее щеки залил румянец.
    — Я может и из подводного города, но в людях разбираюсь, — сказала Габу.
    — Правда? — Джо покраснела еще сильнее. — И что ты думаешь об этом? У меня есть шанс?
    — Не знаю. Я совсем не знаю его, — Габу с трудом сдержала снисходительную улыбку. — Но шанс, пожалуй, есть всегда. Тем более у вас уже есть общее в том, что вы оба родились в этом городе. Да и работаете вы вместе…
    — А мне иногда кажется, что он смотрит на меня, как на ребенка.
    — Ты уже не ребенок.
    — Я знаю, но вот Флавин… — она поджала губы, услышав телефонный звонок, вздрогнула, наградила Габу испуганным взглядом. — Это он!
    — Кто?
    — Флавин! — Джо подбежала к телефону, не видя, как смеется над ней Габу.
    Голос у нее был сбивчивый, взволнованный. Румянец залил ее щеки. «А ведь она и правда еще ребенок!» — подумала Габу, дождалась, когда Джо повесит трубку, спросила, зачем звонил Флавин.
    — Просил меня не докучать тебе своими расспросами и дать отдохнуть, — Джо беспомощно всплеснула руками. — И откуда он узнал, о чем мы разговариваем? Словно мистика какая-то, правда?
    — Думаю, это очевидно.
    — Но, как?!
    — Поймешь, когда-нибудь, — пообещала ей Габу, пытаясь скрыть снисходительную улыбку. — Больше Флавин ни о чем не говорил?
    — Сказал, что придет завтра утром, а до этого ты должна отдыхать, — Джо тяжело вздохнула, поднялась на ноги. — Ты ложись на кровать, а я устроюсь на кресле.
    — Так ты останешься здесь на ночь?
    — Флавин так сказал.
    — Не обязательно всегда делать то, что он говорит.
    — Но…
    — Ты ведь уже не ребенок.
    — Нет, конечно!
    — Вот видишь. — Габу поднялась на ноги, взяла Джо под руку и повела к выходу. — Так что езжай сейчас домой, а утром, до Флавина приезжай сюда. И никто ничего не узнает.
    — Ты так думаешь?
    — Ну, конечно. — Габу открыла дверь. — Тебе ведь тоже надо отдохнуть и… если хочешь понравиться Флавину, то прекрати пользоваться фиолетовой помадой, это как-то по-детски.
    — Ладно, — решительно пообещала Джо.
    Габу улыбнулась ей еще раз и, пожелав спокойной ночи, закрыла дверь. Несколько минут она ждала, что Джо передумает и вернется, затем услышала, как звякнули в коридоре открывшиеся двери лифта, рассмеялась, открыла платный мини-бар, выбрала себе не крепкий коктейль, не особенно заботясь о его стоимости, включила телевизор на платном канале, но вместо того, чтобы смотреть его, подошла к окну. Город, словно вспыхнувший муравейник, гудел далеко внизу. Габу поймала себя на мысли, что всю свою жизнь в подводном городе, чтобы представить мир, смотрела вверх, на далекий купол, теперь же, чтобы представить мир, ей нужно смотреть вниз, на крохотные улицы, по которым ползут машины и бегут люди, а там, наверху… Она запрокинула голову, вглядываясь в черное небо. Там ничего нет. Только холод и пустота. «И что самое странное, я уже привыкла к этому», — подумала Габу, невольно признавая, что этот город не так уж и плох, как можно подумать. Она вспомнила свою работу, на которой она так и не была. «Интересно, возьмут ли меня назад, если я снова приду, после того, как закончится вся эта история? Наверно, возьмут. Может быть, станут платить больше. Здесь любят скандалы. А я теперь часть очередного скандала. И что самое странное, к этому я тоже уже привыкаю». Габу выпила, вспомнила Флавина, невольно благодаря его за то, что ночь она проводит в этом номере, а не в тюремной камере, в компании девушки с мускулистыми, как у мужчины руками. На прикроватной тумбе, рядом с телефоном, лежала оставленная Джо визитная карточка с номером Флавина. Габу сняла трубку, услышала сонный голос Флавина, улыбнулась.
    — Просто хотела тебя поблагодарить.
    — Поблагодарить? — судя по паузе, он не сразу понял, кто ему звонит.
    Где-то далеко послышался женский голос. «Надеюсь, это не Джо», — подумала Габу и снова улыбнулась. Повесив трубку, она легла в кровать, но еще долго не могла заснуть. Пришлось включить свет, чтобы избавиться от витавших перед глазами фотографий с картинами брата. Картинами смерти и безумия. «А ведь он мог убить и меня», — думала Габу, и сон окончательно отступал, заставляя вспоминать брата, спрашивать себя, как все могло получиться так. В результате Габу заснула лишь под утро. Хотя мысли не оставили ее и в царстве грез. Фантазии перенесли ее на места преступлений, рисунки ожили. Девушки, нарисованные кровью, извивались на стенах, затеяв какой-то странный танец. Иногда они смотрели на Габу и улыбались ей, манили. И где-то за спиной стоял брат. Габу слышала его дыхание, но не могла обернуться. Только смотреть на танец его картин и ждать, чем все это закончится. А где-то далеко, в другом мире, кто-то открывал дверь своим ключом. Габу слышала это, но не придавала значения. Все это не имело смысла. Не имело смысла там, где жизнь текла размеренно и неторопливо. Здесь же, во сне, прямо перед ней, было самое настоящее безумие, и Габу не могла оторвать от него глаз, не могла перестать замечать.
    — Эй, — Джо тронула ее за плечо. Габу вспотела и долго не могла проснуться, бормоча что-то сквозь сон, пытаясь прогнать Джо. — Скоро придет Флавин.
    — Флавин? — сновидение медленно начало отступать. Глаза открылись. Свет ослепил. Габу снова зажмурилась.
    — Нет, нет! Не смей больше спать! — приказала Джо.
    — Ладно не буду, — пообещала Габу, села в кровати, пытаясь вспомнить, что вчера было реальностью, а что ей только снилось.
    — Выглядишь так, словно кутила всю ночь, — сказала Джо.
    — Все будет в порядке.
    — Флавин заметит и отчитает меня!
    — Я сказала, все будет в порядке! — Габу поднялась на ноги, закрылась в ванной, приняла душ.
    Усталость отступила, однако мешки под глазами предательски остались. — Выгляжу лет на десять старше, — призналась себе Габу. Джо постучала в дверь и сказала, что у них еще есть время, чтобы сходить позавтракать. Они спустились в расположенное на первом этаже кафе. Посетителей не было и официанты перешептывались, наблюдая за столиком где сидели Габу и Джо.
    — Здесь всегда так? — спросила Габу.
    — Как? — растерялась Джо.
    — Им что заняться больше нечем, кроме как пялиться на нас?
    — Не на нас, а на тебя, — Джо улыбнулась. — Ты ведь теперь знаменитость.
    — К черту.
    — Все газеты города спорят между собой о том, помогала ты своему брату или нет. Некоторые даже уверяют, что настоящий убийца — это ты, а брат лишь прикрывает тебя.
    — И ты говоришь, что я должна полюбить этот город?
    — Не обижайся. Это же просто шоу, — Джо снова улыбнулась, увидела Флавина, замахала ему рукой. — Ты завтракал? Нет? Ну, так я закажу! Ты что будешь?
    — Кофе.
    — И?
    — И больше ничего. — Флавин сел за стол, окинул Габу внимательным взглядом. — Бессонная ночь?
    — Немного.
    — Понятно. — Флавин положил на стол папку с бумагами.
    — Хотите говорить о делах здесь? — спросила Габу.
    — Хочу вам кое-что показать. — Он достал несколько альбомных листов, протянул Габу.
    — Что это? — спросила она, не сразу узнав изображенную на рисунках девушку. — Это что, я? — она нахмурилась, смущенная открытой наготой рисунка, сделанного черным карандашом. — Но…
    — Это из художественной мастерской, где вы работали натурщицей. После обеда они появятся в газетах.
    — Но это не правда!
    — Что не правда?
    — Вот это! — Габу с отвращением просмотрела рисунки, бросила их на стол. — Все это — неправда! Я не позировала им! Не успела! Должна была прийти вчера, но меня арестовали.
    — Студенты уверяют в обратном.
    — Но… — Габу нахмурилась, нервно прикусила губу. — Спросите их учителя! — просияла она. — Он должен помнить…
    — Я спрашивал, но для него главное популярность своей школы.
    — Чертов старик! — Габу закрыла глаза, пытаясь отдышаться. — Что это значит для нас?
    — Если дело дойдет до суда, то по опыту могу сказать, что присяжные быстрее встанут на сторону официантки, чем натурщицы. Особенно имея перед собой подобные рисунки, — он отыскал самый неприличный из них. — Боюсь для них работа натурщицы будет сродни с…
    — Проституцией? — помогла Габу.
    — Не совсем так, но близко.
    — Это не хорошо.
    — Согласен.
    — Мы можем как-то это исправить?
    — Если только вы сможете доказать, что никогда не были в той школе.
    — Но я была, только никогда не позировала. Мы познакомились, договорились об оплате. Я встретилась с учениками и другой натурщицей, позировавшей им в тот момент…
    — Тоже обнаженной?
    — Что значит тоже? Я же сказала, что не позировала им.
    — Но собирались.
    — Они хорошо платили.
    — Хорошо платили? — Флавин нахмурился и покачал головой. — Замечательно, — он взял принесенную Джо чашку кофе. — Вы хоть представляете, как это будет звучать для присяжных?
    — Что звучать? — спросила Джо, желая принять участие в разговоре. Габу показала ей рисунки. — О! — Джо наградила ее странным взглядом, смешивавшим укор и уважение. — Наверно, нужна смелость, чтобы позировать вот так! — сказала она. — Особенно без одежды. — Джо попыталась отыскать врезавшийся в сознание рисунок. — Я бы, наверно, не смогла, — она стыдливо, словно ребенок, опустила глаза к рисунку. — Даже одетой бы не смогла… — Джо посмотрела на Флавина, на Габу, снова на Флавина. — Сколько там было учеников?
    — Почти два десятка.
    — Точно бы не смогла…
    — Я не позировала! — вспылила Габу.
    Джо вздрогнула, посмотрела на нее растерянно, затем на рисунки.
    — Я не знаю, кто сделал эти рисунки, но на них не я! — зашипела Габу. — Да, я знала, что нужно будет позировать голой, но не отработала там и одного дня. К тому же, я бы никогда не стала позировать в подобных позах! — она снова начала просматривать рисунки, гневно бросила их на стол. — Это ведь даже не искусство!
    — Верно, но ты сказала, что те, кто сделал эти рисунки, обещали тебе хорошо платить, и ты была согласна позировать им, — напомнил Флавин.
    — Что это значит?
    — Для меня ничего, для присяжных — многое. — Он выдержал паузу, давая Габу возможность обдумать смысл его слов.
    — Хорошо, я поняла, — сказала она, все еще продолжая злиться, но уже не особенно понимая причину своей злости. — И кто-нибудь, ради бога, уберите со стола эти рисунки! — Габу нервно взяла чашку кофе, обожгла губы, выругалась шепотом, увидела, как улыбается Флавин и с трудом сдержалась, чтобы не выругаться еще раз.
    — Есть что-то еще, что я должен знать? — спросил Флавин, выждав небольшую паузу. Габу не ответила, лишь бросила в его сторону гневный взгляд. — Фотографии, знакомства, связи… — продолжал Флавин, словно не замечая недовольства. — Тот малани, о котором вы говорили и которого до сих пор не нашли… Кто был еще кроме него?
    — В этом городе или вообще?
    — В этом городе, — Флавин снисходительно улыбнулся.
    — Тогда никого, — сказала Габу, стараясь побороть новую волну раздражения.
    — Это может быть важно…
    — Я же сказала, что никого!
    — Не злитесь, я должен знать, с какой стороны нас могут ударить.
    — Это все из-за этих чертовых рисунков? Ваше недоверие. Или же дело в чем-то другом?
    — Дело в том, что вас обвиняют в соучастии в убийстве, а это намного серьезней всех рисунков, на которых вы можете быть изображены, вместе взятых. Газеты уже окрестили вас злым гением вашего брата. Прокурор пока молчит, решив прежде найти малани, о котором вы говорили, а после делать выводы. Не знаю, понимаете вы или нет, но ваша свобода вполне может оказаться лишь временным явлением. Вы все еще под ударом, и насколько сильным будет удар, зависит от вас и вашего доверия мне. Понимаете? Я должен знать все, чтобы предпринять защитные меры.
    — Джо говорила, что вы часто защищаете злодеев. Они тоже рассказывают вам обо всех своих преступлениях?
    — Зачастую, да.
    — И каково это? Чувствовать себя исповедником. Или же вам приятно думать, что вы держите своих клиентов за горло?
    — Мне приятно думать, что они доверяют мне, что они знают, что я не враг им. К тому же, я не имею права разглашать ничего, о чем узнаю от своих клиентов, — Флавин выдержал колючий взгляд Габу.
    — Ладно, — сдалась она. — Что вы хотите знать? Спрашивайте.
    — Малани, о котором вы рассказали законникам, он действительно существует?
    — Да.
    — И вас действительно познакомил брат?
    — Юругу пришел, когда брата не было дома, так что выходит, мы познакомились без помощи брата.
    — И он представился вам агентом вашего брата?
    — Он сказал, что помогает брату прославиться, заявить о себе.
    — И вы поверили ему на слово?
    — Да.
    — Почему?
    — Он показался мне знакомым, — Габу нахмурилась. — Я думала, что брат, должно быть, когда-то рассказывал мне о нем, возможно даже показывал его фотографию, но…
    — Вы сказали законникам, что никогда прежде не знали Юругу. Но если вы признаете, что брат говорил вам о нем прежде, то получается, что вы соврали?
    — Брат не говорил мне о нем прежде.
    — Но вы знали его?
    — Да.
    — В подводном городе?
    — Он пришел из тумана. Эти генераторы подпространства, знаете?
    — Не думал, что они есть в подводных городах.
    — Есть. Правда, незаконные, но есть. Юругу сказал, что так дешевле путешествовать.
    — Сказал здесь или в подводном городе?
    — Здесь. Тогда он лишь остановил меня, не позволив войти в дверь. — Габу бросила на Флавина напряженный взгляд. — Я никогда прежде не была в подпространстве, слышала что-то об этом, но не придавала значения. А тогда, в тот день у «Черного бара», в тумане, я просто испугалась, не понимая, что происходит. Увидела дверь и, желая выбраться из тумана, едва не вошла в нее. Юругу спас меня, остановил, показал тех жутких тварей, поджидавших за дверью… — Габу поежилась. — Не понимаю, зачем люди вообще придумали эти технологии? По-моему, от всех этих перемещений одни только неприятности.
    — Другого способа пока нет, — снисходительно улыбнулся Флавин. — К тому же это закрытая технология, так что ваш малани, выходит, уже преступник, если вы видели, как он пользуется подобным генератором.
    — Я не видела, как он выходит из двери. Он лишь сказал, что любит путешествовать и что это дешево.
    — И все?
    — Да. Он ушел раньше, чем я успела узнать его имя. Я даже не запомнила его лица.
    — Но вспомнили, когда увидели в мастерской своего брата?
    — Нет. Только на пляже.
    — Кто предложил пойти на пляж?
    — Юругу.
    — Вас не смутило, что была ночь?
    — Был вечер, к тому же он сказал, что это будет интересно, а мне было скучно…
    — И что вы сделали, когда вспомнили его?
    — Спросила, случайна наша новая встреча или нет. — Габу отвернулась. — Он сказал, что я малани, как и он.
    — И что это значило?
    — Я не знаю. Тогда в этом был смысл.
    — Потому что он вам нравился?
    — Да.
    — И вы занялись с ним сексом?
    — Да, — Габу прикрыла глаза. — Подробности нужны?
    — Только если что-то особенное.
    — Секс между малани всегда особенный.
    — Я имею в виду, особенное для присяжных или прокурора. — Флавин выдержал паузу, но Габу настырно молчала. — Вы ведь занимались этим прямо на пляже?
    — Да.
    — Кто-нибудь видел вас?
    — Я не знаю.
    — Это может быть важно, если не удастся найти Юругу.
    — Я не помню. Все было, как в тумане.
    — А когда он уходил? Он что-нибудь сказал? Вы не договаривались о новой встрече?
    — Когда я проснулась, его уже не было. — Габу поморщилась, вспомнив случайных утренних прохожих. — На мне не было одежды, так что кто-то мог запомнить, как я одевалась утром на пляже и как бежала потом оттуда.
    — На тот момент вы были одни?
    — Да.
    — Значит, от этого нам будет мало прока.
    — Жаль, — Габу улыбнулась, отпила остывший кофе из чашки, которую все еще держала в руке. — Забавно, правда? В то утро я мечтала лишь о том, чтобы никто не запомнил меня с мужчиной, а сегодня желаю обратного… — она бросила косой взгляд на Джо.
    Джо поспешила улыбнуться ей.
    — Вам интересно, почему я поссорилась с братом? — спросила Габу Флавина. Он кивнул. — Потому что я решила, что он продал меня, — она прикрыла глаза, стараясь обуздать эмоции. — Я решила, что Юругу заплатил ему за меня, помог забрать из подводного города.
    — Почему?
    — Потому что я малани.
    — Думаете, это достаточный довод? Переезд из подводного города стоит больших денег.
    — Тогда мне казалось, что в этом есть смысл.
    — А сейчас?
    — Сейчас не знаю. — Габу снова вспомнила пляж, поморщилась. — Сейчас мне кажется, что это так же отвратительно, как рисунки, которые вы мне показали сегодня.
    — Кажется, вы сказали, что эти рисунки подделка?
    — Не цепляйтесь к словам. — Габу допила остывший кофе, попросила Джо принести еще одну чашку. — Вам интересно услышать о нашем с братом детстве? О нашей матери?
    — Если только это может быть важно.
    — Я не знаю, важно это или нет, но тот мотив, который постоянно насвистывает Пилс, это песня, которую пела нам мать. Думаете, это может быть важным? — она замолчала, дожидаясь ответа. Флавин молчал, глядя куда-то в пустоту. — Вы о чем-то думаете?
    — Я думаю о том, что будет, если законникам не удастся найти Юругу.
    — Все еще не верите мне?
    — Наоборот. Верю.
    — Тогда почему сомневаетесь реальности Юругу?
    — Я не сомневаюсь в его реальности. Я сомневаюсь, что его смогут найти. Ведь если он соучастник, то, как вы думаете, где он сейчас будет?
    — Подальше отсюда?
    — Верно. А если учесть, что вы говорили о его путешествиях в подпространстве, то не удивлюсь, что он уже очень далеко, — Флавин снова замолчал.
    — Если его не найдут… — вкрадчиво спросила Габу. — Если он сбежит, то это будет значить, что у меня проблемы?
    — Только если не удастся подтвердить его реальное существование.
    — Но ведь должно же быть хоть что-то! — всплеснула руками Габу, снова вспоминая проведенное в камере время.
    Страх подобрался к горлу, заставил вспотеть. Габу спешно попыталась взять себя в руки, но стало только хуже. Теперь перед глазами витал образ женщины с мускулистыми руками. И запах подвала — камень, сырость. Почти, как в подводном городе. Габу почувствовала, как по лбу скатилась пара крупных капель пота. Воспоминания ожили, стали слишком четкими, усиливая страх.
    — Мне нужно в туалет! — она спешно поднялась на ноги, едва не столкнулась с Джо, которая несла ей кофе.
    — Что-то случилось? — растерянно спросила Джо.
    — Не сейчас, — Габу почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мысли в голове спутались, разбежались, как в ночь на пляже. В ночь, проведенную с малани. Габу качнулась, с трудом понимая, где сейчас находится на самом деле.
    — Хочешь, Джо пойдет с тобой? — предложил Флавин.
    — Не знаю. — Габу повернулась к нему, но так и не смогла разглядеть его лица. — Наверно, нет. Не думаю. — Она снова качнулась. Джо спешно взяла ее под руку. Габу отстранилась. — Я сказала, что не надо.
    Она прищурилась, стараясь не обращать внимания на попавшие в глаза капли пота, сделала неуверенно шаг вперед, затем еще один. Джо и Флавин растерянно переглянулись за ее спиной, но ей сейчас не было до них никакого дела. «Умыться, прийти в чувства!» — твердила она себе, переставляя непослушные, онемевшие ноги. Все тело было онемевшим, вялым. Лишь кожа горела, покрывалась пятнами. Габу чувствовала, как этот жар поднимается по груди, переползает на шею, щеки. Словно где-то рядом был малани. Словно он снова касался ее, ласкал ее. Габу закусила до крови губу, но это не помогло. «Может быть, Юругу где-то здесь? Где-то рядом? — мелькнула в голове далекая мысль. — Но как такое может быть?» Габу вошла в дамскую комнату, открыла кран с холодной водой, умылась. «А, может, я схожу с ума, как и мой брат?» — подумала она, обернулась, увидела Юругу, но не смогла даже удивиться. Он не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на нее.
    — Тебя ищут, — сказала Габу. Он кивнул. — Ты должен сдаться. Должен рассказать всем, что я не имею к безумию брата никакого отношения.
    Она выдержала долгую паузу, но ответа так и не последовало, лишь вернулось головокружение и жар, заставив Габу шагнуть к Юругу и прикоснуться к нему, желая убедиться, что он реален, что он не плод ее воспаленного воображения. Едва ее пальцы коснулись его руки, как по телу пробежала новая дрожь, внизу живота вспыхнуло что-то горячее. Мысли поплыли прочь, оставляя пустоту, в которой начинало расцветать желание. Габу испуганно отдернула руку, шагнула назад, уперлась в раковину. «Что происходит со мной, черт возьми? Взгляд Юругу стал материальным. Габу буквально чувствовала его на своей коже. Взгляд, имевший над ней почти такую же власть, как и прикосновения. Никогда прежде, даже рядом с другим малани, Габу не испытывала ничего подобного. Никогда!
    — Кто ты такой? — спросила она Юругу.
    Он снова не ответил, лишь неспешно шагнул вперед. Габу вжалась в раковину. Юругу приблизился к ней, прикоснулся к ее щеке, снова вызвав дрожь, подался вперед, словно собираясь поцеловать, и тихо шепнул, что она должна вернуться в тюрьму. Или же не шепнул? Габу вдруг поняла, что услышала его голос прямо в своей голове.
    — Я не вернусь, — тихо сказала она.
    — Но ты должна. Только там ты будешь в безопасности.
    — Нет.
    — У тебя нет выбора.
    — Я сказала… — Габу замолчала, забыв, что хотела сказать.
    Что-то древнее, оставив тело Юругу, коснулось ее разума, попыталось подчинить его, подавить, затем так же внезапно сдалось, отступило, оставив в память о себе лишь обрывки своих мыслей, да хлынувшую из носа кровь. Габу растерянно приложила руки к своему лицу, увидела на ладонях кровь. Кто-то постучал в дверь.
    — Габу, ты там? — спросила Джо.
    Голос ее был четким, реальным, в отличие от всего того, что было пару мгновений назад. И мужчина, малани. Он стоял, шатаясь, напротив Габу и растерянно смотрел по сторонам.
    — Габу, я захожу! — предупредила Джо, открыла дверь, увидела мужчину-малани, увидела Габу, у которой из носа текла кровь, ахнула, растерянно всплеснула руками не находя слов, снова ахнула, снова всплеснула руками.
    — Позови Флавина, — велела Габу.
    — Флавина? — Джо смотрела на густую кровь на лице и руках Габу. — Но… но… — она посмотрела на мужчину, застывшего напротив Габу.
    Он встретился с ней взглядом, качнулся и, потеряв сознание, медленно осел на кафельный пол.
    — Да позови же Флавина, черт возьми! — прикрикнула на Джо Габу, повернулась к раковине, из крана которой все еще текла холодная вода, и начала умываться.
    Несколько секунд Джо продолжала наблюдать за ней, затем вздрогнула, побежала в кафе, долго не могла найти нужных слов, чтобы объяснить Флавину, что происходит, затем поняла, что и сама не знает, что происходит, схватила его за руку и потащила в дамскую комнату. Мужчина-малани лежал на полу лицом вниз. Он не двигался, не дышал.
    — Иди, вызови законников, — велел Флавин Джо, дождался, когда она уйдет, спросил Габу, что здесь случилось.
    — Я не знаю. — Она закрыла кран, спросила у Флавина платок, потому что из носа все еще продолжала сочиться кровь.
    — Это он ударил тебя?
    — Нет.
    — Тогда что?
    — Я не знаю. — Взгляд Габу устремился к Юругу. — Он жив? — спросила она Флавина.
    Он пожал плечами, подошел к мужчине-малани, проверил пульс.
    — Кажется, жив.
    — Хорошо. — Габу промокнула платком выступившую из носа кровь. Кровь, продолжавшую течь, даже когда приехали законники и отвезли Юругу в больницу, оставив у его палаты двух охранников и предупредив врачей о том, что он может быть связан с серией убийств.
    — Думаю, будет лучше, если врачи осмотрят и тебя, — сказал Флавин Габу.
    Она отказалась.
    — Хочешь снова отправиться в тюрьму?
    — В тюрьму? — Габу наградила его отрешенным взглядом.
    — Законники захотят узнать, почему Юругу пришел к тебе.
    — Я не знаю.
    — Я тоже не знаю, поэтому пусть все выглядит так, словно он напал на тебя, а не пришел за помощью, как к лучшему другу.
    — Ты адвокат, тебе виднее, — сдалась Габу, поднялась на ноги и спросила куда идти.
    Флавин отвел ее к знакомому врачу, затем отправил в компании Джо в отель.


  • ЧИТАТЬ С НАЧАЛА
    Ожившие воспоминания заставили Габу вздрогнуть, словно прошлое могло вернуться, схватить ее за горло. Снова захотелось убежать. Из парка, из города. Убежать туда, где никто ничего не знает. Перед глазами появились забытые картины. Ужасные картины ее безумного брата. Картины, напечатанные во всех газетах Андеры — чудесного города, в который Габу приехала к брату, надеясь начать новую жизнь с чистого листа. Но брат изменился. Он жил в мастерской, где не было ни одной картины. Лишь запах краски и пыли. Жил ночью. В городе огней и порока. А днем спал. Его кровать стояла у дальней от окна стены. Для сестры он выделил диван. Габу распаковала не богатый на личные вещи чемодан. Все осталось позади, в нежеланном прошлом, на фоне которого пыльная мастерская брата казалась раем. Да и сам мир, что остался позади не мог соперничать с миром Андеры. Здесь все казалось глянцевым, светящимся, словно оказался в сказочном сне, где все мечты могут исполниться. А мечты были простыми и нетребовательными. Мечты Габу. И даже брат, спавший весь день, а на ночь уходивший куда-то, не говоря ни слова, не мог развеять убеждение, что все будет хорошо. Хорошо в этой новой жизни. И это не вера и надежда — Габу знала, что все будет именно так. Знала, с того самого момента, как увидела Андеру. Знала, убираясь в мастерской брата. Знала, открывая дверь высокому незнакомцу, назвавшемуся другом брата. Брата, которого снова не было дома. И это имя… Это необычное имя, показавшееся тогда странным.
    — Юругу? — спросила она, меряя статного незнакомца оценивающим взглядом. — Из каких ты мест, Юругу?
    — Отовсюду, — он улыбнулся. У него были крепкие белые зубы. В голубых глазах играло, переливаясь, небо.
    — Тогда не удивлена, что ты сошелся с моим братом. Он тоже отовсюду, — попыталась пошутить Габу.
    Незнакомец снова улыбнулся, спросил, может ли он войти и подождать Пилса в мастерской.
    — Конечно, — Габу спешно отступила в сторону. Мужчина принес за собой запах морской свежести и цветов. — Всегда хотела сходить на пляж, — сказала Габу. — А то уже неделю в городе, а моря так и не видела.
    — Это можно исправить. — Юругу подошел к окну. Узкие бедра, широкие плечи — Габу буквально любовалась им. — Вечер только начинается, — он распахнул шторы, открыл окно. Исходивший от него запах морской свежести, сменился свежестью остывающего дня. — Земля все еще прогрета. Воздух теплый и вода. — Юругу обернулся. Взгляд его стал доверчивым, как у ребенка, но… где-то там, за глазами, Габу казалось что она видит что-то еще. Что-то глубокое. И это ей нравилось.
    — Никогда не была на пляже ночью, — призналась она.
    — У тебя есть купальник?
    — Есть ли у меня купальник?! — Габу рассмеялась. — Мы ведь на Андере! — она смутилась, увидев на лице Юругу снисходительную улыбку. — Разве люди приезжают сюда не ради моря и развлечений?
    — Возможно.
    — Да, ладно! Даже мой брат оказался здесь, потому что не смог найти лучшего места для отдыха!
    — Возможно, — взгляд Юругу стал колким. Габу казалось, что еще немного, и она начнет чувствовать его на своей коже.
    — Пойду, переоденусь, — сказала она, подошла к ширме в дальнем углу, остановилась, обернулась. — Я ведь правильно поняла тебя? Мы пойдем на пляж?
    — Ты правильно все поняла, — заверил Юругу. Его голубые глаза вспыхнули хищным огнем. Это понравилось Габу.
    «И брата нет! — думала она. — Так рано, а он уже ушел, словно знал, что придет этот голубоглазый красавец!» Габу раскрыла чемодан. Вещи высыпались, словно специально издеваясь над ней. Она попыталась их собрать, но размер неестественно увеличился. Чемодан хлопал беззубой пастью, из которой настырно торчали то полы платья, то пояс, то футболка. Габу выругалась себе под нос, пнула чемодан ногой, вынырнула из-за ширмы, замерла. Незнакомец стоял у окна, разглядывая ее, наклонив на бок голову.
    — Что? — растерялась Габу, невольно оправляя подол юбки. — Что не так?
    — Ты знаешь, что твой род самый древний? — спросил Юругу.
    — Это брат тебе рассказал? — Габу покраснела. Не знала почему, но чувствовала стыд за брата, его хвастовство, заносчивость, ложь. — Не слушай его. Он всегда врет, — сказала она Юругу.
    — На этот раз он не врет.
    — Так ты поэтому здесь? — тень разочарования заставила Габу нахмуриться.
    — Новый мир начался с таких как ты и твой брат, — примирительно улыбнулся Юругу.
    — Только случилось это тысячи лет назад, а мне и четверти века нет.
    — Но, тем не менее, ты малани, — Юругу подошел к двери. Его взгляд пленил, запах — увлекал за собой. Габу увидела, как открылась дверь, словно Юругу и не прикасался к ней. — Ты идешь?
    — Конечно! — она тряхнула головой, взяла его под руку. Вопреки ожиданиям, волнение не прошло, а лишь усилилось. — Ты странный, — призналась Габу. — С тобой странно. Такое чувство… — неожиданно ее осенило. — Ты тоже малани?
    — Никогда раньше не обнимала малани?
    — Только брата.
    — Но с братом не так?
    — Нет.
    — А со мной?
    — С тобой волнительно. Это всегда так?
    — Обычно да.
    — И много у тебя было таких, как я?
    — Малани не редки. Не так редки, как флориане.
    — Флориане? Я думала, их давно уже нет.
    — Многие так думают.
    — А ты нет?
    — Нет.
    — Значит, ты видел одного из них? Или просто так говоришь об этом, чтобы произвести впечатление?
    — Видел.
    — А меня познакомишь?
    — Зачем?
    — Ну, это ведь Андера. Говорят, здесь сбываются все мечты. А кто не мечтает познакомиться с флорианом?
    — Это из-за легенды?
    — Какой легенды?
    — Говорят, ни один мужчина не сможет сравниться с ними в искусстве любви.
    — Так уж и не один? — Габу натянуто рассмеялась, затем поджала губы. — А ты думаешь, что это правда?
    — Конечно.
    — А как же малани?
    — Малани тоже неплохи, но до флориан им далеко.
    — Не всем женщинам нужен в отношениях лишь секс.
    — Вот как? И что нужно тебе?
    — Пляж.
    — И все?
    — Возможно, — Габу бросила на Юругу косой взгляд и улыбнулась. — Ну, а о женщинах малани, что ты можешь сказать? Какие мы?
    — Древние.
    — Древние?!
    — Древние и чистые.
    — Не самый лучший комплимент, который я слышала.
    — Это не комплимент, — Юругу махнул рукой, остановил такси.
    Габу заглянула в желтый кэб, убедилась, что водитель — человек, забралась в салон. Юругу сел рядом. По дороге на пляж он все время смотрел за окно, но Габу так и не смогла понять, местный он или нет.
    — Странный город, — осторожно протянула она, надеясь, что по реакции Юругу сможет наконец-то определить откуда он.
    — Все города странные, — также на распев сказал Юругу. — По-своему, странные.
    Такси остановилось. Поток пешеходов хлынул с тротуара на дорогу. Многоликий поток, многонациональный. Рука к руке, плечо к плечу. Мужчины и женщины. Монстры и герои. Десятки видов и рас. Сотни лиц, начинавших напоминать натянутые на голый череп маски. Вместе. Днем и ночью. В искрящемся танце жизни.
    — Иногда мне хочется, чтобы все было проще, — призналась Габу. — Хочется, чтобы вокруг были только люди, и все открытия и технологии замедлились, застыли, вернулись на пару тысячелетий назад.
    — Ты тоже не человек, — осторожно напомнил ей Юругу.
    — Но я, по крайней мере, похожа на них, в отличие от… — она взглядом указала на проходившего перед машиной уродца с четырьмя руками.
    — Когда-то все были — малани. Даже люди.
    — Жалко, что те времена прошли.
    — Твоему брату нравится этот мир.
    — Я не мой брат.
    — Это правда, — на лице Юругу появилась едва заметная улыбка. — В этом мире он нашел свое признание.
    — Сомневаюсь, что его картины когда-нибудь станут продаваться, — критично скривилась Габу. — Даже в безумном хороводе этого города.
    — Не ставь на нем крест.
    — Не ставлю, но, боюсь, другие это уже сделали за меня, — Габу бросила на Юругу косой взгляд. Кто он? Откуда? — А ты, случайно, не агент? — спросила она. — Если агент, то сразу разочарую — ничего у тебя с Пилсом не выйдет. Он не поддается контролю. Ему нужно все и сразу. Быстро.
    Такси тронулось, бесшумно поползло дальше, вперед, к морю.
    — Тебе нужно верить в брата, — тихо, но твердо сказал Юругу. — Поверь мне, не пройдет и года, как он заявит о себе, как художник, заставит говорить о себе, писать в газетах.
    — Ты оптимист! — Габу попыталась рассмеяться, но не смогла, испугавшись, что обидит своего нового знакомого. — Хотя, это, возможно, и не так плохо, — поспешила она сгладить углы. — Не люблю людей, которые во всем видят только плохое.
    — Я не человек, — напомнил Юругу, заставив вспомнить чувства, вызванные его прикосновением. — И не говори, что тебе не понравилось, — добавил он.
    — Что не понравилось? — растерялась Габу.
    — Вот это, — Юругу снова прикоснулся к ее руке. Габу вздрогнула, но руку убирать не стала.
    — Это чувство… — она поджала, затем облизнула внезапно пересохшие губы. — Это из-за того, что малани самые древние или же из-за того, что мы просто малани?
    — Малани не самые древние. Были и те, кто жили до них.
    — Никогда не слышала об этом, — голос Габу дрогнул. Прикосновение руки Юругу волновало, сбивало с мысли, поднимая что-то из глубин естества.
    — Это забытая история.
    — История или миф?
    — История.
    — И что же стало с этой древней расой? Они вымерли? Как вымрем и мы, малани, когда-нибудь?
    — Они не вымерли. Они просто изменились.
    — Вот как?
    — Эволюция.
    — Как наука?
    — Да.
    — И где же тогда они сейчас?
    — В другом пространстве, в другом времени, в другом обличие.
    — Звучит так, как если бы они просто умерли. По крайней мере моя мать всегда говорила так о тех, кто умирал.
    — Все рано или поздно превращается в легенды.
    — Думаешь, с нами это тоже когда-нибудь произойдет? Думаешь, настанет день и малани тоже станут легендой?
    — В каком-то роде.
    — Что это значит?
    — Это значит, что я надеюсь на это, — Юругу едва заметно улыбнулся.
    Такси резко тормознуло, спасая жизнь диковинному животному, выскочившему из-под бампера в последний момент. Габу и Юругу подались вперед. Их колени соприкоснулись. Габу снова вздрогнула. Сердце в груди екнуло. «Почему же я никогда не встречалась с малани?» — подумала она с грустью и укором к себе, желая лишь одного — подвинуться к своему соплеменнику ближе, сесть с ним бок о бок. Чувствовать его тепло, его близость, его дыхание, его жизнь… Но машина снова тронулась, вперед, к береговой линии пляжа. Габу увидела желтую линию песка, голубую даль, под которой раскинулись бесконечные подводные города. Темные и мрачные города. Сырые, пропахшие солью и водорослями. Города, где так часто видели за куполами море, но никогда не могли прикоснуться к нему, представить его теплым, искрящимся… Нет, лишь темно-синее уныние, давящая безнадежность.
    — Первый раз на поверхности? — спросил Юругу, когда они вышли из машины.
    Такси лихо развернулось и умчалось прочь. Габу не заметила, не услышала. Голос Юругу стал далеким. Всеми мыслями завладело прошлое — подводный город под прозрачным куполом. Вечерний морской бриз перестал нести свежесть, уступив место тяжелому запаху соли.
    — Брат говорил тебе, что мы родились в одном из подводных городов? — спросила Габу, продолжая смотреть на бесконечную морскую даль, за горизонтом которой остывало алое, заходящее солнце. — Эти города — не самое лучшее изобретение людей.
    — Откуда ты знаешь, что это были люди? — не то в шутку, не то всерьез спросил Юругу.
    — Малани никогда не создали бы ничего подобного. Мы писатели, философы, поэты, художники, а это… — она нахмурилась, пытаясь подобрать подходящее слово, но так и не смогла.
    — Когда эти города только строились, это казалось хорошей идеей, — сказал Юругу. — Никто не знал, что они превратятся в отстойник этого мира.
    — Хорошее сравнение.
    — Я имею в виду, что они не всегда были такими. Многие даже мечтали поселиться в первых городах. К тому же это помогло решить проблему перенаселения.
    — Почему же ты сам не поселился там?
    — Потому что кто-то должен был остаться здесь, — Юругу снова улыбнулся.
    На этот раз его улыбка вызвала раздражение Габу. Она не видела ее, но чувствовала всем своим естеством.
    — Давай искупаемся, — неожиданно предложил Юругу, словно почувствовав, что нужно спешно менять тему разговора. Он сделал пару шагов вперед, сбросил на желтый песок свою одежду и неспешно пошел к наползавшим на берег пенящимся водам. Габу видела его спину. Видела его узкие бедра и широкие плечи. Видела его загорелую кожу. Войдя в воду по колено, Юругу обернулся. — Ты идешь? — позвал он Габу. — Плыть не так уж и сложно, как кажется, — Юругу снова улыбнулся. Габу смерила его внимательным взглядом. — Не бойся.
    — Кто сказал, что я боюсь?! — она презрительно фыркнула и начала неспешно раздеваться, стараясь выглядеть естественно и непринужденно. Прохладный вечерний воздух окутал тело. Волны накатились на берег, облизнули ступни ног. Габу вздрогнула. Юругу взял ее за руку. — Я же сказала, что не боюсь! — огрызнулась Габу, однако его руку не отпустила.
    Они вошли в воду. Вошли в мир, который Габу привыкла видеть вокруг себя, за стеклянным куполом подводного города, где провела всю свою прежнюю жизнь. Вода подступила к коленям, поясу, груди. Габу подняла голову, отпустила руку Юругу и, оттолкнувшись от песчаного дна, поплыла вперед, неспешно помогая себе руками и стараясь держать лицо над водой. Юругу плыл рядом.
    — Удивлен, что я умею плавать? — спросила Габу, отплевываясь от попавшей в рот соленой воды. — Ты не поверишь, но мне нравилось ходить в местный бассейн, каким бы грязным его не считали.
    — Я знаю.
    — Что ты знаешь?
    — Знаю, какие бассейны в подводных городах.
    — Вот как? — Габу попыталась повернуть голову и встретиться с ним взглядом. Вода снова попала в рот.
    — Я был во многих городах, — сказал Юругу, когда Габу откашлялась.
    — Кому интересны подводные города? Это же помойка мира!
    — Считай, что я просто люблю путешествовать.
    — Так значит, ты был и на других планетах?
    — Был.
    — И каково это?
    — Они все разные. Очень разные.
    — Я не о планетах. Я о дороге. Говорят, в подпространстве между мирами происходят странные вещи.
    — Везде происходят странные вещи.
    — Ты знаешь, о чем я говорю.
    — Разве в твоем подводном городе не было ничего странного? — Юругу заплыл вперед, повернулся и теперь плыл перед Габу лицом к ней. — Вспомни район, где находился «Черный бар». Разве там никогда не происходило ничего странного?
    — Ты был в моем городе?
    — Я же говорю, что был во многих местах, — он попытался добродушно улыбнуться, но вместо теплоты и дружбы его улыбка напомнила Габу хищный оскал.
    — Ты знаешь, что у нас думали, будто в районе «Черного бара» находится незаконный подпространственный генератор? Я даже знала тех, кто рассказывал о том, что путешествовал между мирами за полцены.
    — Думаю, некоторые из них не врали.
    — Так ты тоже был там?
    — Однажды.
    — И что? Где-то там действительно была дверь в другой мир?
    — В пространство между мирами.
    — И как там?
    — Сыро и одиноко.
    — Людям там не место.
    — Ты — малани.
    — Я почти что человек. Как и ты, между прочим.
    — Да… Как и я… — Юругу развернулся и поплыл вперед, быстро удаляясь в темную даль.
    — Куда ты? — крикнула Габу. Он не ответил. — Подожди! — Она обернулась. Сумерки опускались на море. Берег был далеким, едва различимым. — Черт! — Габу попыталась отыскать взглядом Юругу. Его нигде не было видно. Никого не было видно. — Куда ты делся?! — закричала она. — Эй! Это не смешно, слышишь? Я не люблю таких шуток!
    Габу выждала около минуты, затем развернулась и поплыла назад, ругая себя за то, что удалилась так далеко от берега. Усталость накатила как-то стремительно быстро, и Габу вдруг поняла, что у нее не хватит сил добраться до суши. Ноги вытянулись в струну, пытаясь нащупать дно.
    Темная вода начала казаться густой жижей, способной проглотить ее, как когда-то давно проглотил туман в районе «Черного бара»… Белый, непроглядный туман, забравший ощущения пространства. Казалось, что весь мир вокруг изменился, стал другим, не тем, к которому она привыкла. И еще эти голоса! Габу могла поклясться, что слышала, как дети зовут ее, просят прийти к ним на помощь. Крохотные дети, которые совсем недавно научились разговаривать и еще едва могут складывать слова, копируя их у взрослых. «Наверное, они просто заблудились, — подумала тогда Габу. — Да и кто бы не заблудился в таком тумане?» Она сделала осторожный шаг вперед, затем еще один и еще. Детские голоса усилились. «Значит, я иду правильно». Она ускорила шаг, выставив перед собой руки, уперлась в стену, остановилась, но голоса продолжали звать ее. Голоса, которые, казалось, знают ее имя. «Наверное, здесь где-то есть дверь», — решила Габу, осторожно продвигаясь вдоль стены на звуки детских голосов.
    — Сюда! — звали они. — Помоги нам! Мы здесь! Ты нужна нам. Пожалуйста!
    Габу нащупала дверной проем. Туман, заполнивший переулок не далеко от «Черного бара», казалось, струился именно отсюда, именно из этой двери.
    — Что за черт? — она недоверчиво подалась вперед, заглянула в дверной проем.
    Где-то впереди замаячили крохотные детские очертания, хрупкие, призрачные тени. И голоса… теперь к ним добавились всхлипы. Тихие, беспомощные.
    — Да что же это такое?! — Габу переступила через порог, вздрогнула, почувствовав, как кто-то схватил ее за локоть.
    — Не думаю, что это хорошая идея, — сказал незнакомец, направляя призрачно-синий луч своего фонаря вперед. Крохотные, похожие на крыс-переростков существа с красной кожей сидели на покрытых слизью валунах, продолжая звать Габу детскими голосами.
    — Господи! — Габу невольно попятилась назад, натолкнулась на незнакомца, обернулась, но так и не смогла разглядеть из-за тумана его лица.
    — Не думаю, что ты захочешь знакомиться с ними, — сказал он.
    — Это уж точно, — согласилась Габу, все еще не в силах оторвать взгляд от уродливых существ. — Но эта дверь… Я думала, она ведет в какое-то здание, но там целый мир.
    — Не мир, а всего лишь пространство между мирами, — сказал незнакомец.
    Фонарь в его руке погас. Мир снова скрылся за пеленой тумана, разделился надвое: мир за дверью и мир перед дверью.
    — Как мне выбраться отсюда? — спросила Габу, но вместо ответа услышала лишь, как захлопнулась дверь. — Подожди!
    Она вытянула руку, пытаясь отыскать дверную ручку, но вокруг были только стены. Да и туман без подпитки извне начинал слабеть. Клубился еще какое-то время в подворотне, затем растаял. Габу осталась одна. Ни двери. Ни незнакомца. Лишь воспоминания, в реальности которых она сильно сомневалась. Сомневалась тогда, в грязном подводном городе. Сомневалась и сейчас, в теплом море Андеры — месте, которое брат считал самым красивым во всем мире. Но воспоминания помогали отвлечься, вытеснить отчаяние и плыть. Плыть к своему спасению…
    Тяжело дыша, Габу выбралась на берег и повалилась на спину. Нагретый за день песок все еще хранил солнечное тепло. Юругу сидел рядом. Габу видела, как блестят его глаза.
    — Ты все время был рядом? — не столько спросила, сколько пришла к убеждению она.
    Юругу кивнул. Габу увидела, как на его губах появилась улыбка, и кивнула в ответ. Нужно было отдышаться, нужно было собраться с мыслями.
    — Я бы ни за что не бросил тебя, — сказал Юругу.
    — Не бросил? — Габу вспомнила незнакомца в тумане, спасшего ее от встречи с похожими на крыс тварями. — Не бросил когда? Сейчас или год назад, там, в тумане? — она снова попыталась встретиться с ним взглядом. — Это ведь был ты, там, в подводном городе, недалеко от «Черного бара».
    — Возможно.
    — И что ты там делал? Путешествовал между мирами? Пытался сэкономить, пользуясь услугами незаконного подпространственного генератора? — Габу нахмурилась. — Скажи, идея познакомиться со мной пришла тебе в голову еще тогда или же наша новая встреча здесь и сейчас, странная случайность?
    — Ты малани.
    — Ты тоже.
    — Поэтому я искал тебя.
    — Значит, брат был лишь уловкой? — Габу не знала, злиться ей или нет. — Это ты дал ему денег, чтобы он забрал меня к себе?
    — Я дал ему намного больше, чем деньги.
    — Вот как? И что же, если не секрет?
    — Его мечты.
    — Мечты? — Габу рассмеялась. — Кому нужны мечты отчаявшегося художника?
    — Быть может, самому отчаявшемуся художнику? Ты никогда не думала о том, чего на самом деле хочет твой брат?
    — Мой брат странный.
    — И ты думаешь, он мечтает лишь о том, чтобы рисовать картины, которых никто не увидит?
    — О чем же еще?
    — О славе, например.
    — Это те же картины.
    — Да, но слава бывает разной. И дороги к ней ведут через разные переправы.
    — Так ты еще и философ?
    — Возможно, — Юругу наклонился и смахнул с лица Габу прядь рыжих волос. Его прикосновение снова вызвало волнительное возбуждение. — Ты не возражаешь? — спросил он.
    — Против чего я должна возражать? — Габу прикрыла глаза, не в силах противостоять нахлынувшим чувствам. Мир словно начинал вращаться, делая их — ее и Юругу, своим центром. — Черт! У малани всегда так? — спросил Габу, мечтая лишь о том, чтобы Юругу поцеловал ее, усилив охватившую сознание эйфорию.
    — Это только начало.
    — Начало? — Габу смерила его недоверчивым взглядом. — Такое чувство, что я уже схожу с ума.
    — Мы просто малани.
    — Да, — Габу попыталась собраться, но не смогла. — Давай вернемся в мастерскую брата.
    — Зачем?
    — Ты знаешь, — она все еще ждала поцелуя.
    — Мы можем сделать это и здесь.
    — Но… — Габу попыталась найти причину, чтобы отказать, но так и не смогла. Люди? А что люди? Мир? Да какое он имеет значение сейчас?! — Тогда поцелуй меня! — попросила она.
    Юругу улыбнулся, склонился над ней. Его дыхание было теплым и желанным. Габу жадно вдохнула его, заполнив свои легкие. Голова закружилась. Мысли окончательно рассыпались, утратив стройность. Мир перестал существовать, а следом за миром и осознание своей собственной личности. Габу показалось, что она растаяла, высохла, как оставшаяся на берегу морская пена, на которую светит солнце. Яркое, жаркое солнце. Слепящее солнце…
    Подняв руку, Габу прикрыла глаза, прячась от прямых солнечных лучей. Был день. Она лежала у берега моря. Одна. Высоко в небе летали чайки. В какой-то момент Габу показалось, что это еще один сон, еще одна иллюзия, продолжавшая безумство ее близости с малани. Она закрыла на мгновение глаза, но… но это был не сон. Нет. Собрав разбросанную на песке одежду, Габу спешно оделась. Никто не обращал на нее внимания. Или притворялся, что не обращает. Габу покидала пляж, заставляя себя не оглядываться, не искать косые взгляды, которых в ее родном городе было бы так много, что хотелось провалиться сквозь землю, но здесь… все было по-другому. Здесь, казалось, всем наплевать на нее. Всем, кроме малани по имени Юругу. Габу вспомнила их первую встречу, там, в подворотни подводного города. «Не верю, что это случайность», — твердо решила Габу, поймала такси, откинулась на заднем сиденье и толи задремала, толи вернулась к воспоминаниям сладкой истомы минувшей ночи. Далекое эхо страсти наполнило грудь. Габу невольно улыбнулась.
    — Приехали, — прервал грубым голосом полет ее мыслей таксист.
    Габу наградила его недовольным взглядом, заплатила за поездку, поднялась на этаж, где находилась мастерская брата, осторожно открыла дверь, увидела Пилса, спавшего на кушетке, поджав к груди колени, словно ребенок, попыталась убедить себя ни о чем не спрашивать его, но вместо того, чтобы пройти за ширму, переодеться и принять душ, подошла к кушетке и ткнула брата кулаком в плечо.
    — Что он пообещал тебе? — требовательно спросила она, едва он открыл глаза. — Юругу. Малани. Твой агент или кто он там…
    — А что с ним? — сонно моргая, спросил Пилс.
    — Не притворяйся! — Габу снова ткнула его кулаком в плечо.
    — Эй!
    — Говори, зачем я нужна ему? — она снова замахнулась.
    — Ты не нужна ему. Ему нужен я. — Пилс перехватил ее руку. — И хватит уже меня бить!
    — Ты знаешь, что он вчера приходил сюда?
    — Знаю.
    — Вот как?
    — Он нашел меня утром и сказал, что провел с тобой ночь.
    — И как это тебе?
    — Никак. Ты взрослая девочка, он взрослый мальчик…
    — Вот, значит, как! — Габу снова замахнулась, встретилась взглядом с братом и недовольно фыркнув, пошла прочь.
    — Я думал, тебе будет интересно встретиться с настоящим малани, — сказал брат, словно пытаясь извиниться. — К тому же ты сама говорила, что не можешь больше жить в подводном городе.
    — Ты продал меня! — крикнула Габу из-за ширмы. Она сняла одежду, впитавшую в себя запахи соли и моря, достала из чемодана новую.
    — Ты многого не понимаешь, Габу, — донесся до нее голос брата.
    — Ты продал меня! — настырно повторила она, начала собирать вещи.
    — Куда ты?
    — Подальше от тебя.
    — Ты не можешь уйти.
    — Да что ты?!
    — Ты не имеешь права уйти! Не сейчас! — Пилс поднялся на ноги, встал в дверях.
    — Ты не заставишь меня остаться, — Габу встретилась с ним взглядом.
    Его глаза были воспаленными, налитыми кровью. На шее вздулась и пульсировала артерия. Габу показалось, что если прислушаться, то она сможет различить удары его сердца — тяжелые, гулкие.
    — Предатель, — ее пальцы разжались. Чемодан упал на пол. — И что он пообещал тебе за меня? Устроить выставку? Познакомить с владельцами галерей? — Габу отошла к окну, раскрыла тяжелые шторы. — А может, ты просто проиграл меня в карты?
    — Все совсем не так.
    — Тогда объясни мне. — Габу прислушалась, но брат молчал. Она обернулась. — Ты знаешь, что я провела с ним ночь?
    — Да.
    — Ты знаешь, как называется, когда это делают за деньги?
    — Ты взяла с него за это деньги?
    — Нет.
    — Я тоже не брал.
    — Но что-то он тебе все равно обещал… — Габу тяжело вздохнула, подошла к дивану, который брат выделил ей для сна, села. Усталость бессонной ночи навалилась на плечи. — Почему я, Пилс? Не понимаю. Если Юругу такой важный и влиятельный, зачем ему нужна я?
    — Ты — малани.
    — И все?
    — Он сказал, что этого будет достаточно.
    — Он ошибся, — Габу устало закрыла глаза.
    — Но это лучше, чем жить в подводном городе.
    — Посмотрим.
    — Так ты не обижаешься на меня?
    — Нет.
    — И не собираешься больше уйти?
    — Назад в подводный город? — Габу устало улыбнулась, заставила себя подняться. — Сварить тебе кофе?
    — Для меня сейчас ночь, — Пилс заискивающе улыбнулся.
    — Не могу спать днем, — Габу зевнула, повернулась к брату спиной, пошла к столу, где стояла кофеварка.
    Несколько минут Пилс наблюдал за ней, затем спросил, не уйдет ли она, если он ляжет спать.
    — Мне есть куда идти? — задала ему встречный вопрос Габу.
    Пилс помялся, пытаясь найти ответ, затем кивнул, вернулся на кушетку. Габу налила в чашку кофе, села на стул. Четверть часа она наблюдала за братом, затем, когда он крепко заснул и начал тихо похрапывать, забрала чемодан и вышла из дома. Накопленных денег хватало на то, чтобы снять номер в каком-нибудь отеле на пару недель, а дальше… О том, что будет дальше Габу не думала. Сейчас главным было убраться подальше от мастерской брата и его друга — Юругу. Остановив такси, Габу попросила водителя отвести ее в самый дешевый отель города. Водитель окинул ее внимательным взглядом и решил не возражать. По дороге Габу снова заснула, но и во сне продолжила убеждать себя, что несмотря ни на что, оставаться здесь намного лучше, чем снова вернуться в подводный город. Этот ненавистный подводный город. И как бы ни был плох отель, где ей придется остановиться, это все равно не сможет сравниться с вечным запахом плесени и сыростью ее прежнего жилья. А еще лица! О, да! Лица жителей подводных городов угнетали Габу особенно сильно. Эти хитрые прищуры, косые взгляды… Мошенники, проходимцы, воры, проститутки… но каждый из них считает себя особенным, считает себя центром этого мира, его жемчужиной… И не важно люди это или малани — самые молодые и самые древние расы вырождаются одинаково. Под искрящимся голубым куполом. Под массами соленой воды, которая с годами находит все новые и новые пути, чтобы пробраться в город. Габу почувствовала толчок остановившейся машины, открыла глаза, увидела многоэтажный отель, уходивший кирпичным монолитом в небо.
    — Подойдет? — спросил таксист.
    — Если дешевый, то да. — Габу вышла из машины, дождалась, когда водитель достанет из багажника чемодан с ее вещами.
    — Уверены, что желаете остановиться здесь? — неожиданно заботливо спросил таксист. — Это не самое спокойное место в городе, а вы… совсем не похожи на тех женщин, которые обычно живут здесь.
    — Видели бы вы отели в подводных городах, — снисходительно улыбнулась Габу. Таксист почему-то смутился. — Да все нормально! — рассмеялась Габу.
    Она поднялась по крутой каменной лестнице, вошла в скрипучие двери. Чернокожий управляющий встретил ее широкой белозубой улыбкой и совершенно холодными черными глазами. Габу заплатила за неделю вперед, взяла ключ. Управляющий проводил ее до дверей старого лифта.
    — Может быть, я лучше по лестнице? — недоверчиво спросила Габу, когда двери лифта открылись.
    — На семнадцатый этаж? — управляющий нахмурил свои кустистые брови, покосился на чемодан Габу.
    — Я сильнее, чем выгляжу, — гордо заявила Габу, однако решила, что будет подниматься на лифте.
    Управляющий снова улыбнулся. Белые зубы ослепили глаза. Габу нажала кнопку 17. Двери лифта закрылись. Загудели моторы. Где-то далеко раздался жалобный скрип.
    — Бывает и хуже, — сказала себе Габу.
    Лифт остановился, вздрогнул, поднялся еще на пару этажей, снова вздрогнул и на этот раз окончательно замер, позволяя дверям открыться. Габу выглянула в пустой длинной коридор, вышла из лифта. Ковер под ногами был старым и пыльным. Освещение слабым — лампы под потолком горели через одну, да и те, что горели, то и дело начинали мигать, предупреждая, что могут погаснуть в любое мгновение.
    — Бывает и хуже, — повторила Габу, стараясь не обращать внимания на застоявшийся воздух и запах плесени. — Бывает и хуже.
    Она открыла дверь в свой номер, включила свет, огляделась, продолжая держать в руках чемодан. Кровать с желтым, пропахшим хлоркой бельем, окно без занавесок, стол, лампа без абажура, телевизор, который можно включить за дополнительную плату, мини бар в углу, с подробным списком стоимости всех предлагаемых напитков. — Бывает и хуже, — Габу бросила чемодан на кровать, прошла в ванную, включила горячую воду. Трубы долго грохотали, затем выплюнули ржавую жижу, кашлянули, зашипели и, наконец, разродились белой от хлорки водой. Габу умылась, проверила работает ли душ. Работает.
    — Определенно бывает и хуже.
    Она распаковала вещи, открыла окно, чтобы прогнать застоявшийся воздух. Город шумел далеко внизу, напоминая о том, что у нее есть неделя, чтобы найти работу, иначе придется возвращаться либо к брату, либо в подводный город. — Вот это действительно хуже. — Габу переоделась в свой лучший костюм, надеясь, что это поможет ей в поисках работы, покинула отель, купила пару газет с предложениями работы, сделала пару звонков, встретилась с владельцем закусочной, который долго сокрушался, что она не повар, посетила пару магазинов, надеясь устроиться продавщицей, зашла в аптеку, наудачу предложив свои услуги.
    — Так вы, значит, были фармацевтом в подводном городе? — удивился хозяин аптеки, нахмурился, неожиданно просиял. — А правда, что там свободно можно купить большинство запрещенных препаратов?
    — Нет.
    — Очень хорошо, — закивал хозяин, окинул Габу внимательным взглядом, сказал, что навряд ли ей удастся в этом городе устроиться на работу по специальности. — Но вот натурщица из вас, пожалуй, вышла бы не плохая.
    — Натурщица?
    — У моего друга художественная школа, — он протянул Габу визитную карточку. — Если надумаете, то позвоните ему, скажите, что от меня. Уверен, он найдет для вас один-два дня в неделю.
    — Посмотрим, — пообещала Габу не столько хозяину аптеки, сколько себе самой.
    Она вышла на улицу и долго шла по тротуару ни о чем не думая. Начинался вечер, и нужно было отложить поиски работы до следующего дня. Или же нет? Габу достала визитную карточку художественной мастерской, на обратной стороне которой хозяин аптеки написал свое имя. «Да почему бы и нет?» — Габу отыскала телефон-автомат и договорилась о встрече на следующее утро.
    Художник был стар и высок.
    — Вы ведь малани? — спросил он Габу.
    — Это важно?
    — Конечно, — на его узких губах появилась улыбка. — Мои ученики устали рисовать людей.
    — Не думаю, что я сильно отличаюсь от них.
    — Отличия внутри. — Старый мастер поднялся, обошел вокруг Габу. — Два-три раза в неделю по четыре часа в день. Вас устроит?
    — А оплата?
    — 16 кредитов в час, если, конечно, вы нам подойдете.
    — Я думала, вы сказали, что я подхожу.
    — Конечно, но эта работа не так проста, как кажется. Вы когда-нибудь работали натурщицей?
    — Мой брат — художник. Иногда он рисовал меня. Когда я была ребенком.
    — Ваш брат художник? — оживился старый мастер. — Назовите мне его имя. Возможно, мы с ним знакомы?
    — Мы поссорились, и я не хочу говорить об этом.
    — Понятно, — мастер тяжело вздохнул, спросил, сможет ли Габу приступить к работе на следующее утро.
    — Могу хоть прямо сейчас, — сказала она.
    — Вам так сильно нужны деньги?
    — Мне нужна работа. Иначе придется вернуться в подводный город.
    — А как же брат?
    — Я сказала, что мы с ним поссорились, — Габу поджала губы, стараясь дать понять старику, что больше не хочет говорить об этом.
    — У вас очень хорошо получается передавать эмоции, — похвалил он.
    Габу пожала плечами. Старый мастер улыбнулся, предложил ей познакомиться с группой. Габу снова пожала плечами.
    — Думаю, вы подружитесь, — пообещал он. — Приходите сегодня во второй половине дня. Заодно посмотрите, как работает другая натурщица.
    — Если это необходимо.
    — Тогда считайте, что это необходимо, — старый мастер примирительно улыбнулся. Эта улыбка подкупала, помогала расслабиться, довериться ему.
    «16 кредитов не так и плохо, — думала Габу, убивая оставшееся до назначенной встречи время. — Очень неплохо». Она прошла мимо ресторана, где требовались посудомойки с оплатой чуть больше двух кредитов в час. «Да можно сказать, что мне везет!» — развеселилась Габу. Она пообедала в кафе на открытом воздухе, прошлась по магазинам, невольно продолжая изучать предложения о работе, а не товары и в хорошем настроении пришла в мастерскую. Старый художник встретил ее в дверях. За его спиной Габу видела обнаженную девушку. Девушка была очень высокой с обритой на лысо головой и неестественно большими зелеными глазами.
    — Разве она человек? — недоверчиво спросила мастера Габу.
    — Люди очень разнообразны. Не правда ли? — последние его слова предназначались аудитории.
    Мужчины и женщины хохотнули, прокатился едва уловимый шепот. Обнаженная женщина на подиуме осталась неподвижна. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. «Словно статуя», — подумала Габу.
    — Это вас смущает? — спросил старый мастер.
    — Что смущает? — растерялась Габу, решив, что он каким-то образом смог прочитать ее мысли.
    — Ее нагота, — пояснил он.
    — Ах, нагота! — Габу окинула девушку беглым взглядом. — Не особенно. Тем более, пикантные места все равно прикрыты.
    — Для вас важно лишь это?
    — А для вас разве нет?
    — Мы рисуем душу человека, а не тело, — старый мастер подумал и добавил, — не только тело.
    Аудитория снова хохотнула. Мастер ударил в ладоши и громко объявил, что завтра они рисуют малани.
    — Сделайте шаг вперед, пусть они рассмотрят вас, — попросил он Габу. — Пусть у них появится аппетит.
    — Мне тоже придется раздеваться? — спросила она, послушно выходя вперед.
    — Считаете, это не стоит шестнадцати кредитов в час?
    — Нет, просто никогда прежде не позировала голой.
    — А как же ваш брат? Вы говорили, что он использовал вас в качестве натурщицы.
    — Да, но он не просил меня снимать одежду.
    — Как же тогда он вас рисовал? — старый мастер посмотрел на своих учеников.
    Они хохотнули, словно по команде. Габу бросила косой взгляд на обнаженную натурщицу. Девушка смотрела на нее своими большими зелеными глазами. Смотрела, как на соперницу. «Что ж, шестнадцать кредитов в час стоят того, чтобы обзавестись парой новых врагов», — решила Габу. Она повернулась к натурщице спиной и постаралась запомнить лица учеников. Эти бледные, увлеченные работой лица, совсем не похожие на лицо брата. Лица, вместо которых запоминались лишь мольберты, стоявшие рядом с ними, да возможно их палитры. И еще запах художественной краски. Такой знакомый запах. Запах брата. Его мастерской. Запах, прицепившийся к Габу, как репей к хвосту собаки. Даже когда она покинула аудиторию. Когда оказалась в своем номере. После душа. В чистой одежде. Под одеялом. Во сне. Запах шел за ней по пятам. Ей снился подиум. Она была обнажена. Десятки людей без лиц изучали ее, рисовали. Она не двигалась. Не дышала. Подвижными оставались лишь глаза. Но все вокруг было холодным, безучастным. Лишь люди без лиц неспешно начинали обретать формы и черты. Знакомые черты, тени, цвета, линии. Габу никогда не умела рисовать, никогда не даже пыталась, но сейчас, ее фантазия, казалось, создавала лица учеников старого мастера. Знакомые лица. Даже не лица. Лицо. Одно единственное, знакомое ей лицо. Лицо ее брата. Как и в детстве, он был увлечен работой, отдавался своей работе. Он и десятки его копий, воплощенных в других учениках старого мастера. Копий, среди которых Габу не могла найти оригинал. Они все были идентичны. Казалось, что весь мир стал одинаковым, стал обладать лицом Пилса. Отличался лишь старый мастер, который больше не был мастером. Он стал малани. Стал красавцем Юругу, тем, чьи прикосновения сводили ее с ума ночь назад, волновали, возбуждали. Теперь таким же чувственным стал его взгляд. Она ощущала, как он прикасается к ее телу, ласкает ее. И сложнее всего было сохранить неподвижность, не вздрогнуть, не пошевелиться. И брат продолжал рисовать, воплотившись в десятки одинаковых лиц некогда таких разных людей.
    — Хватит! — взмолилась Габу. — Прекрати мучать меня!
    Она закрыла глаза, чтобы не видеть Юругу.
    — Пожалуйста! — Габу услышала свой собственный голос и проснулась.
    Кто-то стучал в дверь. Стучал так громко и настойчиво, что Габу успела подумать, что это еще один странный сон. Она закрыла глаза и повернулась на правый бок. Стук не стих. Наоборот. Теперь к нему добавился треск уступающего напору извне замка. «Нет. Не сон» — решила Габу, заставила себя подняться с кровати и, закутавшись в одеяло, пошла открывать. На пороге стоял чернокожий управляющий. За его спиной в черно-серой форме пара законников.
    — Что-то случилось? — растерянно спросила Габу управляющего.
    Он не ответил, лишь отошел в сторону, оставляя Габу один на один со служителями правопорядка. Их колючие взгляды не нравились Габу.
    — Вы здесь из-за моего брата? — спросила она первое, что пришло в голову.
    Законники кашлянули, переглянулись. Габу почему-то подумала, что сейчас ей сообщат о его смерти. Кто знает, чем он занимается ночами?! Азартные игры, женщины, выпивка…
    — Он… он… с ним все в порядке? — спросила Габу. Законники снова переглянулись, но продолжили молчать. — Да что, черт возьми, случилось?! — потеряла терпение Габу.
    — Вы не читаете газет? — спросил управляющий, о котором она уже успела забыть. Его голос показался ей неестественно громким, глубоким, напряженным. Она повернулась к нему, встретилась с ним взглядом, читая в его глазах любопытство.
    — А о чем пишут газеты? — спросила Габу, не получила ответа от управляющего, повернулась к законникам (их лица были такими же вычурными и нейтральными, как и их форма), снова заглянула в глаза управляющего.
    — Думаю, будет лучше, если вы пойдете с нами, — подал наконец-то голос один из законников.
    — Да что, черт возьми…
    Габу запнулась на полуслове, увидев в руках управляющего газету, на главной странице которой была помещена фотография ее и брата. Еще она увидела слова — жуткие, леденящие кровь: «Убийство, безумие»…
    — Мне нужно одеться, — сказала Габу законникам, снова забыв о существовании управляющего.
    Она шагнула назад, в свой номер, попыталась закрыть дверь. Законники шагнули следом за ней, не позволив сделать этого.
    — Собираетесь смотреть? — спросила их Габу, но так и не смогла разозлиться, все еще видя фотографии в газете.
    Фотографии под изображением себя и брата. Фотографии смерти. Чужой смерти. Картины. Дикие, безумные. Габу повернулась к законникам спиной, бросила на кровать одеяло и начала одеваться. Все было, как в тумане. Весь мир погрузился в туман. В тот самый туман, который она видела в подворотне подводного города. Тот самый туман, в котором она впервые увидела Юругу. Мысли метались от одного воспоминания к другому. В ушах гудел какой-то далекий, погребальный звон, плач — надрывный, затихающий, словно взгляд умирающего человека. Глаза матери, которую Габу держит за руку за мгновение до смерти. Где был тогда ее брат? Развлекался, сбежав из подводного города. Габу вышла из отеля, села в машину законников. Воспоминания все еще застилали глаза. Что говорила мать перед смертью? В основном это был бред. Говорят, малани умирают легко и быстро — ложь.
    — Не правда, — сказала Габу одному из законников.
    Мужчина нахмурился, но отвечать не стал, да Габу и не заметила бы этого, не услышала. Она смотрела за окно, смотрела, как по тротуарам плывут сияющие толпы людей. Габу почувствовала легкое онемение. Оно зародилось где-то в ступнях, поднялось по бедрам к груди и выше, в самый мозг, превращая все в нечто замедленное, незначительное. Время и то, казалось, утратило свою стройность. Вот Габу садится в машину, вот они едут по городу, а вот уже останавливаются. И все это сливается в одно мгновение — короткое, быстротечное, безнадежно утраченное.
    — Зачем я здесь? — спросила Габу, когда ее усадили за стол в комнате для допросов. Перед ней лежали фотографии с картинами брата, сделанными кровью жертв на стенах их квартир.
    — Вы знали об этом? — спросил начинающий седеть следователь.
    Габу качнула головой.
    — Совсем ничего? — следователь осторожно подвинул к ней одну из фотографий. Габу отвернулась. — Нет. Смотрите. Я хочу, чтобы вы смотрели!
    — Не буду! — выкрикнула Габу, чувствуя, как с этим криком кончаются все оставшиеся в ней силы.
    — Ваш брат сказал, что вы помогали ему.
    — Что?
    — Сказал, что помогали ему скрывать это.
    — Это не правда, — Габу услышала, как предательски дрогнул голос. — Он не мог…
    — Не мог что?
    — Не мог сказать, не мог сделать… — немота снова начала подчинять себе все тело, язык и тот стал ватным и непослушным. — Мне не хорошо, — призналась Габу.
    — Вот как? — следователь подался вперед.
    Габу выдержала его взгляд, попросила воды. Следователь что-то хмыкнул себе под нос, вышел, вернулся с бумажным стаканом минералки. Габу выпила, долго вертела стакан в руках, не зная, что с ним делать.
    — Как вы думаете, почему Пилс оплатил ваш переезд в этот город? — спросил следователь, став неожиданно дружелюбным.
    — Потому что он мой брат? — неуверенно предположила Габу.
    — Вы так думаете?
    — А вы когда-нибудь были в подводном городе?
    — Говорят, это почти ад.
    — Они не врут.
    — А вы?
    — Что я?
    — Что думаете об этом вы?
    — О подводных городах или о брате?
    — О городах.
    — Жить можно везде, но если есть шанс найти место получше, то не стоит его упускать.
    — И как много вы готовы сделать для этого?
    — Я не помогала своему брату. — Габу снова посмотрела на фотографии убитых Пилсом девушек. Не хотела смотреть, но не могла ничего с собой сделать. — Зачем он сделал это?
    — Потому что он художник.
    — Что?
    — Так, он сам сказал, — пожал плечами следователь.
    — Обо мне он тоже сказал? Что я помогала ему?
    — А вы как думаете?
    — Я уже ни о чем не думаю. Если он мог убить всех этих девушек, то и про меня мог сказать все, что угодно.
    — Логично.
    — Но я все еще не верю.
    — Ваше право.
    — Да. — Габу вспомнила Юругу, оживилась. — У моего брата был агент. Малани. Вы уже встречались с ним? Может быть, он сможет вам что-нибудь объяснить…
    — Агент? — густая бровь следователя поползла вверх. — Малани?
    — Да, — Габу кивнула. — Малани. Это он помог мне приехать сюда. Разве брат ничего не говорил вам о нем?
    — Нет.
    — Найдите его.
    — Как?
    — Его зовут Юругу.
    — Этого мало, — на губах следователя появилась улыбка, словно он наблюдал сейчас за ребенком, пытавшимся неуклюже врать, чтобы оправдать себя.
    — Вы не верите мне? — начала злиться Габу.
    — Ваш брат убил людей. Ваш брат сказал, что вы знали об этом. Соседи видели вас в его мастерской. Но никто ничего не говорил об агенте вашего брата.
    — Спросите его сами.
    — Спрошу.
    — И спросите, почему он хочет оклеветать меня.
    — Хорошо, — следователь кивнул, нахмурился. — А хотите спросить его об этом сами?
    — Что?
    — Лицом к лицу. Глаза в глаза, — на его лице снова заиграла улыбка. — Пожалуй, это хорошая мысль. Как вы думаете?
    — Никак, — честно призналась Габу и снова невольно посмотрела на фотографии убитых братом людей.
    В основном это были девушки. Только девушки. Сначала Габу догадалась об этом интуитивно, затем подтвердила догадку, просмотрев все фотографии. Следователь ушел, оставив ее одну. Она не знала, наблюдают за ней или нет, хотя это было и неважно. Все снова было как в тумане. Особенно рисунки брата, смотревшие на Габу с далеких стен мест преступлений. Рисунки, сделанные кровью жертв. Его жертв.
    — Почему? Зачем? — спросила она, когда следователь привел к ней брата.
    Пилс сидел за столом напротив нее. Руки его были скованны наручниками за спиной. Следователь стоял в стороне, всем своим видом желая показать свою безучастность. Габу не моргая вглядывалась в глаза брата, ожидая ответа. Тишина начинала действовать на нервы.
    — Ответь мне, черт возьми! — закричала она, впервые за весь день осознав всю чудовищность происходящего.
    Пилс закрыл глаза, запрокинул голову и начал насвистывать мотив песни, которую пела им мать, когда они были детьми. Габу почувствовала, как холод заполнил ее живот, попал в кровь.
    — Замолчи! — прошептала она. — Не смей! Слышишь? — холод добрался до губ, парализовал голосовые связки. Теперь Габу могла только смотреть и слушать. Смотреть и слушать…
    А Пилс продолжал насвистывать знакомый мотив, уносясь вместе с этой мелодией в свое далекое, не любимое детство.

  • Аннотация
    Четыре мира объединены подпространством. Разные расы, разные порядки, разные понимания науки и магии. Един лишь бог, но его отвергнутый сын хочет обмануть отца и создать свой собственный мир, собрав в нем представителей всех рас. Для этого ему нужен хитрый план, способный перехитрить бога, который посылает за предавшим его сыном бессмертного убийцу. Теперь все зависит от изворотливости героев и превратностей судьбы.

     
    «Четыре великих города спали. И сон их жителей охраняли священные духи. И был там мир. И был порядок. И была там громадная змея, прикусившая свой хвост. И была там глиняная пустошь, проткнутая железным стержнем. И было начало. И началом этого было «слово». Амма.»
    Легенды Пятой Планеты — Откровения Ромула
     
    Глава первая
     

    Поздняя осень окрасила город в серые цвета, и Полин с нетерпением ждала, когда выпадет первый снег, чтобы хоть немного скрасить подступившее со всех сторон уныние. День только начинался. Люди шли и шли нескончаемым потоком, грозя смыть все, что встанет у них на пути. Полин прижалась к стене серого дома, уходящего в небо, чтобы эта живая река не смогла подхватить, закружить в своих бурных водах. Толпа выпустила ее, обогнула и поплыла дальше, не обращая внимания. Полин шумно выдохнула, закрыла глаза, пытаясь представить себя где-нибудь в другом месте, другом городе, другом мире, другой жизни. На мгновение показалось, что фантазия действительно унесла ее прочь из этого мрачного города — дышать и то стало легче, словно с плеч свалился груз мегаполиса. Полин услышала пение птиц, шелест листвы на высоких деревьях. Казалось, еще немного и свежий ветер подхватит ее и действительно унесет далеко-далеко отсюда. Но вместо ветра кто-то ударил ее плечом. Полин открыла глаза. Обидчик ушел, растворился в живой реке. Как растворится и она. Через минуту, через мгновение… Полин посмотрела на часы, понимая, что снова опаздывает. Как и всегда опаздывает. В последние дни… месяцы… но… Она развернулась и пошла прочь, решив, что сегодня школа сможет обойтись и без нее. Толпа расступилась. Кто-то снова задел Полин плечом. Она не обернулась. Серые улицы сменились серыми дворами. Квартал чужой, незнакомый. Полин остановилась. Где она? Как она попала сюда? Где-то далеко все еще шумел город, но здесь было тихо. Густой туман стелился по земле, извивался. Полин вздрогнула — на мгновение ей показалось, что в тумане она видит странных уродливых тварей, ползущих по земле к ней, к ее ногам. Полин попятилась. Хотелось развернуться и убежать, но ноги не слушались. Тело онемело. По коже пробежали мурашки. Сердце сжалось, ударило слишком сильно, снова сжалось. Полин забыла, что нужно дышать, сделала на ватных ногах шаг назад, натолкнулась спиной на незнакомца, вскрикнула. Мужчина извинился, встретился с ней на мгновение взглядом и пошел дальше. Странный мужчина, яркий, искрящийся. Полин зажмурилась, решив, что собственные глаза решили сыграть с ней злую шутку, но видение не развеялось. Незнакомец нырнул в серую толпу, в это безбрежное человеческое море, но вместо того, чтобы раствориться в нем, начал светиться сильнее. Поток людей огибал его, не в силах проглотить. Он был словно айсберг, с которым вынужден считаться этот холодный безразличный до чужих жизней океан. Айсберг, искрящийся и переливающийся в лучах далекого солнца.

    Полин не знала почему, но она пошла за ним следом — ноги, словно сами, понесли ее за этим незнакомцем. Прочь от тумана, прочь от незнакомой подворотни. Прочь от своих страхов. К новому, искрящемуся, неизведанному. Полин шла так, чтобы незнакомец не смог увидеть ее, но и чтобы не выпустить его из вида, не потерять в этой череде однообразных масок, натянутых на лица вечно спешащих куда-то людей. Где-то далеко, в памяти, зазвучал голос отца — монотонный, скомканный, словно ненужный листок бумаги, которому самое место в урне. Голос, утративший свою сочность в тот самый день, когда ушла мать.
    Полин остановилась. Сияющий незнакомец вошел в высокое серое здание. Стеклянные двери раскрылись, словно гигантский рот, проглотили его. Застывший мир вздрогнул, снова начал вращаться. Очарование развеялось. Серое море забурлило, поплыло дальше. Какое-то время Полин не двигаясь продолжала разглядывать поглотившее незнакомца здание, затем развернулась, пошла прочь, поняла, что заблудилась, спросила прохожего, как пройти в знакомый район, забралась в громыхающий трамвай, долго ехала вдоль тощих, умирающих деревьев, пока не стала узнавать дома и магазины, вышла на остановке, долго слонялась без дела, не желая идти домой…
    Перед глазами настырно витал образ сияющего незнакомца. Кто он? Откуда? Полин вспомнила его лицо — четкое, ясное воспоминание, словно смотришь на картину. «Может быть, спросить об этом отца? — подумала она, — или сестру?» Их лица мелькнули перед глазами, растаяли, словно утренний туман. Полин нахмурилась, вспомнила туман в подворотне, увиденный за мгновение до того, как встретила незнакомца. Сможет ли она снова найти тот двор? А здание, где работает сияющий незнакомец?
    Полин с трудом дождалась утра. Прогуливать школу становилось привычкой, и никаких сомнений — если есть чем заняться, то школа может подождать. Полин собрала учебники, зная, что отец наблюдает за ней, вышла на улицу, села в трамвай, который должен был доставить ее в школу, но сошла на следующей остановке, села в другой трамвай, меняя маршрут, снова сошла. Где-то здесь должна быть подворотня, заполненная густым туманом. Где-то здесь должно быть серое здание, проглотившее вчера сияющего незнакомца. Полин потратила около часа на поиски подворотни, но все они выглядели одинаково, словно сговорившиеся разыграть ее близнецы, а здание… здание она нашла. Нашла ближе к обеду. Высокое и серое. К стеклянным дверям вели железобетонные ступени. Полин долго стояла возле них, наблюдая за людьми, то и дело входившими в стеклянную пасть здания. Только входили, словно эта скрывавшая в небе свою вершину громада действительно была монстром, питавшимся ничего не подозревавшими людьми. «Или же у меня просто богатое воображение», — сказала себе Полин. «А что касается того сияющего незнакомца, то где же он теперь? Исчез? Испарился?». Полин попыталась рассмеяться. Мимо нее прошла женщина в желтом пальто. Женщина, похожая на ее мать, которая так редко приезжала к ней. К ней и к отцу. Полин невольно сделала шаг вперед. «Мама?» — начал зарождаться у нее в голове окрик, но оборвался на полуслове. Женщина вошла в стеклянные двери, скрылась, растаяла. Полин взбежала по ступеням. Железная ручка обожгла ладонь холодом. Сердце вздрогнуло, замерло. Но решение принято. Полин открыла стеклянную дверь. Гулявший в огромном здании сквозняк окутал ее тело, колыхнул волосы, подобно теплому дыханию здания, которое глотает людей сотнями. «Оно и меня проглотит, — подумала Полин. — Проглотит и не заметит». Она обернулась, убеждая себя, что все еще может уйти, сбежать, спастись. Женщина в желтом плаще растворилась в толчее у лифта. «Это не моя мать. Не моя», — попыталась убедить себя Полин. Мужчина в костюме вошел в здание следом за Полин, потеснив ее в сторону. Стеклянная дверь начала закрываться. Полин прислушалась, ожидая, что сейчас раздастся звук клацнувших зубов. Ничего — двери закрылись бесшумно. Полин сжалась, зажмурилась. Сейчас здание проглотит ее. Сейчас она провалится по пищеводу в его желудок. Кто-то снова прошел рядом. Нет, не прошел. Остановился. Полин открыла глаза. Тучный охранник в зеленой униформе стоял перед ней, о чем-то спрашивая. Полин не слышала его — видела, как открывается рот, как шевелятся толстые губы, на которых можно заметить хлебные крошки, оставшиеся от завтрака, но не понимала ни одного слова. Здание гудело, дышало, поглощая все остальные звуки. Полин бросила растерянный взгляд в сторону лифта. Женщина в желтом пальто встретилась с ней взглядом — чужая, незнакомая. Двери лифта закрылись. Полин снова вздрогнула, резко развернулась и побежала прочь. Из здания, по ступеням, через тротуар. Машины загудели клаксонами. Заскрипели тормоза. Полин не остановилась, не обернулась. Казалось, что толстый охранник преследует ее, бежит следом, тянет к ней свою руку, собираясь схватить за плечо. И эта женщина в желтом пальто! Женщина, напоминавшая мать. Она заманила ее в это здание, в этого живого монстра, в этого…
    Полин заставила себя остановиться. «Все это лишь воображение», — снова попыталась она заверить себя, обернулась, убедилась, что охранник не преследует ее, попробовала улыбнуться, отдышалась. «Нужно идти в школу», — подумала она, но тут же решила, что сегодня в этом уже нет смысла. Да и серое здание притягивало и манило. Снова. Полин стояла возле дороги, чувствуя себя в безопасности — автомобильный поток разделял ее и здание, и эта железная река казалась непреодолимой для любого монстра. Казалась минуту, другую. Казалась до тех пор, пока на расположенном далеко впереди светофоре не вспыхнул красный свет. Машины остановились, вытянулись в длинную змею. «Бежать!» — снова мелькнула в голове Полин трусливая мысль, но вместо этого она шагнула вперед, через дорогу, к зданию-монстру, к зданию-людоеду. К зданию, которое рано или поздно должно перестать глотать людей и начать выпускать их на свободу. Полин, по крайней мере, пыталась убедить себя, что все будет именно так. Ведь виной всему ее воображение, ее фантазии. Она устроилась на небольшой скамейке и стала ждать. Где-то за спиной прогрохотал трамвай, намекая сдаться, вернуться домой, тем более что отец все равно на работе, и никто не станет спрашивать, почему она не в школе.
    — Меня и так никто ни о чем не спрашивает, — тихо пробормотала себе под нос Полин. — Никогда не спрашивает. Словно меня и нет. Здесь, в школе, в этом городе, — она закрыла глаза, стараясь не сгущать клубящиеся в сознании тучи.
    За спиной прошел еще один трамвай, затем еще один и еще… День медленно пополз к вечеру. Тяжелый, серый день. Скучный, холодный день. Здание монстр переварило и выплюнуло проглоченных утром людей. Они выходили из стеклянных дверей, и Полин казалось, что все они серые и усталые, вымученные, раздавленные. Даже сияющий незнакомец. Полин узнала его, но специально отвернулась, чтобы не привлечь внимания. Он прошел мимо нее. Прошел так близко, что она почувствовала запах его одеколона. Запах свежести. Запах чего-то нереального, несуществующего. Полин поднялась со скамейки и осторожно пошла за ним следом, стараясь держаться на расстоянии. Серый океан людей расступался перед сияющим незнакомцем, окружал его, пытаясь проглотить, и снова расступался. Полин споткнулась, потеряла незнакомца из виду, услышала грохот остановившегося трамвая и стала вглядываться в лица толпящихся на остановке людей. Незнакомца среди них не было. Или же нет? Полин вздрогнула, увидела его на сиденье возле окна и проскользнула в трамвай. Куда теперь? Куда она едет? Зачем? Полин нервно кусала губы, стараясь держаться так, чтобы незнакомец не мог заметить ее. Этот сияющий незнакомец, подчинивший вдруг себе всю ее жизнь, все интересы. Полин повернулась к окну, стараясь запомнить маршрут, чтобы не заблудиться, когда нужно будет возвращаться назад. Незнакомец поднялся на ноги, пробрался сквозь толпу к выходу. Трамвай остановился. Полин едва успела выйти следом за незнакомцем. Серая толпа снова подхватила их, закружила, заметала по тротуару. Гул машин усилился. Стальная река текла куда-то в своем нерушимом монолите. Полин начала нервничать — чужой квартал, чужие дома. Люди начали пугать ее. Серые, хмурые люди. Все они бежали домой, спешили, изредка поднимая головы, чтобы перейти дорогу или посмотреть на номер грохочущего трамвая. Все, кроме сияющего незнакомца, да еще десятка странных, несимпатичных Полин людей. Они собрались в баре. Каждый в своей компании. Полин видела за высокими окнами кружки пива в их руках. Они пили и о чем-то разговаривали. Из бара пахло потом и солодом. Поверх этого накладывался запах жареного мяса. Сияющий незнакомец устроился за отдельным столиком вдали от окна, один. Он ничего не ел, лишь пил. Пил много. Остальные люди тоже много пили. Полин слышала их несвязные голоса, видела, как они бродят, шатаясь по бару, выходят на улицу на не твердых ногах. Полин не боялась их, но с каждой новой минутой проведенной здесь, ей все больше и больше хотелось уйти. Отвращение усиливалось, разрасталось. Отвращение ко всем, кто собрался в баре, включая сияющего незнакомца. Хотелось лишь одного — дождаться, когда под властью выпитого угаснет его сияние. «Тогда я и уйду», — решила Полин. Но сияние не пропадало. На город опустились сумерки, а незнакомец все так же сиял, как и прежде. Сиял и был трезв. Полин попыталась подсчитать, сколько он выпил. Другие посетители уже ушли, едва передвигая ноги, сменились новыми, которые потом тоже ушли. Оставался лишь незнакомец. Оставался до тех пор, пока бар не закрылся. Тогда он вышел. Полин шла за ним следом. Начиналась ночь, но странное сияние разгоняло все страхи и тревоги. Незнакомец не оглядывался, хотя Полин была уверена, что он слышит ее шаги. Мимо них прогремел последний трамвай, остановился, замер. Замерла и Полин. И незнакомец. На мгновение Полин показалось, что сейчас он обернется и спросит, почему она преследует его, но вместо этого он поднялся по лестнице и вошел в высокий жилой дом, уходивший в темное небо.
    Полин спешно вскочила в трамвай. Водитель наградил ее укорительным взглядом, давая понять, что ждал только ее. Полин притворилась, что ничего не поняла. Водитель что-то хмыкнул себе под нос. Застучали колеса. Поздние пассажиры несколько минут наблюдали за Полин, затем потеряли интерес. Она села на свободное место. За окном было темно, и ей оставалось лишь надеяться, что она правильно запомнила количество остановок, которые проехала днем. Одна, вторая, третья… Полин вышла из трамвая. В темноте виднелись залитые светом окна дома, где она выросла. Высокого серого дома, где остался только отец. Сестра выросла и вышла замуж, мать ушла к другому мужчине, которого Полин никогда не видела, да и не хотела видеть. Даже соседи и те сменились. Осталась лишь она. Одна. В этом большом сером доме. Полин поднялась по лестнице на второй этаж и открыла дверь своим ключом. Отец не спал — сидел перед телевизором, готовясь к тяжелому разговору с дочерью. Полин разделась и прошла в свою комнату, не желая слушать нравоучения. Отец что-то продолжал говорить, но она давно научилась не обращать на него внимания. Особенно после того, как ушла мать. Ничего нового он не скажет. Ничему не научит ее. И все эти слова — это лишь повторения предыдущих разговоров, всегда заканчивавшихся лишь одним — матерью. Матерью, которую Полин не винила, в отличие от отца. Матерью, которая никогда не отказывалась от них, просто выбрала для себя другую жизнь, другой мир. Перед глазами снова всплыл образ незнакомца. Может быть, он тоже из другого мира? Полин услышала телефонный звонок и попросила отца помолчать хотя бы минуту. Он растерянно хлопнул глазами, хотел что-то возразить, но, увидев, что дочь сняла трубку, послушно замолчал, вернулся в кресло перед телевизором. Голос парня, с которым встречалась подруга, заставил вздрогнуть и покраснеть. Он приглашал в гости. Приглашал в этот поздний вечер. Полин посмотрела на часы и не стала ничего обещать, лишь в груди появилось чувство чего-то волнительного и желанного. Дыхание и то перехватило. Полин осторожно положила трубку и вошла в комнату, подбирая в голове слова, чтобы уйти из дома, совершенно забыв о ссоре с отцом. О его ссоре, в которой она не принимала никакого участия. Он наградил ее строгим взглядом, поднялся с кресла и вернулся к прежним нравоучениям и моралям, предназначавшимся в основном ее матери, но она была вынуждена выслушивать их вместо нее. Выслушивать снова и снова, когда самый желанный парень на всей земле пригласил ее на свидание. Парень ее подруги, но сейчас Полин не думала об этом. Не могла думать. Ни о чем не могла думать. Она даже не помнила, почему отец кричит на нее, за что отчитывает.
    — Завтра я лично прослежу, чтобы ты пошла в школу, — пообещал он.
    Полин согласилась. Сейчас она была готова согласиться со всем, лишь бы он отпустил ее, но… Она закрылась в своей комнате, громко хлопнув за собой дверью. Слезы заполнили глаза. «Позвонить и сказать, что не сможет прийти! Попросить перенести встречу!» Полин упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. «Нет, ничего не выйдет. Он не перезвонит. Он обидится. Не будет новых предложений и встреч. Никогда. И все из-за чего?! Из-за отца?» Полин снова вспомнила сияющего незнакомца. «Это он виноват! Это все из-за него!». Она заплакала. Тихо, лишь вздрагивая всем телом. Затем заснула, провалилась в пустоту, где не было ничего, кроме соленого вкуса разочарований, да и тот вскоре растворился, канул в небытие беспамятства. Утром, когда отец разбудил ее, она долго лежала в кровати, стараясь вспомнить, почему уснула в одежде. Отец молчал, считая, очевидно, виновником себя. Полин тоже молчала, лишь за завтраком пообещала, что все поняла и в школу может пойти сама.
    — Можешь мне доверять, — сказала Полин отцу настолько монотонно, что он не решился возразить.
    Она забралась в трамвай и долго ехала ни о чем не думая, не желая думать. Особенно о вечернем звонке. В школе она села за свою парту и, достав учебники, попыталась успеть до начала урока сделать домашнее задание. Мысли снова вернулись к телефонному звонку. Парень подруги сидел в соседнем ряду, и Полин заставляла себя не оборачиваться, не смотреть в его сторону. «Хорошо еще, что не перезвонила ему и не расплакалась из-за того, что отец не пускает меня!» — думала она с какой-то отрешенной растерянностью. «Иначе… иначе что?». Она все-таки не выдержала и бросила в его сторону осторожный взгляд, затем в сторону подруги. Подруга встретилась с ней взглядом и улыбнулась.
    — Все нормально. Можешь от меня ничего не скрывать, — сказала она Полин на перемене. — Я все и так знаю.
    — Знаешь?
    — Это была моя идея. Мы поспорили, что ты влюблена в него, и я проиграла.
    — Поспорили?
    — Да успокойся ты! Считай, что это была просто проверка, которую ты прошла.
    — Проверка? — Полин чувствовала себя так, будто попала под холодный душ. Ноги онемели, язык стал ватным и непослушным. Единственное чего хотелось — это вернуться за парту и забыть обо всем, спрятавшись за учебником. А лучше сбежать. Из класса, из школы, из города.
    И снова Полин вспомнила сияющего незнакомца. «А я-то думала, что он все испортил вчера. Оказывается, он спас меня», — подумала она и невольно улыбнулась. Подруга восприняла эту улыбку, как знак примирения и спешно сменила тему разговора. Полин не возражала. Слушала, бездумно кивая, и считала оставшееся до окончания уроков время. «Снова пойти к незнакомцу. Снова следить за ним. Идти по пятам от работы до дома… А что потом?» Полин оставалась в школе так долго, как только могла, затем отправилась домой, в свою серую, скучную жизнь. К тетрадям и учебникам. К немытой посуде и ковру в гостиной, который она обещала пропылесосить еще две недели назад. Полин поймала себя на мысли, что все вокруг стало серым и несимпатичным, все утратило интерес. Все кроме сияющего незнакомца, образ которого приходил в каждой мысли, в каждом сне. И чем сильнее Полин пыталась игнорировать свой интерес, тем сильнее он становился, разрастался, заполняя все мысли.
    С трудом дождалась она выходных, дождалась дня, когда не останется ни одной причины, чтобы не отправиться в незнакомую часть города и отыскать незнакомца. Отыскать, чтобы просто взглянуть, а, возможно, и подойти к нему, заговорить, узнать, что с ним не так или же что не так с ней. Потому что это сияние… Это не нормально. Этого не может быть. Полин долго стояла у высокого здания, где работал незнакомец, затем заставила себя войти в необъятный холодный холл, по которому гулял сквозняк, узнала от охранника, что сегодня почти никто не работает, отправилась к дому, где жил сияющий незнакомец. Трамвай остановился у знакомой остановки, но выходить Полин так и не пришлось, наоборот — сильнее вжаться в сиденье, желая раствориться, провалиться, быть где угодно, только не здесь. «Он узнает меня! Вспомнит, что где-то видел и узнает!» — думала Полин, видя, как сияющий незнакомец входит в трамвай. Он занял свободное кресло в самом конце. Он и женщина с ребенком. Трамвай вздрогнул, пополз дальше по холодным рельсам. Полин не знала, куда ведет этот маршрут, но не утруждала себя, выглянуть в окно и запомнить детали. Куда важнее сейчас услышать, о чем говорят незнакомец и женщина с ним. Странная женщина. Не такая сияющая, как он, но все равно необычная. И ребенок. Тоже необычный. Необычный так, как если бы весь мир Полин был нарисован рукой одного художника, а эти женщина и ребенок рукой другого, отличающегося по стилю и способностям. Особенно способностям. Полин поймала себя на мысли, что не может найти недостатков в лицах незнакомцев. Они казались ей идеальными, образцами красоты. Холодной красоты, но, тем не менее, красоты. Неоспоримой красоты. Женщина и ребенок до года. Полин не смогла удержаться и обернулась. Все снова началось казаться нереальным. «Словно чужой мир в моем мире», — решила Полин, потому что ничего другого в голову не приходило.
    Трамвай снизил скорость и остановился возле готовившегося к зиме парка. Незнакомец и женщина с ребенком вышли. Полин выждала минуту и выскочила следом за ними, за мгновение до того, как захлопнулись двери и трамвай загрохотал, уезжая прочь. В парке было безлюдно, и Полин снова начала бояться, что ее узнают, увидят. Люди, за которыми она следила, остановились у озера, где на холодной водной глади плавали утки. Полин села на скамейку, вытащила из кармана тонкую книгу в мягкой обложке и притворилась, что читает. Незнакомцы стояли к ней спиной. Она не видела их лиц, но ветер доносил обрывки фраз. Странных фраз. В основном это были монотонные обвинения и обиды. Только не те, что Полин слышала, когда ссорились ее мать и отец. Нет. Здесь все было другим, необычным. Полин не могла решить обвинения ли это. Скорее всего, просто отчаяние. Отчаяние сияющего незнакомца. Чужака, застрявшего в этом большом сером городе, который ему совершенно не нравится, который он ненавидит. Последние слова задели Полин, обидели. Ей захотелось уйти, оставить этот странный парк и странных людей. Оставить с их проблемами и их ненавистью. Вернее его проблемами и его ненавистью — потому что женщина, державшая на руках ребенка, не говорила о родном городе Полин ничего плохого. Наоборот, Полин казалось, что этой женщине нравится здесь. Да. Определенно нравится. И поэтому они ссорятся. Ссорятся с сияющим незнакомцем, потому что он хочет уйти, уехать, сбежать.
    — Так почему бы тебе просто не сделать это? — спросила женщина.
    Полин прислушалась, ожидая ответа, после которого она точно уйдет. Но ответа не было. Незнакомец молчал. Или же говорил так тихо, что ветер не доносил до нее его слов. Несколько минут Полин продолжала напряженно прислушиваться, затем вспомнила отца — такого же одинокого, как и незнакомец. Одинокого после того, как ушла мать. И никто не понимает его. Никто не хочет его понимать. Полин поднялась со скамейки и пошла прочь, домой. Как бы там ни было, но этот вечер она планировала провести перед телевизором. И пусть отец будет снова сравнивать ее с матерью и обвинять в том, чего она никогда не делала — плевать, она все равно попробует быть с ним. Так, по крайней мере, думала Полин. Думала до тех пор, пока не увидела на своей кухне незнакомую женщину. Она сидела за столом. Отца не было.
    — Вы кто? — спросила Полин.
    Женщина вздрогнула, обернулась. «Совсем не похожа на мою мать», — успела отметить Полин, прежде чем из спальни вышел отец и попросил переночевать у сестры. Полин ничего не сказала. Отец молчал, стараясь не встречаться с ней взглядом, лишь стоял в дверях кухни так, чтобы закрыть собой незнакомую женщину. Незнакомую для Полин. Женщину, из-за которой все планы на вечер шли к черту. Ее глупые подростковые планы. Полин переоделась и вышла на улицу. Трамваи довезли ее до дома сестры. Полин долго стояла во дворе, убеждая себя, что нужно подняться, затем пошла прочь, в парк. Пошла туда, где можно найти сияющего незнакомца. Она не понимала почему, но ей снова казалось, что это именно он виновен во всем, что с ней случилось в последнее время. Особенно в том, что отец привел другую женщину. Полин хотелось подойти к незнакомцу и высказать ему все, что накопилось. Все свои обиды, все свои печали и огорчения. Все то, о чем она думала или просто чувствовала. В последние дни, недели, месяцы, годы. Он был виновен во всем. Во всех злоключениях. Даже в том, что ушла мать.
    Полин выскочила из трамвая раньше, чем он успел остановиться, споткнулась, с трудом устояв на ногах, и побежала в парк. В начинавшихся сумерках было видно, как в озере плавают утки. Незнакомца не было. Незнакомец ушел. Несколько минут Полин стояла, наблюдая за утками, затем отправилась в бар, где видела прежде сияющего незнакомца. Когда ушла мать, и отец вечера напролет коротал вне дома, Полин всегда находила его в одних и тех же местах. Что ж, может быть, с незнакомцем все обстоит точно так же? Полин добралась до бара и заглянула в запотевшее окно. За столиками сидело много людей, но их лица разглядеть было сложно. Полин сняла шапку, распустила волосы и вошла внутрь. Вечерняя прохлада сменилась духотой, запахом пищи, алкоголя, сигаретного дыма. Полин не боялась. Не боялась пару лет назад, когда ей было четырнадцать, и она искала в подобных заведениях отца, не боялась и сейчас, в шестнадцать, когда мир, казалось, готов открыть перед ней все свои двери. Абсолютно все двери. Полин встретилась взглядом с барменом, прошла мимо него, стараясь подражать взрослым, мелькавшим вокруг женщинам. Сияющий незнакомец сидел за самым дальним столом. Сидел один. Около минуты Полин наблюдала за ним, затем подошла и села напротив. Он поднял глаза, встретился с ней взглядом. Гнев и обиды отступили. Полин поняла, что больше не хочет ругаться с ним. Незнакомец поднял стопку, выпил, налил себе еще. Где-то за спиной громыхнул смех — чужой, неестественный, словно из другого мира. Полин обернулась. Компания мужчин не замечала ничего и никого вокруг себя. Веселая, подвыпившая компания.
    — Сколько тебе лет? — спросил сияющий незнакомец Полин.
    Она вздрогнула, снова встретилась с ним взглядом, сказала, что восемнадцать, опустила глаза. Незнакомец покрутил в руках бутылку водки, искоса поглядывая на пустую стопку, затем что-то хмыкнул себе под нос, качнул головой.
    — Думаю, ты врешь, — подытожил он.
    — Ты тоже врешь, — сказала Полин.
    Незнакомец снова встретился с ней взглядом.
    — Кто ты? — спросила Полин. — Кто ты на самом деле?
    — Кто я? — он нахмурился.
    Полин улыбнулась, решив, что они почти подружились.
    — Меня зовут Полин, а тебя?
    — Не думаю, что мне это интересно.
    — Почему?
    — Потому что я старше тебя вдвое.
    — Мы можем быть просто друзьями.
    — Здесь?! — он рассмеялся, не скрывая иронии, окинул бар презрительным взглядом.
    — Это все потому, что ты не местный? — Полин снова почувствовала обиду за свой город. — Здесь не так плохо, как ты думаешь.
    — Откуда ты знаешь, что я думаю, глупая девчонка? — в голосе незнакомца появилась усталость.
    — Я слышала, что ты говоришь об этом городе, — Полин выдержала его взгляд. — Сегодня, в парке, — сказала она, решив, что иначе он не поверит ей. — Ты был там со своей женой и ребенком.
    — Это не мой ребенок.
    — Вот как?
    — А ты не мой друг. — Незнакомец выждал пару минут, затем поднялся, собираясь уйти.
    — Я вижу твое сияние! — выпалила Полин, не зная, как еще остановить незнакомца.
    — Сияние? — он замер.
    — Утром, среди тумана… — Полин попыталась встретиться с ним взглядом, но не смогла. — Затем в толпе, среди серых людей. В парке, на работе, здесь в этом баре… — она замолчала, но и незнакомец молчал. Молчал, но не уходил. — Откуда ты? — осторожно спросила Полин. Он поджал губы, словно сдерживая рвущийся ответ, качнул головой. — Тогда, как твое имя?
    — Флавин.
    — Флавин? — Полин улыбнулась. — Что это значит?
    — У вас, наверно, ничего не значит.
    — У нас?
    — Я имею в виду этот город, — он сел за стол, налил себе еще выпить.
    — Тогда расскажи мне о своем городе, — попросила Полин. — Там все сияют, как и ты?
    — Я не знаю.
    — Как это не знаешь? Ты что, не видишь своего сияния?
    — Нет.
    — А твоя жена? Она видит?
    — Думаю, что нет.
    — Тогда почему это вижу я? — Полин огляделась по сторонам. — Только я. Иначе другие давно бы сказали тебе об этом, — она вздрогнула. — Тебе ведь не говорили об этом прежде?
    — Нет.
    — Хорошо.
    — Хорошо?
    — Хорошо, что я такая одна, — Полин встретилась с Флавином взглядом и улыбнулась. — Познакомишь меня со своей семьей?
    — Это еще зачем?
    — Я могу помогать твоей жене. Мне нравятся дети.
    — Исключено.
    — Почему? Что в этом плохого?
    — Потому что ты сама еще ребенок.
    — Уже давно не ребенок.
    — Это ты так думаешь.
    — Дай мне шанс.
    — Нет.
    — Но мне скучно здесь! — Полин вздрогнула, услышав смех Флавина.
    Он поднялся и пошел к выходу. Полин окрикнула его, но он не остановился.
    — Я ведь не отстану! — предупредила Полин.
    Они вышли на улицу. Вместе. Поздний вечер сгустил краски. Морозный ветер обжигал щеки. Флавин шел к трамвайной остановке. Полин семенила следом, продолжая выпрашивать шанс познакомиться с его семьей.
    — Ты отстанешь или нет? — наконец, потерял он терпение.
    — Нет.
    — Черт! — он снова рассмеялся, но уже как-то устало.
    Трамвай долго не приходил, и Полин начала чувствовать, что выговорилась, использовала все средства, уловки и теперь ничто не сможет убедить сияющего чужака уступить ее желанию. Но за мгновение до тишины раздался грохот приближающегося трамвая. Поздние пассажиры не обратили внимания на Флавина и Полин. Флавин выбрал место возле окна. Полин встала так, чтобы находиться напротив него.
    — И не притворяйся, что не слышишь меня! — она настырно пыталась заглянуть ему в глаза.
    Флавин выдержал ее взгляд, затем совершенно неожиданно кивнул.
    — Это значит да? — оживилась Полин, уже перестав верить, что он уступит.
    — В следующие выходные. В том же парке, где мы были сегодня.
    — Здорово! — вскрикнула Полин, привлекая взгляды пассажиров.
    Сердце забилось так сильно, что перехватило дыхание. Полин замолчала, села, не понимая, то ли это трамвай стал грохотать громче, то ли это грохочет у нее в ушах. Флавин отвернулся и снова смотрел за окно. Полин увидела знакомые витрины.
    — Моя остановка, — сказала она Флавину. Он кивнул. — Так значит, в следующие выходные в парке?
    — Не раньше трех.
    — Не раньше трех. — Полин вышла из трамвая, вспомнила, что не попрощалась, хотела вернуться, но трамвай уже тронулся, пополз прочь, дальше. — Он не обманет, — тихо сказала себе Полин, вспоминая сияющего чужака. — Он не такой, как остальные.
    Она вошла в дом, где жила сестра, позвонила в дверь, объяснила, что отец привел в их дом другую женщину на ночь, и легла на свободную кровать. Сестра сонно спросила, почему Полин пришла так поздно, бездумно кивнула, приняв нелепое оправдание, и пошла спать. Темнота и тишина окружили Полин. Она лежала, вспоминая сияющего чужака, ни на кого не похожего в этом городе. Чужака, на фоне которого меркли все. Даже сестра и ее семья, всегда казавшиеся Полин чем-то особенным. Нет. Здесь все обыденно. Здесь так же, как дома. Здесь все начинается хорошо, а заканчивается… Полин вспомнила женщину на кухне своего дома. Вспомнила свою мать, закрыла глаза и попыталась заснуть. Ей приснился другой мир. Мир сияющего незнакомца. Мир, где все люди вокруг нее сияли, светились, переливались. И в этом странном мире она тоже начинала сиять. И ей нравилось это сияние, нравилось, что она одна из них — часть чего-то нового, неизведанного. Но потом наступило утро. Хмурое серое утро. Унылое, усталое. Полин подошла к окну и долго разглядывала идущих по улице людей, таких же усталых как и это утро. Как и день, вечер, вся жизнь. В голове пронеслась мысль, что Флавин мог обмануть ее, что он не придет, исчезнет, но Полин тут же прогнала эти сомнения. Попыталась прогнать. Но чем ближе был день назначенной встречи, тем сильнее становилось сомнение.
    Ближе к выходным Полин снова сходила к сестре, собираясь рассказать о сияющем чужаке, с которым ей удалось познакомиться, но проболтав с сестрой больше часа, так и не решилась раскрыть свою тайну, делавшую ее особенной, не такой, как все. Вот только почему? Почему это сияние видит только она? И снова сомнения накатывали с новой силой. Сомнения, становившиеся чем-то обыденным, словно грохот трамваев, ползущих по родному городу, утратившему вдруг свое очарование. Несколько раз Полин задумывалась о том, чтобы позвонить матери и спросить, не видит ли она сияющих чужаков, но мысль об этом лишь усиливала сомнения. Лучше думать, что никого другого нет. Что есть только Флавин, пришедший сюда из другого мира и она — способная видеть этого странного незнакомца. «Вот встречусь с его женой и спрошу, видит она сияние своего мужа или нет, — думала Полин. — И почему, интересно, он сказал, что ребенок не его? Что это значит? И почему он покинул свой город, если ему здесь так плохо?» Вопросов становилось все больше и больше. И снов, где Полин видела чужой мир, очаровавший ее. Мир, где, казалось, исполняются все ее желания и мечты. А утром, проснувшись, Полин долго лежала в кровати и убеждала себя, что все эти видения, сны не имеют ничего общего с реальностью. Потому что если бы в том дивном мире действительно исполнялись все мечты, то никто не пожелал покидать его добровольно, а Флавин покинул… Полин ухватилась за слово добровольно. «А что если его заставили это сделать? За проступок, преступление, ошибку?» И новые сомнения навалились на Полин, прижали к земле. Сомнения, приносившие видения. Одно страшнее другого. Видения, где Флавин превращался из сверкающего незнакомца в темного и мрачного злодея, которому не нашлось места в сияющем мире, где исполняются мечты. «Но ведь он живет с нормальной женщиной. У них ребенок…» — думала Полин, убеждая себя, что просто обязана отправиться на выходных в парк и встретиться со странной семьей. Встретиться и все узнать, успокоиться и только после этого сделать выводы. Без страха и сомнений. Без фантазий и снов. Подобные мысли помогли успокоиться, но когда настал день встречи, она снова начала нервничать. Нервничала, когда проснулась, нервничала, когда ждала трамвай, когда ехала в парк, на скамейке возле озера. «Они не придут, — появились новые сомнения, но Полин так и не смогла понять боится этого или хочет, чтобы так оно и было. — Они обманут меня, скроются. И все это будет лишь вымыслом, воспоминанием». Она даже начала верить в это. Начала убеждать себя, потешаться над своей фантазией. Но затем увидела Флавина, его жену, ребенка. Вздрогнула. Мысли разбежались, рассыпались.
    — Это Полин, и она видит мое сияние, — сказал Флавин жене, когда они поравнялись с Полин. Женщина нахмурилась, ожидая подвоха. — А это Габу, — сказал Флавин Полин, указывая на свою жену. Полин кивнула. Женщина напротив все еще хмурилась. Хмурился и ребенок, которого она держала на руках, словно чувствуя сомнения матери.
    — Ты что, не говорил ей обо мне прежде? — спросила с укором Полин. Флавин качнул головой. — Нужно было сказать.
    — Что, черт возьми, все это значит? — вмешалась в разговор Габу.
    — У вас тоже очень странное имя, — сказала Полин. — Как и у вашего мужа.
    — А сияние? — Габу требовательно уставилась на Флавина. — Это что, шутка?
    — Нет.
    — Так она знает, откуда мы?
    — Сомневаюсь.
    — Тогда зачем ты привел нас сюда?
    — Я обещал ей.
    — Эй! — не вытерпела Полин. — Я все еще здесь. Забыли? Хватит говорить так, словно вокруг никого нет!
    Габу повернулась к ней, смерила внимательным взглядом.
    — Чего ты хочешь от нас? — строго спросила она.
    — Подружиться.
    — Подружиться?
    — Разве это плохо? — Полин увидела растерянность на лице Габу и улыбнулась. — Расскажите мне, как вы познакомились?
    — Как познакомились? — Габу растерянно посмотрела на Флавина. Он пожал плечами.
    — У вас много друзей в этом городе? — снова спросила Полин. Ребенок на руках Габу заинтересованно протянул к Полин руку. — Кажется, я ему нравлюсь.
    — Да. Кажется, — согласилась Габу. — Хочешь подержать ее?
    — Подержать?
    — Не бойся.
    — Да я и… — Полин замялась. Габу передала ей ребенка. — Такой легкий!
    — Это плохо?
    — Я не знаю, — Полин смотрела в голубые глаза ребенка. — Наверное, нет.
    — Я тоже думаю, что нет, — впервые за время знакомства Габу улыбнулась. — Можно тебя спросить?
    — Конечно.
    — Зачем мы тебе?
    — Я не знаю. Просто интересно и… — Полин бросила короткий взгляд на Флавина. — Никто из моих друзей больше не сияет.
    — И на что это похоже? Я имею в виду видеть человека из другого мира.
    — Мира?
    — Города, если тебе так проще.
    — Необычно.
    — И все?
    — Наверно, — Полин нахмурилась. — Вот только…
    — Хочешь спросить, много ли нас?
    — Да.
    — Думаю, что много. Даже для такого большого города, как ваш — много.
    — Тогда почему мы ничего не знаем об этом?
    — Потому что твой мир самый чистый из всех остальных. Здесь есть только люди…
    — И скука, — добавил Флавин, обрывая жену на полуслове. — Серая, мрачная скука.
    — А твой мир был интересней? — спросила Полин, стараясь не обижаться на критику родного города.
    — Мой мир жил, знал, что живет и старался взять от этой жизни, как можно больше. А здесь все словно пропитано смертью, неизбежностью, фатализмом. И что самое странное, люди, кажется, привыкли жить с мыслью об этом. — Он отыскал взглядом уток на начинавшей замерзать глади пруда. — Да. Именно так. Весь этот мир, словно это озеро. А люди — утки, которые знают, что скоро придет зима, но почему-то не улетают.
    — Вообще-то, обычно они улетают, — сказала Полин, возвращая ребенка Габу. — Вам тоже не нравится мой город?
    — О, нет! — рассмеялся Флавин. — Габу без ума от него. Думаю, она всегда мечтала найти нечто подобное. Она и этот ребенок!
    — Он не хотел идти сюда со мной, — сказала Габу, словно желая извиниться перед Полин за слова Флавина, попытаться оправдать его. — В своем мире он чувствовал себя нужным, знал свое место, свою роль, а здесь… здесь он чувствует себя чужаком.
    — Почему бы тогда ему не вернуться?
    — Потому что он не может.
    — Из-за тебя?
    — Из-за этого чертового города! — подал голос Флавин, продолжая с отвращением разглядывать уток. — Габу знала, как пройти сюда, но вот как вернуться в мой родной город — нет.
    — Это правда? — Полин бросила на Габу озадаченный взгляд.
    — Ни одной карты, ни одного трамвая, ни одного чужака… — продолжал Флавин.
    — Ты чужак, — как-то растерянно напомнила Полин. — Да и трамваи у нас есть… — она вздрогнула, услышав смех.
    — Серый, печальный город! — помрачнев, сказал Флавин и, не поднимая головы, пошел прочь. Полин хотела поспорить, но для этого ей нужно было бежать за ним следом.
    — Не обижайся на него, — сказала Габу. Ребенок на ее руках стал вдруг по-взрослому серьезным и задумчиво смотрел, как уходит приемный отец.
    — Вы такие разные с Флавином, — сказала Полин.
    — Возможно.
    — Могу я узнать, как вы познакомились?
    — Он вел дело моего брата в суде.
    — Так он адвокат?
    — Причем очень хороший адвокат.
    — Не люблю адвокатов.
    — В вашем городе нет адвокатов. Вернее нет тех судов, где могли бы найти свое место хорошие адвокаты, — Габу примирительно улыбнулась. — Только не подумай, что я ставлю это тебе в укор. Нет. Так, наверное, даже лучше, — она задумалась, устремила взгляд к уткам.
    — А за что судили твоего брата? — спросила Полин.
    — За убийство.
    — Убийство? — Полин невольно передернула плечами. — Это была… была случайность?
    — Нет. Ему нравилось убивать.
    — Зачем же тогда Флавин его защищал?
    — Затем, что это было громкое дело. А громкое дело — хорошая реклама. Для адвоката это главное — фотографии в газетах, имя по телевидению.
    — По-моему, это мерзко.
    — В городе Флавина — это естественно.
    — Тогда мне не нравится его город.
    — Мне он тоже не очень нравился.
    — Из-за таких, как твой брат?
    — Не только.
    — Есть что-то еще?
    — Многое.
    — А люди? Они такие же, как здесь или… злее?
    — Злее? — Габу едва заметно улыбнулась. — Не думаю, что они злые, просто…
    — Просто такая жизнь вокруг них?
    — Да.
    — И поэтому ты захотела растить ребенка здесь? Захотела спрятать его, оградить?
    — Отчасти.
    — И уговорила Флавина последовать за тобой?
    — Уговорила? О, нет! Сомневаюсь, что кто-то мог уговорить его покинуть свой город. Просто так сложились обстоятельства. Просто… — Габу замолчала, не желая продолжать.
    — А ребенок? — спросила Полин. — Он родился уже здесь или же там, в другом городе?
    — Здесь.
    — Значит, его отец мужчина из этого города?
    — Нет.
    — Но…
    — Иногда все становится очень сложным, Полин.
    — Или странным.
    — Или странным, — согласилась Габу.
    — Моя мать ушла от нас с отцом три года назад, — сказала Полин после минутной паузы.
    — Ушла в смысле умерла или просто ушла?
    — Просто ушла.
    — Тогда не страшно.
    — Но обидно.
    — За отца?
    — За себя, — Полин улыбнулась младенцу на руках Габу. — Ты ведь не бросишь его?
    — Нет.
    — А Флавин? Думаешь, он сможет стать ему хорошим отцом?
    — Сомневаюсь.
    — Тогда зачем живешь с ним?
    — Куда же его теперь денешь?! — Габу вымучила усталую улыбку.
    Полин заглянула ей в глаза.
    — Ты ведь не любишь его? — спросила она.
    — Кого? Ребенка? — растерялась Габу.
    — Флавина.
    — Ах, Флавина… — ее взгляд устремился к супругу. — Нет. Наверное, уже нет.
    — А раньше? Там, в другом городе.
    — И раньше, тоже нет.
    — Понятно… — протянула Полин и отвернулась, чтобы Габу не смогла разглядеть в ее глазах сомнения.
    — Вспоминаешь мать? — спросила Габу.
    — Думаю, вы с ней очень похожи.
    — Потому что она тоже не любила твоего отца?
    — Любила. Когда-то давно, наверно, любила. Но потом бросила. Ты тоже бросишь Флавина. Обязательно бросишь. И бросишь намного раньше, чем мать бросила моего отца. Найдешь кого-то поинтересней, или вернется настоящий отец твоего ребенка…
    — Не брошу.
    — Почему?
    — Потому что он знает меня. Знает мою историю, а с другим… С другим все будет снова сложно. С другим все придется начинать заново.
    — Заново? — Полин хмурилась около минуты. — Но ведь это глупо.
    — Это жизнь. Когда-нибудь ты тоже поймешь.
    — Не пойму, — Полин увидела снисходительную улыбку на лице Габу и почувствовала, как начинает злиться. — Так нельзя. Так не хорошо, — она тряхнула головой. — Когда я видела вас втроем, то думала, что вы настоящая семья, а так… так вы…
    — Самые обыкновенные? — помогла Габу.
    Щеки Полин вспыхнули румянцем. Она открыла рот, пытаясь что-то возразить, задыхаясь подступившим к горлу гневом, поджала губы, снова открыла рот, резко крутанулась на месте, пошла прочь, собираясь догнать Флавина, рассказать ему обо всем. Габу перестала улыбаться, потеряв к новой знакомой интерес. Ребенок ухватил ее за волосы, причинил боль. Габу улыбнулась ему и пригрозила пальцем. Девочка улыбнулась в ответ беззубым ртом. Девочка, похожая сейчас на своего отца. На своего настоящего отца, оставшегося где-то далеко. Недосягаемо далеко. В другом городе, другом мире, другой реальности. Запрокинув голову, Габу устремила взгляд к серому, хмурому небу. Вся жизнь была где-то там. Ее брат был где-то там. Брат безумец. Брат убийца. Брат, из-за которого она едва не оказалась в тюрьме, если бы не появился Флавин. Он спас ее, а не брата. Здесь она соврала Полин, но мотивы, Флавина оставались прежними — слава, известность. Адвокат жаждал их так же, как жаждал брат, из-за которого она оказалась здесь. Брат по имени Пилс.

  • Виталий Вавикин: изменен рисунок профиля 3 года, 4 месяца назад

  • Другое племя

    Аннотация
    Потомку древней расы, существовавшей задолго до появления людей, простому с виду мальчишке Арману, с детства приходится бороться со своей скрытой сущностью — зверем, который обладает высоким интеллектом и поразительной способностью к регенерации. Арман хочет простой человеческой жизни, где у него будут друзья, увлечения и, наконец, любимая девушка, — но ему мешает банальное людское неприятие всего, что не схоже с человеком, а также алчность и жестокость окружающих.

    ОГЛАВЛЕНИЕ
    Мы меняемся, не изменяясь.
    Мы набираемся мудрости, но подвержены ошибкам!
    Сколько бы мы ни существовали,
    мы остаемся людьми — в этом и наше чудо, и наше проклятие.

    Энн Райс (Вампир Лестат)
    1
    — Скажи мне, что ты видел? — спросил шериф, наклонившись к напуганному мальчишке.
    Теплый ветер колыхнул бесконечное кукурузное поле. Стебли вздрогнули, зашелестели, словно взволнованное дыхание молодого любовника, прикоснувшегося к юной, недавно сформировавшейся груди. Шериф поежился и огляделся по сторонам. Волосы на затылке зашевелились. Теплое калифорнийское солнце перестало согревать. Озноб сковал тело. Кто-то наблюдал за ними из густых зарослей кукурузы, прячась за пыльными зелеными стволами в человеческий рост.
    — Кого ты видел? — повторил шериф свой вопрос.
    Мальчишка вздрогнул и замотал головой.
    — Никого! Клянусь никого! — По его грязным щекам покатились слезы. Он схватил шерифа за руку. — Заберите меня отсюда, пожалуйста! — Детские пальцы впились в мужскую ладонь. Причинили боль.
    Шериф снова вздрогнул.
    — Кого ты… — он прервался, услышав какой-то шорох. Боковое зрение уловило мимолетную тень, нырнувшую в заросли. — Да что здесь происходит?
    Десяток напуганных мух, прервав трапезу, поднялись в воздух. Зажужжали, кружась над распотрошенным телом светловолосой женщины.
    — Не смотри! — Шериф силой заставил мальчика отвернуться. — Не смотри на нее!
    Он приказал себе не думать о том, кто эта женщина. Сколько мальчишке лет? Десять? Одиннадцать? Если это его мать, и он видел, как все произошло, то кошмары на всю жизнь ему обеспечены. Шериф снова посмотрел на разбросанные вокруг тела внутренности. Господи, пусть это будет животное! Шакал или дикая собака — неважно. Лишь бы не человек!
    — Пойдем. — Шериф подтолкнул мальчишку к своей машине. Ветер снова приласкал кукурузное поле. Дверка скрипнула. — Садись. — Пыль под ногами поднялась, заполняя глаза. — Чертов ветер! — Шериф сел за руль. Включил зажигание. Стартер заурчал, но двигатель не завелся. — Что за… — Шериф повторил попытку. Ничего. — Черт! — Он вышел из машины и открыл капот. Пусть это будет не человек. Пусть это будет…
    Шериф выругался, увидев вырванные высоковольтные провода. Значит, все-таки человек. Рука потянулась к револьверу. Но когда он успел? Когда смог повредить двигатель? Шериф обернулся. Мухи снова облепили изуродованное женское тело. Убийца всегда находился здесь. Наблюдал за ними. Выжидал. Сколько времени шериф пытался поймать мальчишку в этих зарослях? Пять минут? Десять? Шериф расстегнул кобуру и взвел курок.
    — Вылезай! — прокричал он мальчишке.
    — Но…
    — Я сказал, вылезай! — Шериф заставил себя успокоиться. — Мы пойдем пешком.
    2
    Дин сплюнул истлевшую до фильтра сигарету и любовно погладил приклад «Ремингтона». День только начинался, но за последние недели он понял, что это не дает ему никакого преимущества. Зверь не боится солнечного света. Не боится огня. Да и зверь ли? Месяц назад Дин сказал бы, что такого не бывает. Месяц назад он назвал бы человека, рассказавшего ему о звере, чокнутым. Но сегодня он сам стал тем человеком. Отчаявшимся. Одержимым. С черной щетиной, растрепанными волосами и безумным взглядом. Зверь забрал у него все. Забрал жену, дочь, забрал желание жить, оставив лишь месть, да ночные кошмары — кровавые, темные. В них Дин всегда возвращался к озеру. В ночь, когда зверь уничтожил всю его жизнь. В ночь боли и страданий. В ночь беспомощности и отчаяния. В ночь, когда лунный свет посеребрил поляну, и ничто не предвещало трагедии…
    — Скажи, что любишь меня, — попросила Эшли.
    Дин обнял ее, зарывшись лицом в светлые волосы. Любимая женщина прижалась к нему — теплая, податливая. Вики заснула в соседней палатке, и можно было заняться сексом, но Дин хотел просто лежать, обнимая мать своей дочери, слышать ее дыхание, вдыхать запах ее волос. Он заснул на какое-то время, растворившись в этом океане чувств.
    — Дин! — он вздрогнул, услышав встревоженный голос жены. Сердце екнуло. — Господи! — Эшли вскочила, пытаясь выбраться из палатки.
    Еще один крик Вики прорезал тишину, прогоняя остатки дивного сна.
    — Да что же это?! — Эшли рванула вверх молнию входа, сдирая с пальцев кожу. Кровь потекла по руке, но Эшли не заметила этого.
    — Мама! — крик дочери захлебнулся в каком-то чудовищном хлюпанье.
    Дин оттолкнул жену и, разорвав молнию, выскочил на поляну. В палатке дочери, стоявшей чуть поодаль, горел свет. Включенный фонарик рождал дикие, безумные тени. Они извивались на брезентовой поверхности, вздрагивали, скалили черные, беззубые пасти.
    — Вики! — Дин бросился к ней. Преодолел за несколько шагов отделявшее его расстояние и нырнул в палатку.
    Кровь. Она была повсюду: пропитывала одеяла, стекала с брезентовых стен… И зверь. Дин так и не смог разглядеть его. Лишь глаза. Желтые. Дикие. А потом зверь развернулся и выпрыгнул в разодранную стену.
    — Вики, — прошептал Дин, не в силах оторвать взгляд от изуродованного тела. Вернее не тела — рваных ошметков, разбросанных по палатке.
    — Что с ней? — закричала за спиной жена. — Он ее укусил? Скажи мне, что все хорошо.
    — Нет. — Дин выбрался из палатки.
    — Она испугалась? — Эшли отказывалась верить. — Она… — Женщина увидела кровь на руках мужа. Вскрикнула. Попыталась заглянуть в палатку.
    — Нет. — Дин прижал ее к себе.
    — Пусти!
    — Не надо.
    — Пусти! — Она оттолкнула его. Увидела то, что осталось от дочери, и закричала…
    Дин посмотрел на перешептывающееся на ветру кукурузное поле. Сможет ли он когда-нибудь забыть тот крик жены? Сможет ли перестать вздрагивать, когда будет слышать случайные крики? Радость, удивление, счастье — нет, теперь для него все превратилось в этот дикий истошный крик. Крик боли и отчаяния…
    Дин не помнил, как они вернулись в город. Не помнил, как решили подать на развод. Нет, они не обвиняли друг друга. Просто не могли вспоминать ту ночь. Не могли забыть, когда рядом находился тот, кто был там. Видел. Страдал… Вики… Ей было девять. Девять. Девять… Дин съехал первым. Собрал вещи и перевез в отель. Он все еще любил Эшли, но он больше не хотел напоминать ей о дочери своим присутствием. Не хотел напоминать себе.
    — И не звони мне, — попросила Эшли.
    — Не буду, — пообещал он.
    3
    Эшли. Ночь была слишком долгой. Веки слишком тяжелыми. Сны — беспокойными. Стоило закрыть глаза, и она видела своего растерзанного ребенка. Свою маленькую Вики. Слышала ее голос. Видела ее улыбку. А потом всегда появлялась кровь — красная, теплая, липкая. Казалось, что ей пропитана вся кровать. Эшли сбрасывала одеяло, но под ним находилось лишь ее покрытое холодным потом тело. И все. И никаких снов. Никакого шанса на забытье. Лишь воспоминания. Эшли поднялась на ноги и вышла на веранду. Говорят, старые привычки возвращаются в трудные моменты. Что ж, люди не врут. Эшли достала пачку сигарет, сорвала слюду и закурила. Какое теперь значение, сколько минут жизни забирает у нее каждая сигарета? Главное, что они помогают расслабиться. Забыться. Отвлечься. Главное, что сейчас они могут стать тем единственным другом, компания которого по-настоящему нужна. Эшли села на ступени и, поджав колени к груди, устремила взгляд в пустоту. Теплый ветер приятно ласкал тело, раскачивал деревья, окружавшие дом, заставлял перешептываться кустарник. Эшли выдохнула в ночное небо синий дым и, обернувшись, посмотрела на темные окна комнаты Вики. Никогда больше в них не загорится свет. По крайней мере его не включит ее дочь. Слезы навернулись на глаза, но так и остались в них. Где-то за спиной треснула сухая ветка. Эшли вздрогнула. Безразличие и пустота, вызванные трагедией, пошатнулись, вздрогнули вместе с телом. Сигарета выпала из руки.
    — Кто здесь? — Эшли вглядывалась в черные заросли. — Дин, это ты? — Она прислушалась. Нет. Дин бы не стал пугать ее. Не стал бы прятаться. — Кто здесь? — Она поднялась на ноги. — Я спрашиваю, кто здесь?! — Ветер снова качнул заросли кустарника. — Черт! — Эшли рассмеялась. Подняла голову и поблагодарила небеса за то, что позволили улыбнуться. Но небесам сегодня было плевать. Телефон небесной канцелярии молчал. — Господи! — Эшли попятилась к дому.
    Желтые глаза смотрели на нее из темноты. Яркие. Голодные. Злые.
    — Нет! — Сердце бешено забилось в груди. Желание мстить сменилось желанием спасти свою жизнь. Зверь здесь. Он забрал сначала дочь, а теперь пришел за матерью. Страх пересилил ненависть и отчаяние. Инстинкты очистили разум, придали сил. Эшли развернулась и побежала обратно в дом. Зверь зарычал. Бросился за ней следом. — Нет! — Эшли захлопнула дверь, в которую тут же ударил зверь, разбил стекла. — Нет! — Эшли закрыла задвижки. Зверь снова ударил в дверь. Затрещало дерево. Разбитые стекла порезали Эшли ступни. — Черт! — Она схватила телефон. Набрала трясущимися руками 911. Поняла, что не дождется. Выбросила трубку и побежала наверх. Снова зазвенело стекло. Хлопнула дверь, ведущая во двор. — Черт! — Эшли отчитала себя за неосмотрительность, но пытаться что-то исправить было поздно. Зверь проник в дом. Эшли не видела его. Лишь желтые глаза, склонившиеся к полу. Он нюхал ее кровь. Он искал ее след. — Черт! — Эшли бросилась в ближайшую комнату. Закрыла дверь. Придвинула к ней тяжелый шкаф. — Господи, пусть он уйдет! — взмолилась она, прячась за кроваткой Вики, но, не замечая этого, не вспоминая свою дочь. Сейчас были только инстинкты. — Господи! — Зверь ударил в дверь, сдвигая шкаф. Черная лапа просунулась в образовавшуюся щель. — Нет! — Эшли навалилась на шкаф, пытаясь закрыть дверь, но в этой борьбе у нее не было шансов.
    4
    Дин узнал о случившемся лишь четыре дня спустя. Ему позвонили и попросили прийти в морг для опознания.
    — Для опознания кого? — спросил Дин, но в трубке были уже гудки.
    Он одевался в какой-то прострации. Выбрал лучший костюм. Побрился. Начистил ботинки.
    — Господи, Дин! — помощник шерифа Допс встретил его на входе в морг. Посмотрел на голубой галстук. Посмотрел на отутюженные брюки. «Не в этой ли одежде он был на своей свадьбе?» — подумал Допс, но спросить не решился. — Уверен, что в порядке? — Дин кивнул. Они прошли в морг. Помощник коронера выкатил из холодильника тело Эшли. Вернее то, что осталось от Эшли.
    — Это она, — сказал Дин, вглядываясь в знакомое лицо. Протянул руку и попытался отдернуть прорезиненную простыню, чтобы увидеть тело.
    — Не надо, Дин, — попытался остановить его Допс.
    — Я должен.
    — Нет, — Допс сжал его кисть, но рука друга оказалась сильнее. — Дин… — он замолчал. Женщина, которую он знал, с которой обедал, встречался на улице, учился в одной школе, была… Допс пытался, но не мог подобрать нужного слова. — Господи! — он посмотрел на Дина. Менее чем за месяц он потерял двоих. Какие слова тут могут помочь? «Все будет хорошо» или «Я понимаю тебя», а может «Все образуется»? Нет. Ничего не поможет. Человек держал на руках своего мертвого ребенка, а теперь пришел опознать тело любимой женщины. Какие слова он хочет услышать? Наверное, уже никаких. Просто кто-то на небесах перепутал его личное дело и бросил не в ту папку. — Дин! — Допс разжал его пальцы и укрыл тело Эшли простыней. — Пойдем, Дин.
    — Нет.
    — Ты не можешь остаться здесь.
    — Почему?
    — Потому что… — Допс посмотрел на помощника коронера, словно выпрашивая у него помощи, хотя бы одного слова. — Потому что…
    — Потому что они умерли? — помог ему Дин и как-то отрешенно кивнул.
    Он вернулся домой. Вернее, в отель. Вещи все еще стояли в чемоданах, и никто не собирался их распаковывать. Допс попросил его пока не возвращаться в свой дом.
    — Сам понимаешь, криминалисты… Да и тебе не стоит лишний раз вспоминать о том, что случилось.
    — А что случилось?
    — Дин…
    — Нет. Я понимаю, что погибли люди, но попытайся объяснить мне почему? Кто это? Что это?
    Допс не ответил. Перед глазами все еще стояли фотографии с мест преступлений.
    — Поверь, — сказал Шериф Притчард. — Такое мог сделать только зверь. Хищник. Я видел человека, которого загрыз гризли, так вот он выглядел почти также.
    — И с его семьей?
    — Что?
    — Я спрашиваю, этот гризли потом пришел и убил всю семью своей первой жертвы?
    — Это могло быть совпадение.
    — А если нет? Коронер сказал, что форма зубов напавшего на Эшли хищника, идентична с зубами, оставившими свой след на теле Вики. И еще он сказал, что не знает, какое животное это было. Не может определить.
    — И что?
    — Ничего.
    Допс покинул участок. Вернулся в дом Дина. Почему, если это был зверь, не осталось ни шерсти, ни экскрементов? Почему хищник оставил нетронутым мясо на кухонном столе? Слишком много вопросов. Допс поднялся наверх. Какой силой нужно обладать, чтобы разнести в щепки такую дверь? Допс прошел в спальню. Нашел разорванную рубашку Дина. Почему никто не сфотографировал ее? Или же они решили, что это сделала Эшли? В гневе, отчаянии? Не важно. Допс поднял рубашку и втянул носом исходивший от нее запах. Что хотел найти здесь зверь? Почуять запах? Взять след? Но зачем? Неужели Дин следующий? Допс посмотрел на часы. Приближался вечер. Но если он прав, и хищник теперь начнет охоту на Дина, то что делать ему? Рассказать обо всем своему старому другу или попытаться помочь, наблюдая за ним? Навряд ли Дин согласится закрыться дома и ждать, когда зверь придет за ним. Значит, остается лишь наблюдать. Допс остановился возле отеля. Если он окажется прав, то зверь скоро будет здесь. Допс закурил. Если он окажется прав, то ночь обещает быть долгой и бессонной.
    5
    В лесу было тихо, но голова пульсировала так сильно, словно вокруг работали тысячи отбойных молотков. Шериф Притчард стоял возле старого камня и отказывался верить в то, что видит. Могила. Старая могила, которую он сделал, казалось, тысячу лет назад. Он, да еще его совсем юный помощник, сбежавший после из города, лишь бы не вспоминать кошмар. Шериф достал дрожащими руками сигарету и закурил. Нет. Этого не может быть. Они же убили его. Похоронили. Прострелили голову и бросили тело в глубокую могилу… Но зверь вернулся. Выбрался из бездны забвения. Зверь, которому они так и не дали тогда имя. Но зачем оно нужно зверю? Никто ведь не будет вспоминать его. Никто не придет сюда, чтобы рассказать усопшему о детях и внуках…
    Шериф выхватил револьвер и резко обернулся. Он знал, что не успеет, но попытаться стоило. Зверь ударил его в грудь. Острые когти рассекли шерифу левую щеку. Еще один удар, и хрустнули ребра. Шериф потерял равновесие и полетел в раскопанную могилу. От удара он потерял сознание, а когда очнулся, увидел комья земли, летящие ему в лицо. Где-то здесь должен быть револьвер! Шериф шарил рукой по земле. Черная тень мелькала у края могилы. Над ним. Внезапная догадка повергла шерифа в ужас. Зверь не хочет убить его. Зверь хочет похоронить его заживо! Страх. Шериф выплевывает набившуюся в рот землю. Подпрыгивает. Пытается выбраться. Сдается. Лежит и смотрит, словно со стороны на свое погребение. Глупцы! Почему они не сожгли зверя, когда была возможность? Шериф вспомнил свою дочь и заплакал. Кто теперь будет заботиться о ней? Кто будет вывозить каждое утро на веранду и готовить ей завтрак?
    — Ты забрал у нее ноги, не забирай хотя бы меня! — прокричал шериф зверю, но зверь не ответил.
    А Тесс… Молодая Тесс уже улыбалась шерифу из прошлого, из воспоминаний. Даже не шерифу, а всего лишь стажеру. Молодому, влюбленному помощнику Даку. В тот далекий день трагедии на ней было легкое белое платье. Они сели в старый «Датсун» и выехали за город, где на большом экране показывали какую-то мелодраму. Ей было восемнадцать. Ему двадцать один.
    — Посмотри, — сказала Тесс, указывая на соседнюю машину с закрытым верхом. — Кажется, это Джони!
    — Джони? — Дак попытался разглядеть друга.
    — Думаешь, они с Хлоей?
    — Не знаю.
    — Не будем им мешать, — промурлыкала Тесс, перебираясь к нему на колени. Дак провел рукой по ее бедру, подцепил пальцами резинку трусов и потянул вниз. — Не здесь, — остановила его Тесс. Дак посмотрел на соседнюю машину и тяжело вздохнул.
    — Думаешь, чем сейчас занимается Джони?
    — Хочу посмотреть фильм, — она обняла его за шею и поблагодарила за понимание. Дак снова тяжело вздохнул.
    — Ты убиваешь меня, — пошутил он, и в этот самый момент зверь разбил стекло в соседней машине. Так, по крайней мере, Дак и Тесс позже рассказали шерифу. — Какого… — Дак смотрел, как убегает черный силуэт, растворяется во тьме. — Джони! — Он вышел из машины. — Джони, с тобой все в порядке?
    Тишина. Джони мертв. Все мертвы. Девять из десяти автомобилей на стоянке наполнены смертью. Старый шериф терпеливо выслушал рассказ своего помощника, что-то хмыкнул в свои густые вислые усы и велел Даку отвезти Тесс домой. Когда Дак вернулся, шериф и десяток разгневанных горожан уже отправились на охоту. С винтовками и собаками они прочесали лес, но так и не нашли зверя.
    — Отвези меня домой, — попросил Дака шериф. Усталость и скотч сделали его тело вялым и неуклюжим. По дороге из участка он то засыпал, то вздрагивал, открывая глаза, и начинал вглядываться в ночь.
    — Могу я поговорить с Тесс? — спросил Дак, останавливаясь возле его дома.
    — Утром. — Шериф наградил его внимательным взглядом. — Утром. — Он выбрался из машины и тяжелой походкой пошел к дому.
    Дак ждал. Сидел в машине и смотрел на погруженные во мрак окна Тесс. Думал о ней. Мечтал, вытесняя ее образом из своего сознания дурные воспоминания прожитого дня. Мечтал до тех пор, пока ночную тишину не прорезал дикий, истошный вопль старого шерифа. Сердце замерло. Кровь застыла в жилах. Дак выпрыгнул из машины и побежал в дом.
    — За что? — кричал шериф, прижимая к груди растерзанное тело супруги.
    — Господи! — Дак почувствовал, что его сейчас стошнит. Отвернулся. Вспомнил Тесс. Взбежал, спотыкаясь, по лестнице. — Тесс! — Он поднял ее на руки и уложил на кровать. — Тесс! — Она вздрогнула. Кровь из разодранной спины пропитала простыни.
    — Она сильная, — сказали в больнице.
    — А мать? — Дак заставил себя не вспоминать ее изуродованное тело. — Она… — Врач покачал головой. Помялся немного, но все-таки спросил, что предпринято для поимки преступника.
    — Преступника? — Дак нервно сглотнул. — Думаете, это мог сделать человек?!
    — Всякое бывает, — развел руками врач. Дак вышел на улицу.
    — Мы должны найти это отродье, — сказал шериф, постаревший за эту ночь лет на десять. Он открыл багажник патрульной машины и протянул Даку винтовку.
    — Я останусь. — Дак смущенно опустил голову. Пикапы с добровольцами скрылись в облаках пыли.
    Дак сел на стул возле палаты Тесс и заставил себя не спать. Ему казалось, что это важно. Важно для Тесс. Если он уснет, то она останется одна, а сейчас ей и так сложно. Смерть все еще стоит в изголовье ее кровати. Ждет. Караулит. Дак заглянул в палату и сказал Тесс, что не оставит ее.
    — Спасибо, — шепнула она одними губами, но он услышал. Сказал, что любит, прислушался, но Тесс на этот раз промолчала. Лишь где-то в коридоре послышался едва различимый шорох.
    Дак открыл дверь. Желтые глаза уставились на него из темноты. Запах свежей крови ударил в ноздри. Дак выбросил вперед руку, пытаясь схватить зверя за горло. Пальцы коснулись грубой шерсти. Зверь зарычал. Где-то в коридоре громыхнул выстрел. У Дака заложило уши. Пуля пробила зверю череп, но желтые глаза не потухли. Даже когда старый шериф отвез его в лес, в нем все еще теплилась жизнь.
    — Копай. — Шериф бросил Даку лопату. — Глубже.
    — Вы знали! — дрожащим голосом сказал Дак. — Знали, что он вернется.
    — Догадывался. — Шериф пнул тело зверя ногой, сбросив в могилу. В тот день никто так и не смог разглядеть монстра. Не решился. — Поедешь домой, — приказал Даку шериф. — Помоешься и отоспишься. Тесс не должна видеть тебя таким.
    6
    Выключатель щелкнул, и спальня погрузилась в темноту. Кресло-каталка скрипнуло, нехотя подчиняясь прихоти своей хозяйки. Тесс отодвинула шторы и уставилась в ночь. Луна находилась в третьей фазе. Редкие облака плыли по черному небу. Зеленый газон идеально пострижен. Невысокий забор покрашен белой краской. Тесс все еще чувствовала этот запах. В тот день отец опрокинул банку и теперь в гостиной красовался дешевый ковер, скрывая белое пятно… Отец. Тесс улыбнулась. Этот ворчливый неуклюжий отец. Черный силуэт приближался к дому, купаясь в лунном свете… Тесс шарила рукой по прикроватной тумбе, пытаясь найти очки. Силуэт исчез, поднявшись на крыльцо. Звякнуло разбитое стекло. Хлопнула входная дверь. Мягкий ковер поглотил звуки шагов. Скрипнула старая ступенька на лестнице. Тяжелое дыхание заполнило тишину комнаты. Тесс слышала, как кто-то приближается к ней. Видела темный силуэт на зеркальной глади окна. Шаг за шагом. Принюхивается к ее запаху. Останавливается. Ждет. Тесс закрыла глаза. Воспоминания оказались сильнее действительности. Почему она? Почему зверь выбрал именно ее в ту далекую ночь? Молодую. Полную сил и надежд…
    Она лежала в кровати, заставляя себя не вспоминать изуродованные тела друзей, не думать, что их больше нет. На какое-то мгновение она заснула. Увидела что-то темное, а затем неспокойную ночь прорезал крик. Тесс вскочила с кровати и побежала в комнату матери, решив, что той приснился дурной сон. Она распахнула дверь. Никого. Спустилась в гостиную. Замерла. Зверь обернулся. Страх сдавил Тесс горло. Она хотела закричать, но не могла. Зверь распрямился, оставив за спиной еще одно растерзанное тело. Желтые глаза нацелились на горло Тесс. Она вскрикнула и побежала в свою комнату. Услышала топот за спиной. Обернулась. Зверь прыгнул на нее, повалив на спину. Страх удесятерил силы. Тесс ударила зверя в грудь. Попыталась подняться. Острая боль обожгла спину. Смертоносные челюсти сомкнулись на шее. Тесс замерла. Зловонная слюна вытекала из пасти зверя, струилась по ее щекам, капала на пол. Зверь зарычал. Тесс поднялась на четвереньки, пытаясь выбраться из-под него. Снова рычание. Тесс почувствовала, как слабость и отвращение сковывают тело. Когти зверя скользнули по ребрам. Кровь из порезов потекла на пол. Свежая и теплая. Зверь почувствовал ее. Челюсти сильнее сдавили шею Тесс. Близость смерти застлала глаза. Тело онемело. Острые когти заскользили по спине. Тесс вырвало. Зверь запрокинул голову и завыл, разрывая мягкую плоть…
    Сознание вернулось лишь в больнице.
    — Ты убил его? — спросила Тесс.
    Отец сжал руку дочери в своих ладонях и кивнул. Тесс закрыла глаза и тихо заплакала. Отец казался таким старым, что она не могла смотреть на него.
    — Это Дак сделал? — спросил он, когда беременность стало невозможно скрывать.
    — Нет.
    — Но… — Шериф вздрогнул и в бессилии сжал кулаки. — Мы избавимся от него.
    — Слишком поздно.
    — Так надо.
    Он отвез дочь в соседний город и договорился об аборте. Вернее не аборте, а еще одном убийстве. Эван Бренан был молчалив и старался не встречаться с Тесс взглядом. Отец поднял ее на руки и отнес на стол. Анестезия медленно подчиняла себе искалеченное тело. Под высоким потолком неспешно вращался вентилятор. Бренан взял скальпель и сделал разрез. Тесс чувствовала, как он копается в ее теле, но боли не было. За полгода, прошедшие после кошмарной ночи, она научилась не думать, не бояться, не чувствовать. «Скоро все закончится, — говорила она себе. — Скоро…» Но потом она услышала детский плач.
    — Не смотри! — приказал отец, закрывая дочери глаза руками. — Не смотри! Не смей!
    Но Тесс увидела. Увидела лишь краем глаза, и ее снова вырвало…
    7
    — Нет! — Эван Бренан смял дрожащими руками газету и замотал головой.
    — Что с тобой? — спросила жена.
    — Этого не может быть! — Бренан смотрел на нее стеклянными глазами. — Только не снова! — он поднялся из-за стола.
    Это не может быть зверь! Бренан отыскал адрес детского дома. Почему он не послушал шерифа? Почему не убил это исчадие ада, когда извлек из тела Тесс? Сердце бешено билось в груди. Бренан тщетно заставлял себя не превышать скоростной лимит. «БМВ» летело по магистрали, а он умолял всевышнего, чтобы чудовище, которому он дал жизнь, не убило весь приют.
    — Где он? — прокричал Бренан с порога. — Где ребенок, которого я привез тебе?
    — Эван! — Управляющий приютом Джулиан Гефорд взял его под руку и отвел в свой кабинет. Старый добрый друг, которого сейчас Бренан готов был возненавидеть за промедление и халатность.
    — Где он, — спросил Бренан, стараясь не срываться на крик.
    — Его найдут, — сказал Гефорд, и от этих слов по спине Бренана покатились холодные капли липкого пота. Гефорд выдержал паузу, взвешивая поведение друга. — Кто для тебя этот ребенок, Эван?
    — Ребенок? — Губы Бренана изогнулись в безумной улыбке. — Это не ребенок, Джулиан! — он бросил на стол газету. Выбежал на улицу и погнал «БМВ» к Тесс. Он должен предупредить ее. Должен спасти. Это его вина…
    Он остановился возле старого дома. Вышел из машины и постучал в дверь.
    — Тесс! — позвал Бренан. Вспомнил о том, как сильно изувечил ее тело зверь много лет назад и повернул ручку. В просторном зале было тихо и пахло сыростью. Разбитые стекла захрустели под каблуками запыленных ботинок. — Тесс! — в каком-то отчаянии закричал Бренан. Он почти не помнил ее лица, но воображение рисовало ему жуткие картины кровавой расправы. — Тесс! — Бренан взбежал по лестнице на второй этаж. Остановился возле самодельного подъемника для инвалидного кресла. — Тесс! — Бренан распахнул дверь в спальню. — Тесс, — произнес он одними губами.
    Женщина сидела у окна. Сидела в своем кресле. В своем вечном проклятии и вечном напоминании.
    — Тесс! — она обернулась. Бренан облегченно выдохнул, благодаря Всевышнего за то, что позволил ему опередить зверя.
    — Кто ты? — спросила Тесс. Прищурила близоруко глаза. Узнала. — Зачем ты пришел?
    — Я? — Бренан дрожал, пытаясь подобрать слова. — Зверь…
    — Зверь?
    — Он вернулся.
    — Нет, — голос Тесс был тихим и надломленным.
    — Я видел газеты.
    — Это не он.
    — Я знаю. Это…
    — Это то, что ты вырезал из меня, как раковую опухоль.
    — Я… — Бренан вспомнил разбитые стекла. — Тебе нужно уходить отсюда.
    — Почему?
    — Потому что он придет и за тобой.
    — А как же ты?
    — Что?
    — Твоя семья. Разве он не захочет отомстить и тебе? — Тесс развернула коляску. Вцепилась руками в колеса и покатила себя к Бренану. — Разве ты не виновен в том, что случилось, как и остальные? Разве не хотел убить его? — Ее спутанные волосы растрепались. Глаза горели безумием.
    — Господи! — Бренан попятился к выходу. Услышал, как скрипнула дверка старого шкафа. Увидел тень, метнувшуюся к его горлу. Закрылся рукой, вскрикнув от боли, когда когти разорвали плоть. — Господи! — Споткнувшись о порог, Бренан упал на спину, отсрочив свою смерть. Острые когти мелькнули перед самым лицом. Ударили в дверь, расщепив древесину. — Беги от него, Тесс! — закричал Бренан.
    Желтые глаза вспыхнули в темноте жаждой крови. Подняться на ноги не было времени. Суставы хрустнули, когда Бренан кубарем скатился по лестнице. Ударился головой. Увидел зверя и заставил себя подняться. Не обращая внимания на головокружение и тошноту, он выбежал на улицу. Входная дверь, которую он захлопнул за собой, разлетелась в щепки под натиском монстра.
    — Господи, помоги мне! — взмолился Бренан.
    Когти вспороли дверь его «БМВ», как нож вспарывает бумагу. Мотор заурчал. Бренан вдавил педаль газа в пол. Машина рванулась с места. Удар зверя, нацеленный в горло Бренана, пришелся в стекло задней двери. Бренан вскрикнул, но уже не от страха, а в каком-то диком, противоестественном ликовании. Силуэт зверя утонул в клубах пыли. Остался лишь вой. Животный, разочарованный вой неудовлетворенной жажды.
    8
    В участке было тихо и пахло дезинфекцией. Линда Лу Бет сидела за телефоном, читая любовный роман. Она как раз дошла до сцены страстного поцелуя. Языки любовников переплелись. Руки заскользили по жаждущим страсти телам. Линда сжала ноги и попыталась представить себя на месте главной героини. Внизу живота потеплело. Ночь показалась светлой и полной любви.
    — Кто-нибудь помогите! — закричал Бренан, вбегая в участок.
    Линда увидела кровь. Увидела разорванную плоть на правой руке незнакомца. Увидела крупные темные пятна, капающие на пол. Захлопнула книгу и в ужасе закрыла глаза.
    — Я не смотрю! Не смотрю! — запричитала она.
    — Эй!
    — Ничего не вижу. — Она вздрогнула, когда Бренан схватил ее за руку. Запах крови вызвал приступ тошноты. — Не смотрю! — Линда попыталась освободиться. Дернула руку, выворачивая кисть. Почувствовала, как что-то теплое и липкое стекает по пальцам под рукав блузки. Поняла, что это кровь и, закатив глаза, попыталась потерять сознание.
    — Да что с вами? — гаркнул на нее Бренан.
    — Что? — Линда все еще пыталась отключиться.
    — Где шериф? — он тряхнул ее за плечи.
    — Не трогайте меня! — возмутилась она. Открыла глаза и, быстро моргая, сказала, что это полицейский участок, а не больница. — Вам нужно пройти до конца улицы, но там, наверно, все равно никого нет. У нас ведь маленький город. Если только дежурный врач…
    — Шериф, — повторил по слогам Бренан. — Мне нужен шериф.
    — Хотите сделать заявление? Тогда приходите утром…
    — Сейчас! — рявкнул Бренан.
    Рация затрещала, и голос Линды разбудил задремавшего Допса. Он вздрогнул, разлил остывший кофе и тихо выругался.
    — Нет. Я не видел шерифа! — прокричал он, вглядываясь в темные окна, за которыми спал его друг. Бренан выхватил из рук Линды рацию и сообщил о случившимся в доме Тесс. — Уже еду, — пообещал Допс. Он выскочил из машины и забарабанил в дверь номера Дина. Дин открыл почти сразу. — Не спишь? — спросил Допс.
    — Не могу.
    — Тогда поедешь со мной.
    9
    До жены дозвониться не получалось, но Бренан не оставлял надежд. «Сейчас ночь, — говорил он себе. — Телефоны выключены. Зверь не сможет добраться туда так быстро, тем более что жертв хватает ему и здесь». Бренан украдкой глянул на Дина. Господи, этот человек потерял всю свою семью! Потерял, потому что двенадцать лет назад они с шерифом не решились избавиться от ребенка. Нет. Не от ребенка. От зверя. Монстра…
    — Шерифа так и не нашли? — спросил он.
    Допс глянул на него из-под спавшей на глаза челки и качнул головой. Час назад, вооружившись ружьем и винтовкой, они посетили дом шерифа. Тесс не было там. Никого не было. В зловещей тишине пахло страхом и потом. Впрочем, так пахло и в участке. Пахло от Бренана, Дина и Допса. Зверь все еще находился в городе. Голодный. Безжалостный.
    — Ты говорил, что знаешь, где похоронен зверь? — спросил Допс.
    — Я говорил, что видел, как шериф и помощник закапывают его. — Бренан невольно передернул плечами. Далекая ночь по-прежнему вызывала озноб и приносила кошмарные сны. Казалось, что желтые глаза все еще смотрят на него сквозь пелену времени. Горящие и живые.
    — Покажи нам, — сказал Допс.
    — Что? — Бренан все еще видел этот желтый взгляд. Они похоронили его живьем. Закопали. Погребли под толщей холодной, сырой земли.
    — Отведи нас туда! — Допс чиркнул зажигалкой. Посмотрел на Дина. — Он может быть там.
    — Он? — Бренан посмотрел на свою забинтованную руку. — Зверь?
    — Шериф. — Допс снова чиркнул зажигалкой. — Если то, что ты рассказал — правда, то он мог поехать туда, чтобы проверить.
    Бренан пробормотал что-то бессвязное и снова попытался дозвониться до жены. Снова неудачно.
    — Запри дверь и никому не открывай, — сказал Допс Линде.
    Бренан, словно в трансе забрался в патрульную машину. «Нам его не одолеть», — подумал он, не в силах оторвать взгляд от разодранной двери «БМВ». Допс включил зажигание и выехал за город.
    Высокие деревья упирались необъятными стволами в бледнеющее небо.
    — Скоро утро, — сказал Бренан.
    — Говори, куда ехать! — огрызнулся Допс.
    Они свернули в лесную чащу, разрезав сумрак ярким светом фар, вспороли, словно хирург брюшную полость больного аппендицитом. Машина подпрыгнула на кочке.
    — Нужно было взять мой пикап, — сказал Дин.
    — Если шериф проехал, то и мы проедем.
    — А если его здесь нет? — Бренан представил, что им придется выбираться отсюда пешком. Нет. Ко второй встрече со зверем за одну ночь он не был готов. Да и можно ли быть когда-нибудь готовым к этому?
    — Вот он! — сказал Допс, нажимая на тормоза.
    Но шерифа не было. Только машина. Бренан осмотрелся и показал, куда идти дальше. Он хотел бы забыть. Хотел не помнить. Но воспоминания настырно продолжали жить в нем. Они были такими яркими, словно все это случилось лишь пару дней назад.
    — Господи! — прошептал Бренан, увидев изодранную руку, высунувшуюся из свежей могилы.
    — Это зверь? — спросил Допс. — Зверь, которого вы закопали?
    — Эдвард! — позвал его Дин, указывая лучом своего фонаря на лопату.
    — Какого… — Допс подошел к могиле. Наклонился к руке. — Да это же шериф! — Он упал на колени и начал разгребать землю. — Да помогите же мне, черт возьми!
    10
    Когда шерифа удалось откопать, он все еще был жив.
    — Отойдите! — засуетился Бренан. — Я врач!
    Он оттолкнул Допса и, открыв шерифу рот, вытащил набившуюся землю. Шериф повернул голову и зашелся кашлем. На руки Бренана полетела окровавленная слюна. Бренан проверил ребра. Шериф вскрикнул. Бренан испуганно отдернул руку. В открытых ранах виднелись кости и сухожилия.
    — Его нужно отвезти в больницу.
    — Нет. — Шериф сжал его плечо слабеющей хваткой, притянул к себе. — Он здесь, — прошептал шериф ему на ухо. — Зверь. Эван… — он захрипел и потерял сознание. Или же умер? Бренан прижал палец к его шее.
    — Срочно в больницу!
    — Эдвард! — позвал Допса Дин. Ужас, наполнявший его голос, заставил Бренана подняться и подойти к нему вместе с помощником шерифа. Белые лучи фонарей выхватили из темноты тело зверя. Изуродованное. Изъеденное червями и временем.
    — Это он? — спросил Бренана Допс. — Это тот зверь, которого вы закопали?
    — Да. — Бренан почувствовал, что его начинает мутить.
    — Значит, сын пришел посмотреть на отца? — холодно сказал Дин. Он нагнулся и посмотрел в пустые глазницы зверя. — Нужно его сжечь.
    — Дин, — попытался остановить его Допс.
    — Эта тварь убила мою семью, Эдвард! — прошипел он. Допс встретился с ним взглядом. Вспомнил Вики. Вспомнил Эшли.
    — Хорошо.
    — Что? — Бренан затравлено оглядывался по сторонам. — Да он ведь мертв!
    — И что? — Дин смотрел, как Допс уходит к машине. Открыв багажник, он достал канистру с бензином и вернулся назад. — Я сам, — сказал Дин.
    Бренан тряхнул головой. Происходящее начинало напоминать ему какой-то дьявольский ритуал, от которого можно сойти с ума. Он отошел назад, подальше от вспыхнувшего огня. Протухшая плоть затрещала, наполняя воздух тошнотворной вонью.
    — Гори, сука! — процедил сквозь зубы Дин, запрокинул голову и заорал. В ответ ему откуда-то из глубины леса раздался вой.
    — Ты слышал? — спросил Допса Бренан.
    — Он здесь, — прошептал помощник шерифа, и улыбка изогнула его тонкие губы.
    Бренан посмотрел на Дина. Прижав к груди ремингтон, он любовно поглаживал приклад.
    — Господи, помоги нам! — Бренан закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть одну молитву, но в голове господствовал лишь хаос. — Пожалуйста, помоги.
    11
    Тесс вздрогнула и посмотрела на зверя. Монстр. Убийца. Сын. Кого из этих образов в нем больше? Она услышала далекий мужской крик. Затем вой зверя. Рев монстра. Плач ее ребенка. Она взялась за колеса коляски и попыталась подкатить себя поближе к этому существу. Мышцы напряглись, пальцы проскользнули по колесам, но коляска осталась на месте, застряв между корней старых дубов.
    — Арман! — позвала она. Зверь вздрогнул. — Я так назвала тебя, когда ты родился. Помнишь? — Тесс встретилась взглядом с голодными желтыми глазами.
    Зверь моргнул. Изменился. Мускулистое, покрытое жесткой шерстью тело сжалось, уменьшилось, принимая детские формы.
    — Какой же ты красивый! — прошептала Тесс, протягивая к нему свои руки. Мальчик сделал шаг вперед. Осторожно. Робко. Застенчиво. — Не бойся. — Направленные к нему пальцы дрожали, словно листья на теплом ветру. — Ну, же! — Тесс нерешительно подалась вперед. — Пожалуйста, — мальчик сделал еще один шаг. Черные, густые волосы прилипли к вспотевшему лицу кучерявыми завитками. — Мой мальчик! — Сердце Тесс болезненно забилось в груди. — Мой… — Она вздрогнула, услышав приближающийся треск. — Нет! — Болезненная гримаса исказила ее лицо. Ее ребенок, ее сын, он снова начинал меняться. Утрачивал то, что дала ему от природы мать, и снова становился похожим на отца. — Нет! — беспомощно прокричала Тесс, но перед ней снова был зверь. — Не надо! — прокричала она не то зверю, не то приближающимся палачам. — Не делайте этого!
    Громыхнувший выстрел прорезал тишину. Пуля пробила зверю плечо. Тонкая струйка крови скатилась по покрытому шерстью телу. Тесс услышала, как взвыл зверь. Услышала, как заплакал ребенок.
    — Он здесь! — закричал Дин. — Допс, сюда! Я подстрелил его! — Он отвернулся лишь на мгновение, а когда снова посмотрел на залитую лунным светом поляну, то увидел лишь Тесс. — Где он? — рявкнул Дин на женщину в инвалидном кресле.
    — Не надо! — Тесс в мольбе сложила на груди дрожащие руки. — Хватит! Хватит убийств!
    — Ты спятила! — Дин сплюнул себе под ноги. Где-то за спиной закричал Бренан. Громыхнули еще несколько выстрелов. — Эван! — Дин снова нырнул в кустистые заросли. — Эван, ты где? — Он шел, прижимая приклад ремингтона к правому плечу. — Эван?
    — Сюда! — прохрипел Бренан. Он лежал между пары поваленных ветром сухих деревьев. Кровь из разодранного когтями плеча стекала по руке на все еще дымящийся револьвер.
    — Ты попал в него? — спросил Дин.
    — Выпустил в брюхо все, что было. — Бренан поморщился, скосил глаза на полученную рану. — Мне нужно в больницу.
    — Черт! — Дин огляделся по сторонам. — Допс! Где ты, Допс?
    — Помоги мне подняться, — попросил Бренан.
    — Что с ним? — спросил Допс.
    — Жить буду, — пообещал Бренан.
    — А зверь?
    — Надеюсь, уполз подыхать куда-нибудь. — Бренан снял ремень и попросил Дина перетянуть рану.
    — А Тесс? — спросил Допс.
    — Тесс? — Дин поморщился и махнул рукой в сторону поляны.
    — С ней…
    — Все в порядке. — Дин снова поморщился. Допс кивнул. Вышел на поляну и подошел к Тесс.
    — Что вы с ним сделали? — спросила она, выплевывая слова, словно проклятия.
    — Надеюсь, убили. — Допс попытался взять ее на руки, но она оттолкнула его, оцарапав щеку.
    — Не смей прикасаться ко мне!
    — Ну, хватит.
    — Не смей! — Она беспомощно обмякла в инвалидном кресле и тихо расплакалась.
    12
    Патрульная машина подпрыгнула на ухабе, и остывающее тело шерифа повалилось набок. Его голова упала на колени Тесс, но она не заметила этого.
    — Черт! — Дин выпустил из рук винтовку и вернул тело шерифа в сидячее положение.
    — Не гони, — попросил Допса Бренан. — Теперь уже некуда. Тварь мертва.
    — Лучше бы он убил вас всех, — сказала Тесс. — Вы такие же звери. Даже хуже.
    — Звери? — Дин вспомнил жену и дочь. Сжал зубы, заставив себя молчать.
    Машина снова подпрыгнула, вынырнула из леса на дорогу. Фары выхватили из темноты хрупкое тело обнаженного ребенка.
    — Черт! — Допс крутанул руль, чтобы не сбить его.
    Машина вильнула на дороге. Заскрипела резина. Асфальт закончился. Допс снова крутанул руль, избегая столкновения с деревом. Машина сломала кусты и остановилась.
    — Кто это был, черт возьми? — закричал Допс, оглядываясь, но ребенка на дороге уже не было. Сердце бешено забилось в груди. Он сбил его! Сбил! Сбил!
    — Допс! — Бренан сжал здоровой рукой его плечо. — Это не ребенок!
    — Что значит не ребенок?
    — Это Арман. Зверь, — скрежет металла перекрыл его голос. Когти пробили мягкое автомобильное железо и вырвали дверь.
    — Черт! — Допс попытался расстегнуть кобуру, но зверь вытащил его из машины и швырнул в заросли шиповника. Когти разодрали кресло, на котором мгновение назад сидел Бренан. Дин открыл дверку со своей стороны и попытался выбраться из машины. Зверь ударил в дверку, прищемив ему ногу. Дин вскрикнул, но не выпустил из рук винтовку. Боль застлала глаза, и сквозь эту пелену он увидел пасть зверя, приближающуюся к его лицу.
    — Нет! — закричала Тесс. — Не убивай их! Не надо! — Зверь повернулся к ней, и в это мгновение грянул выстрел. Дробь из ружья пробила ему грудь. Он взвыл и запрыгнул на крышу машины. Бренан передернул затвор и выстрелил еще раз. — Хватит! — заверещала Тесс. Она выбралась из машины и поползла к Бренану. Дин наугад выстрелил в крышу автомобиля. Зверь снова взвыл. Когти пробили металл и скользнули по лицу Дина. Еще один удар, и тьма застлала ему глаза. Бренан прицелился. — Нет! — Тесс навалилась на него. — Не надо! — Ее рука схватила поврежденное предплечье Бренана. Боль обожгла его тело. Ружье выпало из ослабевших рук. Зверь спрыгнул с крыши. — Не надо! — взмолилась Тесс, закрывая Бренана своим телом. — Хватит убийств, Арман! — Острые когти вспороли воздух. — Хватит! — Тесс захрипела, зажимая рукой полученную рану. Кровь заструилась сквозь пальцы. — Хватит! — выкрикнула она из последних сил. Зверь ударил ее еще раз. Еще и еще. Бренан закрыл глаза, содрогаясь от дикого воя. Затем наступила тьма.
    13
    Первым очнулся Дин. Выбрался из машины и, хромая, подошел к Бренану.
    — Эй! Эй, ты жив? — голос был далеким, но Бренан все-таки понял его смысл и смог кивнуть. Где-то высоко вверху алело утреннее небо.
    — Где Тесс? — хрипло спросил он.
    — Не знаю.
    — А Допс? — Бренан болезненно закрыл глаза. Услышал удаляющиеся шаги Дина и заставил себя подняться на ноги. Все тело было залито кровью, но эта кровь не принадлежала ему.
    — Бренан! — заорал откуда-то из кустов Дин. — Помоги мне! Скорее! — Он сломал толстый сухой сук, проткнувший Допсу плечо, и теперь пытался его вытащить.
    — Не делай этого! — крикнул Бренан.
    — Но ведь он умирает!
    — Поэтому и не делай! Хочешь, чтобы он истек кровью? — Бренан помог ему отнести Допса в машину. — Садись за руль, — сказал он Дину, пытаясь остановить кровотечение его друга.
    Колеса вырвали из земли пригоршню дерна, но все-таки вытянули машину на дорогу. Ветер ворвался в зияющий пустотой дверной проем. Дин вдавил педаль газа в пол, не обращая внимания на предусмотрительные крики Бренана. Влетел в просыпающийся город. Попытался включить сирену, но так и не понял, как это сделать. Скрипнули тормоза старого пикапа, уступившего на перекрестке дорогу патрульной машине. Дети на пешеходном переходе испуганно завизжали.
    — Черт! — Дин снизил скорость. Завернул на больничную стоянку и, врезавшись в ступени, остановился.
    Доктор Розали Карлайн назначила операцию на восемь тридцать.
    — Кто-нибудь осмотрите остальных! — крикнула она.
    — Со мной все в порядке, — заверил ее Бренан.
    Карлайн мимолетно осмотрела его рану и покачала головой. Молоденькая медсестра сделала ему укол анальгетика и приготовила хирургическую иглу.
    — В первый раз? — спросил Бренан. Она кивнула. — Не бойся. Я ничего не почувствую. — Он позвал Дина и спросил, что тот собирается делать.
    — Не знаю. — Дин потер раскрасневшиеся глаза. Бессонная ночь, да и все предыдущие ночи состарили его лет на десять.
    — Думаешь, он забрал Тесс с собой?
    — Тесс? — Дин почесал щетинистый подбородок. — Судя по количеству крови и тому, что ты рассказал, она, наверно, уже мертва.
    — Наверно. — Бренан вздрогнул. Медсестра вздрогнула вместе с ним и извинилась. — Ничего. Это не из-за тебя — Он заставил себя улыбнуться.
    — Думаешь, зверь пойдет за твоей семьей? — спросил Дин.
    — Надеюсь, что нет.
    — Но думаешь.
    — Да. — Бренан закрыл глаза.
    — Тогда я остановлю его, — пообещал Дин.
    Он вышел из больницы, забрал из патрульной машины ремингтон и завернул его в свою грязную, разодранную рубашку. Солнце начинало припекать. Спать не хотелось, но тело настырно требовало отдыха. Дин взял свой пикап и заехал к Чарли Добсону. Рыжая лайка несколько раз помогала шерифу искать заблудившихся в лесу детей, но теперь от нее требовалось отыскать зверя.
    — А где сам шериф? — спросил Дина старик Чарли.
    — Он занят, — соврал Дин. Посадил лайку на переднее сиденье и дал по газам.
    14
    Холодное тело привлекало мух. Зверь не знал, почему несет его, но не мог оставить. Какое-то странное, незнакомое чувство щемило грудь. Зверь бежал, словно бег мог помочь ему избавиться от этого чувства. Бежал сквозь лес. Сквозь бесконечные кукурузные поля. Бежал с Тесс. Бежал и не мог остановиться. Полученные раны открылись и снова начали кровоточить. Зверь вспомнил своего отца и, запрокинув голову, горько завыл. Ноги подогнулись. Силы оставили его как-то внезапно. Он упал и заплакал. Уже не как зверь. Всего лишь ребенок. Он уткнулся лицом в слипшиеся от крови волосы матери и жадно втянул курносым носом их запах. Он убил ее. Убил своей другой сутью. Вернее не он, а тот, кому дал жизнь его отец. Отец, останки которого догорали в лесной чащи. Отец, которого сожгли люди. Сожгли те, кем был он сам. На половину был. Но сейчас эта часть устала. Выдохлась.
    Арман сжался, услышав звук проезжающей машины. Сколько дней бежал зверь? Три? Четыре дня? Мальчик провел рукой по лицу Тесс, закрывая ей мертвенно-бледные глаза.
    — Прости меня, — прошептал он, прижимаясь губами к ее лбу. Свернулся калачиком и попытался заснуть.
    Он должен отдохнуть. Должен набраться сил, чтобы позволить вернуться зверю. Потому что зверь знает, что нужно делать. Зверь привел его сюда, и зверь сможет позаботиться о нем. Осознание этого принесло покой и успокоение. Арман заснул, погрузившись в темноту. Без снов. Без тревог и печалей…
    А мухи все кружили и кружили над растерзанным телом его матери.
    15
    Шериф Бутч Сандерс получил вызов от дежурного в тринадцать двадцать. Противный женский голос рассказал о семье Харрисонов, сообщивших в участок о растерзанной женщине и ребенке на краю кукурузного поля. Шериф тихо выругался, развернул патрульную машину и направил ее в указанном направлении.
    — Чертовы наркоманы! — бормотал шериф, промокая платком вспотевший лоб.
    Он ехал понимая, что это, скорее всего, очередной ложный вызов. Дети под экстази, бизнесмены под кокаином, даже домохозяйки и те, наглотавшись валиума, рассказывают такие истории, что голова идет кругом от осознания, куда катится рациональный мир.
    — Чертовы наркоманы! — снова пробормотал шериф. Увидел ребенка. Увидел женщину. Увидел кружащих над ними мух. Снова выругался, свернул к обочине и остановился, подняв столб пыли. — Эй, парень! — позвал шериф, не надеясь, что ребенок все еще жив.
    Теплый ветер колыхнул кукурузное поле. Поднял волны, словно на море. Мухи взлетели, покружили и снова вернулись на изуродованное женское тело. Шериф подошел ближе и, наклонившись, тронул мальчишку за плечо. Арман вздрогнул. Открыл глаза и закричал. Шериф испуганно отпрянул назад.
    — Не бойся! — попытался он успокоить мальчишку. Протянул к нему руку, но вместо того, чтобы расплакаться, тот вцепился зубами ему в ладонь. Шериф вскрикнул. Арман зарычал, попытался вспомнить, как это делает зверь, но не смог. Вместо ненависти и жажды пришел страх. Арман разжал зубы и побежал. — Подожди! — кричал за его спиной шериф. — Я не причиню тебе вреда! Не бойся!
    — Нет! — зарычал Арман. Зверь проснулся и придал сил. Ноги понесли тело, словно сухой лист, подхваченный шквальным ветром. Или же причиной этому был не зверь, а просто страх?
    — Куда он делся, черт возьми? — проворчал шериф. Услышал шорох где-то впереди и, раздвинув зеленые стебли, увидел мальчишку. Грязный и напуганный. Он лежал, свернувшись эмбрионом, и тихо плакал. Шериф поднял его на руки и прижал к себе. Вынес к дороге и, поставив мальчишку на ноги, надел на его обнаженное тело свою рубашку.
    Прячась в зарослях кукурузы, Дин не моргая наблюдал за ними. Недостаток сна превращал реальность в сюрреалистические картины. Лайка убежала, но Дин знал, что она больше не пригодится ему. Он нашел его. Нашел зверя. Но зверь не был монстром. Он был ребенком. Дин до боли в пальцах сжал приклад ремингтона. Он не мог. Не мог стрелять в ребенка. Не мог! Не мог! Не мог! Но и отпустить монстра он тоже не мог. Нужно подумать. Нужно задержать их, выиграть немного время. Дин пробрался к патрульной машине и вырвал высоковольтные провода. Что теперь? Перед глазами мелькнули лица Эшли и Вики. Послышался их звонкий смех.
    Шериф попробовал завести машину, заглянул под капот и, взяв мальчишку за руку, повел в город.
    Дин прицелился. Руки предательски задрожали.
    — Стойте! — крикнул он, выбегая на дорогу. — Стойте, шериф! Вы даже не представляете, кто этот мальчишка!
    16
    Арман брел по ночным улицам незнакомого города. Он не знал кто он такой. Не знал, что он такое. Он был одинок в этом мире. Не человек и не зверь. Последний выстрел Дина пробил ему грудь, но рана уже затянулась. Почему все эти люди хотели убить его? Ведь он ничего не делал им! Подвыпивший старик с мусорной тележкой, в которой были сложены его пожитки, остановился и близоруко уставился на ребенка в разодранной, залитой кровью рубашке.
    — Господи! — пробормотал он, переходя улицу. — Какие звери сотворили с тобой такое?
    — Звери? — Арман вспомнил, как проснувшийся в нем зверь разорвал шерифа и Дина.
    — Ну-ка.. — Старик отыскал в тележке старую куртку и накинул ему на плечи. — Вот. Так будет гораздо лучше. — Он наградил Армана оценивающим взглядом. — Где твои родители, сынок?
    — Родители? — Мальчишка затравленно огляделся по сторонам. Одинокий фонарь моргнул пару раз и погас. Толстая крыса перебежала дорогу. — Они умерли.
    — Умерли? — Старик затряс седой головой. — О, Господи! — Он протянул к мальчишке руку, но тот боязливо попятился. — Ты голоден? — спросил старик.
    — Голоден? — Арман сглотнул наполнившую рот слюну. Зверь в глубине его сущности щелкнул зубами.
    — Вот, — старик протянул ему недоеденный бутерброд. Арман схватил его, отбежал назад и, забившись в угол, съел. — Значит, совсем один? — задумчиво протянул старик. — Ну, можешь пойти со мной. Если, конечно, не побрезгуешь. — Арман молча подошел к тележке и крепко вцепился в нее руками. — Я отведу тебя в тепло и подыщу одежду, — пообещал старик, пытаясь сдвинуть тележку с места, но детские руки оказались сильнее. — Не бойся, — старик замолчал, вглядываясь в желтые глаза. — Я не причиню тебе зла, — язык его начал заплетаться. Хмель застилал глаза, позволяя не видеть перемен, происходящих с ребенком.
    — Нет, — прошептал Арман, но слова эти предназначались не старику. Он говорил себе. Зверю внутри себя. — Хватит! — вспомнил он голос своей матери. — Хватит убийств! — По бледным щекам покатились слезы.
    — Ну, что ты! Что ты! — Старик по-отечески добро обнял его. Прижал к себе. Запах пота ударил Арману в нос. Он зажмурился.
    — Ты говорил, что можешь отвести меня туда, где тепло? — спросил Арман. Зверь стих. Уснул под тихую колыбельную, которую мальчик напевал ему в своей голове.
    Под мостом было сухо, и горело несколько костров. Вода в реке журчала, навевая дремоту. Редкие машины проезжали где-то вверху. Арман сидел, протянув к огню руки, и смотрел на других бездомных. Приведший его сюда старик спустился к реке и, набрав в пустые пластиковые бутылки воды, сказал, что ему нужно умыться. Арман послушно снял куртку, снова оставшись нагишом. Глянул украдкой на бездомных, но им, похоже, не было до него никакого дела. Старик одобрительно кивнул. Отыскал в своей тележке одежду. Арман оделся, стараясь не обращать внимания на запах гнили.
    — Если тебе некуда идти, — сказал старик, когда они прижавшись друг к другу пытались уснуть, — то можешь остаться со мной.
    — С тобой? — Арман почувствовал, как просыпается зверь и снова начал напевать колыбельную. По мосту проехала еще одна машина. Между плит в реку посыпался песок. — Я останусь, — сказал Арман, стараясь не отвлекаться от колыбельной. — Останусь так долго, как только смогу.
    17
    Бренан услышал в телефонной трубке голос жены, и застывшая в венах кровь оттаяла и снова начала циркулировать.
    — Как ты? — спросил он, сжимая трубку, словно это была рука Джесс.
    — Все в порядке, — сказала она, смущенная тревожным голосом мужа.
    — А дочь?
    — Что-то случилось?
    — Нет. Просто соскучился.
    Бренан проводил взглядом молодую медсестру, которая зашивала ему рану. Она обернулась и подарила ему благодарную улыбку. «Нет. Они не должны ничего знать», — решил Бренан. Он поговорил еще пару минут с женой, затем пошел в палату Допса. Помощник шерифа был бледен и неразговорчив. За прошедшие после аварии дни он ни разу так и не заговорил о случившемся.
    — Эдвард, — тихо позвал Бренан. Допс повернул голову. — Мы не можем притворяться, что ничего не случилось, — выпалил Бренан то, о чем меньше всего хотел говорить.
    — И что это изменит? — Допс разлепил губы, поморщившись от боли. — Дин мертв. Тесс мертва. Шериф мертв. Остались только мы. Остались только те, кто сидел и ничего не делал.
    — Но зверь все еще жив! — Бренан снова тревожно подумал о своей семье.
    — Зверь? — Губы Допса изогнулись в презрительной улыбке. — Не было никакого зверя. Лишь то, что мы хотели видеть.
    — Ты просто боишься, — сказал Бренан после минутной паузы.
    — Боюсь, — согласился Допс. — Все мы боимся. Там, в лесу, когда я истекал кровью и думал, что умру, я испугался так сильно, как не пугался еще никогда в жизни. — Он посмотрел на Бренана, словно ожидая поддержки и понимания, но так ничего и не услышал. — Куда ты? — крикнул Допс, видя, что он уходит.
    — Отвезу «БМВ» в ремонт и поеду домой. Не хочу беспокоить жену по пустякам. — Бренан вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Снял номер в отеле и три последующих дня посвятил тому, что бездумно переключал сотни каналов кабельного телевидения.
    «Может быть, зверь погиб вместе с Дином? — думал он. — Или просто ушел? Может быть, Допс прав и нужно забыть обо всем, что случилось?». Бренан внимательно осмотрел свое «БМВ». Новая дверь блестела в лучах теплого солнца, помогая поверить в то, что случившееся скоро станет восприниматься не более чем ночной кошмар, дурное воспоминание. Бренан снова позвонил домой, убедился, что у них все в порядке и решил остаться еще на один день.
    Похороны Дина и Тесс прошли как-то тихо и безучастно. Бренан не ждал, что появится Допс. Ничего не ждал. Просто стоял и смотрел, как гробы опускают в землю. После пошел в бар и выпил слишком много, чтобы ехать в этот день домой. Разговорившись с официанткой, он попытался расспросить ее о Даке Хорнише. История любви и последующего разрыва с Тесс выглядела какой-то скучной мелодрамой.
    — И никто, конечно, не знает, куда он уехал? — спросил Бренан. Официантка, извиняясь, развела руками.
    Бренан вышел на улицу и закурил. Ночное небо было чистым и звездным. Пошатываясь, Бренан забрался в «БМВ» и, включив навигатор, отыскал город, недалеко от которого умер Дин. Мотор заревел и с легкостью сорвал машину с места.
    — Какого черта я здесь делаю? — спросил себя Бренан, стоя на краю кукурузного поля.
    До утра оставался добрый час, и темнота все еще будоражила воображение. Бренан выкурил пару сигарет, словно бросая вызов своим страхам, сел в «БМВ» и покружил по небольшому городку. Ничего. Никого. Зверь умер. Ушел. Сбежал. Все кончилось.
    Бренан рассмеялся и, развернув машину, поехал домой.
    18
    Старика звали Джейкоб, и Арман привязался к нему. Днем они бродили по городу, исследуя контейнеры для мусора, а ночью спали под мостом, оберегая свои пожитки от других бездомных.
    — Когда я был в твоем возрасте, — говорил старик, — то мечтал пробраться в товарный вагон и уехать в большой город…
    Арман слушал его и, не переставая пел колыбельную, которая усыпляла его зверя. Усыпляла до тех пор, пока однажды старик в изрядном подпитии не решил устроить своему приемышу взбучку.
    — За что? — прокричал Арман.
    — Мой отец проделывал со мной это каждую неделю! — Старик вывернул ему руку и влепил затрещину.
    — Не надо! — заскулил Арман, прерывая свою колыбельную. — Я не хочу.
    Зверь просыпался. Он чувствовал, как меняется его тело. Чувствовал, как уходит страх. Острые зубы щелкнули, смыкаясь на руке старика. Джейкоб закричал, уставившись на кровоточащий обрубок. Затем увидел зверя. Еще один истошный крик прорезал тишину. Оборвался. Перешел на хрип. Стих. Зверь запрокинул голову и завыл. Бездомные разбежались. Остался лишь старик. Его бесцветные глаза смотрели на своего убийцу. Зверь снова завыл, клацнул зубами и побежал прочь.
    Арман очнулся в товарном поезде. Колеса стучали, выбивая монотонный мотив. Лошади фыркали, разглядывая незнакомца своими черными глазами. Мухи жужжали, кружась над навозом. Арман поднялся и выглянул в щель между досками. Поезд проезжал по мосту, и широкая река казалась кристально чистой, а небо над ней необъятным в своей свободе. Арман отыскал какие-то тряпки и прикрыл свою наготу. В конце дня поезд остановился, но никто так и не зашел в вагон. Арман выбрался на перрон, но город оказался таким неприглядным, что ему не захотелось оставаться в нем. Лошади снова недовольно зафыркали. Арман отыскал несколько недоеденных ими яблок и утолил свой голод. Попытался утолить. Забившись в угол, он снова начал напевать колыбельную, но зверь умел ждать. Когда Арман уснул, он вернул себе утраченную власть над этим хрупким телом. Лошади заржали, почувствовав опасность. Голодные желтые глаза вглядывались в их артерии, выбирая жертву. Арман проснулся сытым, голым и залитым с ног до головы чужой кровью. Мертвая лошадь лежала у его ног. Арман долго смотрел на нее, вспоминая свою мать, затем забился в угол и тихо заплакал.
    19
    Поезд остановился в Вашингтоне. Торговец лошадьми Гарри Грунье открыл вагон, увидел убитую лошадь и выругался.
    — Какого… — Его глаза отыскали забившегося в угол Армана. — Это… Это… — Он смотрел то на труп лошади, то на мальчишку. — Это ты сделал? — Арман не ответил, лишь сильнее вжался в угол. — Но зачем? — Гарри невольно подсчитывал убытки. — Что она тебе сделала?! — Он достал телефон и набрал номер своего страховщика. Арман попытался выскочить из вагона. — Ну, уж нет! — безобидно остановил его Гарри. — Без тебя мне никто ничего не заплатит.
    — Пусти! — зашипел на него Арман.
    — Но ведь это же ты убил мою лошадь! — Гарри крепко держал его за руку. Арман зажмурился, не преставая напевать колыбельную.
    — Я не хотел! — Арман вспомнил свою мать, вспомнил старика под мостом. — Не хотел никого убивать, — он шумно сглотнул. — И я не хочу убивать вас, но если вы не отпустите меня, если не позволите уйти…
    В вагон вошли трое мужчин в джинсовых комбинезонах. Грузчики. Они подогнали грузовик и соединили досками край вагона и кузов.
    — Ну, что? Забираем? — спросил один из них Гарри. Арман зажмурился и попытался заставить себя не бояться. — Что за мальчишка? — услышал он далекий голос. Гарри что-то сказал про лошадь. Нет. Арман не слушал его. Не хотел слушать. Не мог. Все, на что сейчас хватало его сил — колыбельная, которая сдерживала рвущегося на свободу зверя. Тихая и спокойная. — Он что, ненормальный? — спросил грузчик у Гарри, прислушиваясь к песне, которую напевал Арман.
    — Откуда я знаю? Он убил мою лошадь, — растерянно сказал Гарри. Он вывел Армана из вагона. — Голоден?
    — Что?
    — Здесь есть кафе. Можем посидеть там, пока не приедут страховщики, — Гарри крепко держал его за руку, но Арман не чувствовал опасности. Колыбельная стихла. Зверь засыпал. Разочарованный. Усталый от поражения. — Купить тебе мороженное? — предложил Гарри, увидел, как мальчишка кивнул, и улыбнулся. — А еще можно пирог и большой стакан колы. Ждать все равно придется долго.
    20
    Приют, куда отвезли Армана, не понравился ему. Комнаты, лица, запахи — все это напоминало ему о детстве, когда приемные родители еще не забрали его в свой дом. Решетки на окнах. Закрытые двери. Мальчишки рассказывали, что во снах выбираются из этой тюрьмы. Бегут сквозь деревья навстречу ветру. Бегут от своих страхов. Арман тоже хотел бы сбежать от своих страхов. Но сны не приходили к нему. Никогда не приходили. Лишь темнота, в которой не было спасения. Темнота, в которой жил зверь. Да, теперь Арман знал, что это так, но не мог ничего исправить.
    — Привет, — сказал ему мальчишка с ежиком рыжих волос. — Я — Джек.
    — Джек? — Арман подозрительно вглядывался в живые детские глаза.
    — А ты? У тебя есть имя?
    — Арман.
    — Арман? — Джек о чем-то подумал и довольно хмыкнул. — Тоже сбежал от родителей? — Он безрадостно улыбнулся. — Говорят, нас всех скоро вернут домой.
    — У меня нет дома, — буркнул Арман.
    — Нет дома?
    — Я вырос в доме, похожем на этот.
    — Правда? Ну, дела! — Джек сел на кровать Армана. — Что, и родителей своих никогда не видел?
    — Настоящих?
    — Ну, конечно.
    — Один день.
    — Один день?
    — Угу, — Арман кивнул. — Я сбежал и нашел их.
    — И что? Они не захотели вернуть тебя?
    — Я не знаю, — Арман помрачнел. — Мой отец мертв, а мать… — Он пытливо заглянул Джеку в глаза. — Ты умеешь хранить тайны?
    — Смотря какие.
    — И как я смогу понять?
    — Ну, не знаю… — Они замолчали. Джек запыхтел, поджав губы. — Ну, ладно! — сдался он и прижал руку к левой стороне груди. — Обещаю, что никому ничего не скажу.
    — Правда?
    — Клянусь! — Джек выдержал внимательный взгляд своего нового друга. — Клянусь жизнью моей матери.
    — Поклянись своей.
    — Чем плоха мать?
    — Потому что я сам убил свою.
    — Ты что?!
    — Но я не хотел.
    — Не хотел ее убивать?!
    — И всех остальных.
    — Остальных?!
    — Боишься?
    — Еще бы! — Джек подвинулся ближе к нему. — Поклянись, что не врешь мне.
    — Клянусь.
    — Своей жизнью?
    — И жизнью зверя.
    — Что еще за зверь?
    — Это другая тайна.
    — Да, ладно! Говори, раз уж начал!
    — Он во мне.
    — Кто?
    — Зверь. Зверь, который убил мою мать и всех остальных.
    — Врешь!
    — Хотел бы я врать.
    — Тогда покажи!
    — Нет.
    — Значит, врешь!
    — Если я разрешу ему появиться, то он убьет тебя.
    — А мы привяжем его.
    — Он сильный.
    — Тогда сделай так, чтобы появилась его часть.
    — Не получится.
    — А ты пробовал?
    — Нет. Но зверь мне не нравится. Он хоть и сильный, но убил мою маму.
    — Она любила тебя?
    — Не знаю.
    — А моя не любит. Даже не замечает. Ей плевать.
    — А отец?
    — Такой же. Думаешь, почему я сбежал в другой город?
    — Почему?
    — Надеялся, что хоть так смогу обратить на себя их внимание, но они лишь наняли человека, чтобы он вернул меня. — Джек поджал губы, сдерживая заблестевшую в глазах обиду. — Я никому не нужен. — Он отвернулся, чтобы Арман не видел его слез. — Совсем никому. — Джек шмыгнул носом. — Хочешь быть моим другом?
    — Другом?
    — Ну, да. Я ведь знаю твою тайну. А моим родителям будет только лучше, если у меня появится друг.
    — Ты скоро уедешь.
    — Мы можем уехать вместе. Тебе же все равно некуда идти.
    — Некуда, — согласился Арман.
    — И родителей у тебя больше нет.
    — Только приемные.
    — Ты их любишь?
    — Не очень.
    — Ну, вот видишь! — просиял Джек. — Сейчас же позвоню отцу и расскажу о тебе.
    21
    Новый дом не понравился зверю, но Арман влюбился в него с первого взгляда. Высокие колонны, картины на стенах, просторные залы, мраморные лестницы — все это нравилось Арману, но главное — зверь не любил этот холодной простор и достаток.
    — Ненавидишь его? — спросил Джек.
    — Он убил мою мать. — Арман нахмурился. — И много кого еще. Даже лошадь.
    — Лошадь?! — Джек заворожено вытаращил глаза.
    — Он был голоден, — смущенно сказал Арман. — Или зол. Я не знаю.
    — Не знаешь или не помнишь? — Они шли по цветущему саду к дому старого садовника. — Может быть, с годами ты научишься его контролировать?
    — Я уже контролирую.
    — Колыбельной?
    — Угу.
    — А если бы ты мог получать его силу, но не становиться им?
    — То есть быть зверем, оставаясь собой?
    — Именно! — Джек вытащил из кармана спелое яблоко и впился в него белыми зубами. — Представляешь, сколько всего мы могли бы сделать?
    — Например?
    — Можно для начала побить одного старшеклассника. — Джек мечтательно прикрыл глаза. — Есть одна девчонка…
    — Девчонка?
    — Керри. Я тебя с ней познакомлю.
    — Хочешь, чтобы зверь побил и ее?
    — Нет! — Джек засмеялся. — Но если бы произвести на нее впечатление… — Он увидел старого садовника и помахал ему рукой.
    — А! Сорванец вернулся! — расплылся в радостной улыбке Джо. Он провел мальчишек в свой дом и угостил чаем из плодов шиповника.
    — Следил за моей комнатой? — строго спросил Джек. Садовник кивнул и потрепал его за ухо. — Спасибо. — Джек обнял его за шею. — По-моему, ты единственный, кому не безразлична здесь моя судьба. — Он посмотрел на Армана. — Но теперь я хочу, чтобы ты заботился и о моем новом друге.
    — Как скажешь, маленький Джек.
    — Нет. Это не приказ. Это просьба, — он хитро прищурился. — Ты ведь сам говорил, что дружбу и любовь невозможно купить ни за какие деньги. Так что я хочу, чтобы ты попытался полюбить Армана и стать его другом.
    — Я постараюсь.
    — Спасибо, Джо. — Джек поднялся из-за стола и позвал Армана. — Пойдем. Я покажу тебе свою комнату. — Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. — Иногда мне хочется, чтобы Джо был моим настоящим дедом, — сказал Джек, прыгая на кровать. За открытым окном пели птицы. На стенах висели плакаты рок звезд. — Какая музыка тебе нравится? — спросил Джек.
    — Я не знаю, — честно признался Арман.
    — У меня здесь есть все! Но если чего-то и нет, то всегда можно заказать. Благо родителям плевать на то, сколько денег я потрачу на диски. Да и на все остальное! Знаешь, какая здесь стереосистема? Просто улет! Джо сказал, что ему не хватило бы всех денег, что он заработал за свою жизнь, чтобы купить такую! — он помрачнел. — Правда, громко я ее все равно никогда не слушаю. Сам понимаешь, жалко старика с ума сводить… Слушай, а тебе нравится «Play Station»?
    — Что?
    — Приставка. Подключаешь ее к телевизору и стреляешь в мутантов на космическом корабле или гоняешь на «Феррари» по Парижу или Лондону. Правда, говорят, что на компьютере игрушки лучше, но мне так больше нравится. А тебе? — Он посмотрел на Армана, увидел, как тот пожал плечами и тяжело вздохнул. — Ты и о компьютерах ничего не знаешь, верно? Ну, ничего! Я тебе все покажу и объясню. Мы ведь теперь, как братья, да? Только кровь у нас разная.
    — Кровь?
    — Ну, да! Ты что, даже не знаешь, откуда берутся дети? Ну, ты даешь! — Джек самодовольно ухмыльнулся. — Ладно. Расскажу тебе и об этом. Обещаю.

    22

    Холод. Ночной, пронизывающий до костей. И никаких снов. Арман вскрикнул и открыл глаза. Тело болело. На коже осталась грязь. Чистое белье было покрыто грязью. Грязные следы вели от окна к кровати.
    — И ты ничего не помнишь? — спросил Джек чуть позже. Арман покачал головой. — Думаешь, это зверь?
    — Думаю, да.
    — И куда он ходит?
    — Надеюсь, не охотиться.
    — Ух, ты! — Джек потрогал ежик своих рыжих волос. — Сегодня после школы залезем в интернет и будем искать все, что связано с тобой.
    — Со мной?
    — Убийства, растерзанные тела…
    — Я не хочу!
    — Это еще почему?
    — А если мы что-то найдем?
    — То никому не скажем.
    — Да я не об этом. — Арман закусил губу. — Не хочу больше быть убийцей.
    — Если ты не будешь знать, то это ничего не изменит. Сколько ты уже ночуешь вне дома? Месяц? Два?
    — Надеюсь, что меньше.
    — А если нет? Что если зверь давно вытворяет подобное, а сейчас просто стал менее осторожным? — Джек стал серьезным. — Не бойся. Я никогда не оставлю тебя.
    — Даже если я стану зверем?
    — Даже, если зверь станет тобой.
    Они с нетерпением дождались вечера и закрылись в комнате Джека в доме садовника Джо.
    — Заварить вам чай? — предложил старик.
    — Если не сложно! — крикнули они в один голос.
    — Как думаешь, я нравлюсь Керри? — спросил Джек, изучая полученные результаты поиска.
    — Как мальчишка?
    — Ну, конечно, как мальчишка! У меня ведь уже есть друг.
    — Тогда не знаю.
    — Мне кажется, нет. — Джек нахмурился. — Я не курю и плохо играю в баскетбол. К тому же у меня волосы рыжие, а ей, похоже, нравятся брюнеты.
    — Думаешь, ей нравлюсь я?
    — А ты думаешь у тебя одного темные волосы? — рассмеялся Джек. — А еще меня смущает, что она выше нас.
    — Ну и что? Ты же сам говорил, что девчонки вырастают раньше нас.
    — Фил выше нее. — Джек открыл главную страницу о вампирах. — Ты у нас кто: вервольф или Дракула?
    — Джек!
    — Да ладно. Я шучу, — он устало развел руками. — По-моему, твой зверь никого не убивает.
    — Уверен?
    — Ты же сам видел!
    — А что если он прячет трупы?
    — Или просто гуляет. Представляешь, если бы вокруг не было ни одного человека. Что бы ты делал?
    — Ничего. — Арман допил свой чай и попросил Джека поискать сведения обо всех пропавших за последнее время людях.
    — Ты что?! — рассмеялся Джек. — Это же Калифорния! Знаешь, сколько людей пропадает здесь каждый день?
    — Все равно давай попробуем.
    — Это ничего не даст.
    — Пожалуйста, Джек. — Арман вцепился ему в руку. — Мне нужно знать, чего ждать от зверя!

    23

    Джек не спал пару месяцев. Не то чтобы он не верил Арману, но желание увидеть зверя было настолько сильным, что сон оставлял его, как только начиналась ночь. Но зверь, словно знал, что за ним наблюдают.
    Джек зевнул, посмотрел на часы и поплелся в свою комнату. За окном по черному небу плыл белый огрызок луны. «Может быть, дождаться полнолуния?» — подумал Джек, но тут же отсеял эту мысль. Полнолуния уже были, но зверь не показывался. Это не оборотень. Джек подошел к окну. А что если он будет наблюдать отсюда? Зверь же все равно не сможет уйти незамеченным. Больше всего ему хотелось увидеть, как Арман превращается в зверя, но сойдет и просто беглый взгляд. Джек устроился у окна, но отсутствие риска не вызвало ничего, кроме дремоты. Так дело не пойдет. Он вернулся в кровать, дождался утра и заказал через интернет видеокамеру с возможностью ночной съемки.
    — Ты чего улыбаешься? — спросил Арман.
    — Ничего, — Джек фальшиво изобразил удивление.
    — Врешь.
    — Вру, — согласился Джек и протянул инструкцию к видеокамере.
    — Хочешь снять, как я превращаюсь в зверя? — подозрительно спросил Арман.
    — Хочу снять, как он крадется по поляне перед домом.
    — А если это ему не понравится? Что если это его разозлит?
    — Думаешь, он может напасть на нас?
    — Думаю, он может напасть на кого угодно.
    — Но ведь он не узнает!
    — А если узнает? Что если он может знать все, что знаю я?
    — Да он, наверно, и разговаривать-то не умеет!
    — Может, ему этого и не нужно.
    — Тогда тем более мы должны знать, на что он способен! — Джек заговорщически улыбнулся. — К тому же я выучил колыбельную, которой он боится.
    — Он не боится. Он засыпает под нее.
    — Ну, пусть так.
    — Джек!
    — Что?
    — Скажи, что ты делаешь это не потому, что хочешь увидеть его!
    — Именно поэтому!
    — Но ведь я же сказал, что это опасно!
    — И что?
    — И что?! — Арман подозрительно заглянул ему в глаза. — Ты не веришь мне?
    — Арман…
    — Ты не веришь мне?!
    — Ну, не то чтобы я тебе совсем не верил… — Джек замялся, смущенно опустив голову.
    — Я думал, мы друзья.
    — Да, но…
    — Друзья верят друг другу!
    — Конечно.
    — Тогда зачем… — Арман раздраженно махнул рукой и ушел в свою комнату.
    Такой была их первая ссора. Вернее не ссора, а нелепое недоразумение с множеством человеческих жизней, поставленных на кон. Арман лег в кровать, но так и не смог заснуть. Где-то после полуночи он пробрался в комнату Джека и осторожно закрыл за собой дверь.
    — Пришел убить меня? — спросил Джек, спрятавшись с головой под одеяло.
    — Пришел извиниться.
    — Извиниться? — Джек все еще боялся, прячась под одеялом. — Это такая уловка?
    — Уловка?
    — Ну, да. Ты зверь и не можешь убить меня, пока я не посмотрю в твои глаза.
    — Дурак ты! — обиделся Арман. — Зверь не умеет разговаривать.
    — Откуда мне знать?
    — Да посмотри же на меня!
    — Нет!
    — Тогда я сейчас сорву с тебя одеяло.
    — Нет! Только попробуй, и я не буду разговаривать с тобой целую неделю!
    — Какая мне разница? — улыбнулся Арман. — Ты же все равно думаешь, что я хочу убить тебя.
    — Не думаю.
    — Тогда вылезай.
    — Нет.
    — Черт! — Арман огляделся. — Где твоя новая камера?
    — Зачем тебе?
    — Сниму себя и покажу тебе. — Он долго пытался разобраться в настройках, затем направил объектив себе в лицо. — Вот, — Арман просунул камеру под одеяло. Джек заворочался. Выглянул одним глазом и расплылся в довольной улыбке.
    — Я чуть не обмочился! — признался он.
    — А говорил, что не веришь.
    — Да верю я, просто если этот зверь так опасен, как ты говоришь, то тебе не кажется, что я обязан знать, чего мне ждать от него?
    — Если ты боишься, то я могу уйти из дома.
    — Да не хочу я, чтобы ты уходил!
    — Но зверь…
    — Вот именно! Зверь! Мы должны узнать о нем, как можно больше. Должны понять, как с ним бороться.
    — У нас есть колыбельная.
    — Но он все равно вырывается. — Джек пытливо прикусил губу. — Что если однажды он не вернется? Заберет тебя и уйдет жить в лес.
    — Этого не случится.
    — Откуда ты знаешь?
    — Не знаю. — Арман тяжело вздохнул. Сел на кровать и взял в руки камеру.
    — Скажи честно. Тебе скучно со мной? — спросил Джек.
    — Нет.
    — Тогда почему ты не хочешь, чтобы я помог тебе?
    — Я думал, ты просто хочешь повеселиться.
    — Еще чего!
    — Значит, снова друзья?
    — Конечно! — Джек дружелюбно протянул руку. — И это… Ну, то, что я под одеялом прятался… Давай забудем, а?

    24

    Рик завис в воздухе и послал мяч в корзину. Трех очковый бросок оказался точным. Болельщицы взвизгнули и радостно захлопали в ладоши. Джек нахмурился и посмотрел на Керри. Воздушный поцелуй слетел с ее ладони, направляясь к Филу.
    — Это же не он забил! — обиделся Джек.
    — Зато передачу отдал! — Керри показала ему язык.
    — Дылда!
    — Коротышка! Даже в баскетбол играть не умеешь!
    Она увидела еще один точный бросок. Джек тяжело вздохнул, признавая, что Фил действительно хорош, даже играя со старшеклассниками. Он искоса глянул на Армана и вспомнил сделанные видеозаписи. Зверь пугал его и лишал сна еще сильнее, чем в то время, когда он только мечтал увидеть его. За последний год зверь появлялся трижды. Выпрыгивал в открытое окно и исчезал в ночи. Джек видел это лишь на записи, но и этого хватило на пару бессонных ночей.
    — Однажды мне снилось, как он подкрадывается ко мне, — сказал Джек. — Я даже чувствовал его дыхание на своем затылке.
    — Везет, — Арман тяжело вздохнул. — А мне вообще не снятся сны. Даже когда зверь подчиняет мое тело — ничего.
    — Это не так интересно, как ты думаешь, — Джек поежился. — Однажды мне приснилось, как зверь убивает Керри.
    — Жутко.
    — Ты не дослушал. — Он потрогал свой рыжий ежик. — Потом ее спас Фил. Представляешь?! Он был таким сильным… Как думаешь, кто-нибудь может в действительности победить зверя?
    — Руками?
    — Ну, да.
    — Думаю, нет.
    — А может, Фил тоже зверь?
    — Ерунда!
    — А вдруг?
    — Ты просто ревнуешь.
    — А ты нет?
    — Мне не нравится Керри.
    — Тебе никто не нравится.
    — Это плохо?
    — Пока нет, но когда тебе исполнится шестнадцать, нужно будет кого-нибудь выбрать.
    — Ну, тогда и выберу.
    — Кого?
    — Не знаю.
    — Вот и я не знаю. — Зал снова восторженно взвыл, приветствуя сольный проход Фила. — Может быть, тоже займемся баскетболом? — осторожно предложил Джек.
    — Хочешь попасть в команду?
    — Не сразу. Можно будет сказать отцу, чтобы сделали в саду площадку, научиться играть вдвоем, а потом прийти сюда.
    — Боишься опозориться?
    — Я уже опозорился. В прошлом году. Но теперь я подрос и… — он замолчал, услышав новый гвалт аплодисментов. Посмотрел на Керри и тяжело вздохнул. — Хотя у меня, наверно, все равно никогда не получится.

    25

    Арман очнулся в лесу. Поднялся на ноги, огляделся. Где он? Куда привел его зверь? Арман обхватил плечи худыми руками. Редкие деревья расступались, оголяя ухоженную поляну. Дом садовника Джо был погружен во мрак. Зачем зверь привел его сюда? Арман увидел открытую дверь, и сердце его сжалось. Он подошел к дому, забыв о наготе.
    — Нет, — шептал он, проходя в открываемую ветром дверь. — Ты не посмеешь. Только не старика.
    Половица противно скрипнула под его ногой. Арман замер. Прислушался. Ничего. Никого. Господи, как же сильно он сейчас хотел услышать старческий храп! Но нет. Вокруг лишь гнетущая тишина. Арман подошел к комнате старика и толкнул дверь. Джо лежал на кровати поверх одеял, и в темноте было не понятно жив он или нет. Арман подошел ближе. Седовласая голова старика запрокинута назад. Рот открыт. Арман наклонился к старику, надеясь услышать его дыхание. Кулаки непроизвольно сжались. Зверь забрал жизнь этого человека? Неужели он не смог этого предотвратить? Зубы Армана скрипнули. Из горла вырвался стон отчаяния и боли. Джо открыл глаза, увидел склонившееся над ним обезображенное страданиями лицо и закричал. Арман испугался и закричал вместе с ним. Отпрянул назад. Споткнулся. Упал на спину.
    — Простите! Простите ради бога! Я думал, вы умерли.
    — Умер? — Джо поднялся с кровати, заставляя работать старые суставы. — Но… Но что ты делаешь в моем доме?
    — Я… Я… — Арман судорожно пытался соображать. — Мне приснился сон.
    — Сон?
    — Что вы умерли… Я испугался… За вас…
    — И поэтому прибежал сюда голым? — Джо вздохнул и покачал головой. — Что ж, забота, конечно, похвальна, но будь у меня больное сердце, то, думаю, сегодня бы твой сон оказался вещим.
    — Простите.
    — Да я не обижаюсь. Просто… — старик включил свет и окинул ночного гостя заботливым взглядом. — Замерз, наверно?
    — Немного, — Арман шмыгнул носом.
    — Давай-ка подыщем тебе одежду и напоем чаем. Согласен?
    — Угу, — Арман внезапно устыдился своей наготы…
    — Ну, ты даешь! — рассмеялся утром Джек.
    — Ничего смешного, — обиделся Арман.
    — Думаешь, зверь хотел тебе что-то доказать? — став серьезным, спросил друг.
    — Надеюсь, что нет. — Арман вспомнил Джо и снова похолодел. — А знаешь, это ведь мог быть кто угодно. Даже ты.
    — Брось!
    — Я мог убить, Джек! Снова убить! — Он закусил губу, сдерживая подступившие к глазам слезы.
    — Все будет хорошо, — пообещал Джек.
    Арман кивнул, но когда наступила ночь, так и не смог заснуть. Стоило ему закрыть глаза, как из темноты выступали ужасные картины, которых за свою недолгую жизнь он видел уже столько, что не нужно было ничего придумывать. Лишь немного воспоминаний и страха за близких людей. И так день за днем. Ночь за ночью.
    — Сколько ты не спал? — спросил Джек.
    — Пару недель.
    — Недель?! — Он удивленно присвистнул. — Совсем?
    — Ну, может, по несколько часов и то ближе к утру.
    — Так нельзя, Арман!
    — Я знаю.
    — Но спать все равно не будешь?
    — Я боюсь, Джек. Боюсь за Джо. Боюсь за тебя.
    — Мне скоро шестнадцать!
    — Это ничего не меняет.
    — Еще как меняет! — Джек закатал рукав рубашки на правой руке и показал бицепс. Арман устало улыбнулся и подавил зевок. — Не веришь мне? — серьезно спросил Джек.
    — Верю, но зверю плевать, — в темных глазах Армана мелькнула грусть. — Он сильнее нас всех. Даже если мы будем вместе. Все равно сильнее.

    26

    Нет. Зверь никогда не любил этот дом.
    Арман не заметил, как заснул. Глаза просто закрылись, отправив его в темный мир, где не было ни одного сновидения. Он вздрогнул и проснулся, решив, что прошло лишь мгновение. Зверь не мог ничего сделать за этот короткий миг. Но Арман ошибся. Он стоял в комнате Джека и смотрел на его розовощекое лицо с ежиком рыжих волос. Джек тихо сопел и улыбался сквозь сон. Может быть, ему снилась Керри? Арман сжал кулаки. Нет. Так больше не могло продолжаться!
    Он вернулся в свою комнату, собрал вещи в походную сумку и, выбравшись из окна, ушел в ночь. Было ли это просто? Конечно. Оставить все, что он успел полюбить. Оставить всех, кто стал ему близок. Отказаться от жизни, частью которой хотел быть до конца своих дней. Идти в пустоту, зная, что где-то осталось все то, ради чего стоит уйти и не возвращаться. Арман перебрался через забор и в последний раз посмотрел на спящий дом.
    — Прощай, Джек. Прощай, старик Джо. — Он шмыгнул носом, обманывая самого себя, что пелена на глазах это что угодно, но не слезы. Густой лес окружил подходящую к дому дорогу. — Думаешь, ты победил? — спросил Арман зверя внутри себя, вкладывая в этот вопрос всю злость, что накопилась в нем. — Нет, зверь. Нет. Ты лишь сделал меня сильней. Никаких больше компромиссов. У тебя больше нет козырей. Теперь только ты и я. И клянусь, ты еще пожалеешь, что заставил меня сделать это.

    27

    Одиночество. Никогда прежде Арман не испытывал такую боль. Разрисованный тягач привез его в незнакомый город. Водитель с вислыми усами оказался на редкость немногословен, и Арман был благодарен ему за это. Разговаривать не хотелось, да и не о чем было. Единственный друг, способный понять, остался далеко позади. А другие были… просто другими. Они никогда бы не поняли его проблем и забот. Никогда бы не поверили ему. Арман брел по бесконечным улицам и старался ни о чем не думать. Не вспоминать. Странно, но сейчас ему начало казаться, что вся его жизнь состоит из таких моментов — забывать, надеяться, снова забывать. Но если раньше приходилось забывать плохое, то сейчас приходилось отказываться от самых теплых и светлых воспоминаний. А это оказалось очень не просто. Совсем не просто. И кто бы захотел слушать об этом? Кто бы захотел пытаться понять? Ведь в этих воспоминаниях не было ничего сверхъестественного. Самые обыкновенные дни миллионов идущих навстречу людей. Но дни, которых у него, может, больше никогда не будет.
    Арман выбрал заброшенный дом и, забравшись на чердак, попытался устроить там свой новый дом. «Может, сюда не приходят на ночлег бездомные?» — думал он. Странно, но за последние несколько лет он стал человеком больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Арман лег на пол и, подложив под голову рюкзак, заснул.
    — Эй! — пнул его кто-то носком ботинка. Пара наркоманов навалилась на него, пытаясь отобрать часы, подаренные ему Джо на шестнадцатое день рождения.
    — Нет! — закричал Арман, пытаясь сохранить то немногое, что осталось у него от прошлой жизни.
    — Заткнись! — рявкнул на него один из наркоманов, ударив головой о пол. Тьма застлала глаза. Густая и непроглядная. Остались лишь голоса. Далекие и призрачные. Они то приближались, то удалялись от него.
    — Не надо, — прошептал Арман, разлепляя глаза, но вокруг уже никого не было.
    Он лежал на чердаке дома. Один. Без часов. Без сумки. В тонкой футболке, трусах и носках. И в окна скреблась ночь. Тихая и холодная. Арман нашел грязное, заплесневелое тряпье и закутался в него. Жить не хотелось. Совсем. Он не мог вернуться и не мог остаться. Не хотел подвергать близких людей опасности и не хотел мучить себя выживанием в этих каменных джунглях. Если бы можно было просто закрыть глаза и умереть, то он бы согласился. Но вместо смерти пришел сон. Тихий и спокойный.
    Арман проснулся утром. Тяжелое дыхание паром вырывалось изо рта. Его одежда, которую забрали у него прошлым днем, лежала на полу. Поверх нее лежали часы Джо. Арман недоверчиво протер глаза, протянул руку и взял часы. Именная надпись на крышке была точно такой же, как он запомнил. Арман надел часы и начал одеваться. Одежда пахла сигаретным дымом, но все-таки принадлежала ему. «Может быть, они передумали и решили вернуть украденное? — подумал Арман, увидел запекшуюся на куртке кровь и замер. — Нет! Это не зверь! — кричало его сознание. — Это не он!». Но где-то в глубине своего естества Арман знал, что это именно зверь.
    — Хочешь меня задобрить? — спросил он тишину. — Не будет этого. Слышишь? Ты — убийца! — Арман выкрикнул последнее слово. — Всего лишь зверь! Тупоголовый, безжалостный зверь!

    28

    Никогда прежде Берни не видел ничего подобного. На его глазах люди рождались и умирали. Убивали за деньги и дозу. Насиловали и грабили. Но чтобы такое! Он вжался в стену, затаив дыхание. Серые глаза Берни, не моргая, смотрели на зверя, разрывавшего человеческую плоть. Время как-то замерло, остановилось…
    — Господи! — вскрикнула Джуд, зажимая рукой рот. — Господи! — Она развернулась и выбежала из дома смерти. Берни очнулся и побежал за ней следом, разгибая онемевшие ноги.
    — Подожди! — он схватил ее за руку. Она завизжала.
    — Нет! Пожалуйста, я не хочу умирать!
    — Да успокойся ты! — Берни сильно встряхнул ее за плечи. Джуд моргнула. Узнала его.
    — Зачем… Зачем ты это сделал?
    — Я не делал этого.
    — Но я видела…
    — Это не я! — теперь кричать начал Берни. — Это… Это… — он попытался подобрать слова, но понял, что это невозможно. — Где твой брат достал свою одежду?
    — Что?
    — Там еще были часы… — Берни ждал. Смотрел на Джуд, наблюдая за ее реакцией, и нервно кусал губы.
    — Кажется, он купил их у Тедди.
    — У Тедди?
    — Он живет здесь, — Джуд махнула рукой в сторону, уходящей вверх улицы.
    — Пошли. — Берни схватил ее за руку, потащил за собой.
    Они остановились возле обшарпанной двери. Вошли в убогую, пропахшую сигаретным дымом квартиру. Тело Тедди лежало на полу. Голова его была запрокинута назад. Горло разорвано. Берни вздохнул и тихо выругался.
    — Кто это сделал? — спросила Джуд, все еще находясь в шоке от увиденного в квартире брата.
    — Не знаю, — Берни покачал головой. Вспомнил зверя. Сжал кулаки и поклялся, что найдет его.
    — Найдешь? — Джуд растеряно хлопнула глазами и позволила Берни обнять себя за плечи.
    — Переночуешь у меня, — сказал он, оглядываясь по сторонам.
    В эту ночь ему приснился кошмар. Зверь приближался к нему, лязгая зубами, а он шел по недостроенному мосту над черной рекой, боясь оступиться. Берни чувствовал зловонное дыхание зверя. Видел хищный, кровожадный взгляд желтых глаз и не мог решить, какую смерть выбрать: утонуть в ледяной воде черной реки или от острых когтей и клыков монстра.
    — Дядя Берни! — закричала Джуд, будя его от кошмарного сна.
    — Что случилось? — напугано спросил он, выбираясь из-под мокрого от пота одеяла.
    — Ты кричал!
    — Кричал? — Берни жадно втянул носом воздух. — Ты что пила?
    — Прости. Не могла заснуть. — Губы ее задрожали, и она заплакала.
    — Ну, тише, — Берни обнял ее, как когда-то в детстве. — Все хорошо.
    — Кто мог сделать такое? — запричитала Джуд. — Господи, кому нужно убивать их? — она замолчала, прижалась к его груди и долго еще тихо всхлипывала, пока не заснула.

    29

    Голод заставил Армана покинуть свое убежище на чердаке. Когда-то давно бездомный старик научил его выживать в этом сложном мире. Старик, которого он после убил. Арман вытащил из мусорного контейнера у ресторана объедки и, завернув их в газету, попытался найти укромное место, чтобы позавтракать. Скамейка в парке казалась не самым удачным выбором, но он слишком сильно хотел есть. Салат и недоеденное кем-то жаркое показались божественными в своей изысканной вкусовой гамме. Арман откинулся на спинку скамейки и, закрыв лицо газетой, попытался задремать, благо солнце пригревало, и утро в парке выдалось тихим. На пару минут это ему удалось, но потом в сознании всплыл газетный заголовок, на который он поначалу не обратил внимания. Фотографии изуродованных тел врезались в глаза, застлав собой остальной мир. У этих людей были свои жизни. Свои мечты, надежды, планы. Арман остановил на перекрестке старуху и спросил, как ему добраться до указанного в газете адреса. Старуха долго думала, копаясь в чуланах памяти, затем назвала номер автобуса.
    — Я пойду пешком, — сказал Арман.
    — Пешком? — она удивленно округлила глаза. — Но ведь это далеко! — Арман пожал плечами. Старуха тяжело вздохнула и протянула ему десятку.
    — Не нужно.
    — Я хоть и старая, но отнюдь не бедная! — Она улыбнулась и вложила деньги ему в руку.
    На автобусе он добрался до места, где вчера побывал зверь. Чужое и незнакомое. Оно встретило его шепотом и подозрительными взглядами встревоженных соседей.
    — Эй! — окрикнул его Берни. Арман вздрогнул, замер, заставляя себя не сбежать.
    — Вы мне? — спросил он, фальшиво изображая удивление.
    — Тебе, — Берни подошел к нему почти вплотную. — Ты знал Тедди?
    — Кого? — Арман снова вздрогнул. Теперь кроме лица и почерпнутых из газеты подробностей, у жертвы появилось имя. — Простите, — он сжался, пытаясь протиснуться между Берни и стеной к лестнице.
    — Постой. — Рука Берни сжала его запястье. Сильная. Без компромиссная. — Ты тоже что-то видел, да?
    — Видел? — Арман все еще смотрел в сторону лестницы.
    — То, что здесь произошло, — Берни сверлил его своими серыми глазами. — Вчера, — его хватка стала сильнее. — Скажи мне.
    — Мне больно, — Арман испугался и начал напевать колыбельную, чтобы не проснулся зверь.
    — Вчера я был здесь, — сказал Берни. — И видел очень странное… существо.
    — Существо?
    — Ты ведь тоже его видел.
    — Нет.
    — Нет? — Берни моргнул и неожиданно улыбнулся. — Извини. Я, должно быть, не правильно начал знакомство, — он представился. — А ты? У тебя есть имя?
    — Есть, — Арман съежился. Еще одна потенциальная жертва, которую он должен спасти.
    — Как насчет того, чтобы пообедать? — дружелюбно предложил Берни и посмотрел на свои часы. Затем опустил голову и увидел часы Армана. Сердце сжалось. По спине побежали ручейки холодного пота. — Откуда они у тебя?
    — Кто?
    — Часы.
    — Часы? — Арман почувствовал, как ослабла хватка. Высвободил руку и побежал к лестнице.
    — Господи! — Берни тряхнул головой, прогоняя оцепенение. — Подожди! — Он сбежал по лестнице, оказался на улице. — Черт! — Он вглядывался в лица прохожих, но мальчишки нигде не было. — Черт! — Берни сплюнул себе под ноги, пытаясь запечатлеть в памяти лицо Армана. — Я найду тебя! — пообещал он в пустоту. — Найду, и тогда мы поговорим по-другому.

    30

    Шум в гостиной разбудил Джуд. Со дня похорон брата прошло три дня, но ей все еще снилось, как его тело опускают в землю. Даже грязь после горсти земли, брошенной в могилу, все еще ощущалась на руках.
    — Берни! — позвала Джуд, поднимаясь с дивана. Час назад мигрень заставила ее лечь, но сон, похоже, пошел на пользу.
    — Извини, что разбудил. — Берни любовно провел рукой по гладкому стволу охотничьего ружья.
    — Ты не был на похоронах, — сказала Джуд, подозрительно поглядывая на ружье.
    — Я знаю. — Он убрал оружие в чехол. — Я был занят.
    — Занят? — Обида и тревоги наполнили сознание. — Господи, Берни, где ты пропадаешь последние дни? Неужели тебя совершенно не волнует, что я переживаю?!
    — Прости. — Он допил оставшийся в стакане скотч. — Скоро все закончится.
    — Закончится? — Это слово не понравилось Джуд. Оно насторожило и напугало ее. — О чем ты говоришь?
    — Не волнуйся.
    — Не волноваться? — Джуд увидела, как Берни надевает плащ, прячет под него ружье. — Куда ты собрался?
    — Никуда, — Берни попытался улыбнуться ей, но улыбка вышла натянутой и скомканной.
    — Берни!
    — Увидимся утром.
    Он вышел на улицу. Найти Армана оказалось не просто, но зная город — выполнимо. Берни сел в машину и включил радио. Тихая музыка успокаивала. Странно, наверно, слушать игру на фортепьяно и планировать убийство человека, но сейчас все было именно так. Зверь забрал его племянника, и мальчишка Арман знал, где найти этого монстра. Больше. Скорее всего, он управлял этим зверем. Указывал цель. Так что мальчишка виновен в смерти племянника наравне со зверем, а может быть и больше.
    Берни остановил машину в квартале от дома, где прятался Арман. Поднимаясь по лестнице, он старался не думать о том, что собирается сделать, и что может произойти с ним в случае неудачи. Решение было принято и назад дороги нет. Берни толкнул дверь. На чердаке было тихо. Когда-то здесь жила семья — до того, как дом решили снести и построить на его месте новый. Берни включил фонарик. Белый луч прорезал темноту. Арман открыл глаза. Зажмурился. Закрыл лицо рукой.
    — Где он? — рявкнул на него Берни.
    — Кто?
    — Твой зверь.
    — Зверь?
    — Не притворяйся! — Берни ударил его ботинком в грудь. — Позови его! — Он взвел курок. — Ну, же!
    — Нет!
    — Делай, что я тебе говорю! — Берни наступил на Армана, прижимая к полу.
    — Он убьет вас!
    — Убьет? — Кровь отхлынула от лица Берни. — Убьет, — повторил он, уверовав в правильность своих умозаключений. Руки напряглись, силясь нажать на курок. Луч фонаря бил Арману в глаза. Берни смотрел на него, пытаясь представить, как этот мальчишка посылал свое надрессированное животное к его племяннику. Сколько же он убил людей? Скольких еще убьет? Гнев и отчаяние разрывали сознание. — Последний раз спрашиваю, где зверь? — Берни вздрогнул. На мгновение ему показалось, что глаза Армана стали желтыми. Берни нервно моргнул. Что за игру затеял с ним его собственный разум? Судорога прокатилась по телу Армана. — Что ты делаешь? — закричал Берни. — Я спрашиваю… — Он выронил ружье и попятился назад. — Господи! — Зверь поднимался. Нависал над ним. — Этого не может быть! — шептал Берни. — Такого не бывает! Нет! Пожалуйста…
    Но в желтых глазах не было сожаления.

    31

    Когда дверь за Берни закрылась, Джуд подошла к окну и проводила его тревожным взглядом. Сердце то сжималось, то начинало неистово биться. Что-то сегодня случится. Джуд не сомневалась в этом. Она села на диван и, поджав колени к груди, обхватила их руками.
    — Господи, пусть Берни вернется, — прошептала она. — Пожалуйста. У меня больше никого не осталось, кроме него…
    Но бог не услышал ее. Берни не вернулся. Ни в эту ночь, ни в следующую. Даже когда кто-то постучал в дверь, и Джуд побежала открывать — все это оказалось пустыми надеждами под предрассветным небом… Молодыми, окровавленными надеждами.
    Подросток. Он лежал на пороге, и кровь капала с его обнаженного тела. От увиденного у Джуд перехватило дыхание, и закружилась голова.
    — Где я? — спросил парень, поднимая голову. В то, что он жив, верилось с трудом, но глаза не могли врать.
    — Что… что с тобой случилось? — заикаясь, спросила Джуд.
    — Я не знаю. — Арман попытался подняться на ноги, поскользнулся на собственной крови и упал.
    — Подожди, я вызову неотложку!
    — Не нужно!
    — Но кровь…
    — Это не моя кровь.
    — Что?
    — Это… — Арман снова попытался подняться. На этот раз у него получилось. Он посмотрел на Джуд. Какую игру на этот раз придумал для него зверь? — Я ничего не помню, — соврал Арман, надеясь выиграть время. Лицо Берни, ставшее последним, что он видел, скорее всего, уже пялилось в пустоту мертвыми глазами. От этой мысли желудок сжался. — Который сейчас час?
    — Час?
    — Я голый. — Арман посмотрел на соседские квартиры.
    Джуд кивнула, пару раз глуповато хлопнула глазами и предложила войти. Арман помялся в дверях, но решив, что если зверь не убил эту девочку прежде, то и сейчас не убьет, принял предложение.
    — Ты уверен, что не ранен? — подозрительно спросила Джуд.
    — Уверен. — Арман нервно сглотнул. — Могу я умыться?
    — Да. — Джуд махнула рукой в сторону ванной, потом спохватилась и проводила его до двери.
    — Ты живешь здесь одна?
    — Нет.
    — С родственниками?
    — Жила с братом, — Джуд тряхнула головой, прогоняя дурные воспоминания. — А сейчас с дядей.
    — С дядей?
    — Брат умер. — Она поморщилась не очень довольная темой разговора. — А дядя Берни ушел и до сих пор не вернулся.
    — Берни? — Арман замер. — А другие родственники у тебя есть?
    — Нет.
    — Черт.
    — Ты что-то знаешь о Берни? — Джуд заглянула в незакрытую дверь.
    Арман встретился с ней взглядом, но ничего не сказал. Сколько ей было лет? Семнадцать? Восемнадцать? Он скрипнул зубами. Что хотел доказать ему зверь, приведя сюда? Свое милосердие? Арман едва не рассмеялся. Потом вспомнил Берни. Вспомнил, как испугавшись, выпустил зверя. Попытался заглянуть в глаза Джуд и рассказать обо всем, но понял, что не может.

    32

    Джек приехал почти сразу. Правда, сначала отчитал лучшего друга за бегство, но потом, словно и не было обид.
    — Я должен был уйти, — сказал Арман.
    — Потому что испугался за нас?
    — Да.
    — А сейчас?
    — Сейчас появилась Джуд. — Арман мучительно поджал губы. — Я убил ее семью.
    — Не ты.
    — Я, Джек!
    — Нет
    Они насупились, меряя друг друга злым взглядом.
    — Ты сможешь помочь ей?
    — Конечно.
    — Хорошо.
    — Только одно условие.
    — Я не вернусь.
    — Сколько людей убил зверь, пока ты был со мной?
    — Ни одного.
    — Вот видишь.
    — Хорошо. — Арман сдался без боя, заставив Джека заподозрить подвох.
    — Если надумаешь меня снова обмануть, то, клянусь, дружба закончится.
    — Не обману. — Арман тяжело вздохнул. — Когда я был один, то…
    — Я понял.
    — Нет, подожди…
    — Я все понял, Арман. — Джек дружелюбно улыбнулся. — Когда я убегал из дома, то тоже скучал по тому, что оставил. Вспоминал Джо. Вспоминал свою комнату.
    — Джек! — неожиданно в Армане что-то надломилось. — Если зверь еще раз убьет кого-то, то клянусь, я лишу себя жизни! — Он отвернулся и долго смотрел за окно. Потом они пошли к Джуд, и Арман представил Джека, как своего лучшего друга.
    — А Берни знал его? — спросила Джуд.
    — Немного, — соврал Джек, и Арман растерянно посмотрел на него. Ложь была легкой и непринужденной, словно в Джеке умирал талантливый актер. Он говорил так увлеченно, что на какое-то мгновение Арман подумал, что он действительно знал Берни.
    — Но почему он уехал? — всплеснула руками Джуд.
    — Не знаю. — Джек тяжело вздохнул. — Сама понимаешь, он ведь всегда все держал в себе, — он неожиданно расплылся в улыбке. — Хотя кое-что иногда ускользает!
    — Женщина? — Джуд удивленно подняла левую бровь.
    — Все возможно, — уклончиво сказал Джек. Арман взвесил всю эту ложь и решил, что лучше уж так, чем хоронить Берни, следом за братом.

    33

    В квартире Джуд было тихо. Арман лежал на диване и настырно не хотел просыпаться — ворочался, цепляясь за ускользавшую дремоту, как репей за хвост собак, пока вдруг не понял, что находится в лесу. Он лежал на поляне. Высокие травы скрывали его тело. Арман затаил дыхание, увидев трех зверей, свернувшихся клубком возле него. Они спали, но острые уши, казалось, улавливают каждый шорох. Арман вспомнил видеозаписи, сделанные когда-то Джеком. Несомненно, эти звери выглядели крупнее и старше, чем тот, что жил в нем, но сходство было на лицо. Арман осторожно попытался подняться. Звери навострили уши и зарычали сквозь сон. Так часто он представлял себе чувства людей, встречавшихся со зверем внутри него, но впервые оказался на их месте. Сердце сжалось. В горле застрял крик. Казалось, что страх подчинил каждый мускул. Арман нервно сглотнул и, вскочив на ноги, побежал. Сухие ветви разрывали голые ступни. Он бежал, слыша, как за спиной просыпаются звери. Их рык прокатился по лесной чащи. Арман знал, что в этом спринте у него нет ни единого шанса, но не мог не бороться. Продолжал бежать, надеясь лишь на то, что смерть будет быстрой и безболезненной. Он перепрыгнул через поваленное дерево, услышал, как за спиной клацнули зубы, хватая пустоту, где еще минуту назад находилось его тело. Из горла вырвался невольный крик. Звери подхватили его протяжным воем. Нет. Смерть не будет быстрой. Преследователи забавлялись с ним, растягивали удовольствие от погони. Арман снова вскрикнул. Острые когти просвистели над его головой, ломая старое дерево.
    — Нет! — крикнул Арман, увидев, как один из зверей обходит его сбоку.
    Он попытался свернуть направо, но и там ждал зверь. Они загнали его. Поймали, как охотники дичь. Арман обернулся, встретившись взглядом с желтыми глазами своего преследователя. Зубы клацнули, разорвав мягкую плоть предплечья. Крик боли вырвался из горла с горячим воздухом, разрывающим легкие. Ноги подогнулись, позволив избежать смертельного удара в спину. Звери окружили его. Приблизились, тихо рыча и постоянно к чему-то принюхиваясь. Если бы Арман знал, что мольбы помогут, то он стал бы умолять. Но звери не знали жалости. Арман закрыл глаза. Вспомнил Джуд и постарался убедить себя, что его смерть спасет больше жизней, чем существование. Он улыбнулся, позабавившись над тем, как странно все получилось. Зверь внутри него убивает людей, которых он пытается спасти, и вот теперь другие звери убивают его человеческую сущность. Он запрокинул голову, подставляя для удара свое горло. Звери зарычали. Один из них ударил Армана в грудь, заставляя снова бежать. Они хотели играть, как кошка играет с мышью.
    — Не дождешься, — покачал головой Арман, зная, что шанса на спасение все равно нет. Смогли ли звери понять его? Наверное, нет. Зарычав, они клацнули зубами. — Нет, — настырно повторил Арман, снова закрывая глаза. Боль и страх слились воедино. Сердце бешено забилось в груди. Инстинкты отчаянно заставляли бороться за свою жизнь. — Нет, — дрожащим голосом сказал Арман уже самому себе, затаил дыхание и приготовился к смерти.

    34

    Джек не боялся за себя, скорее за Джуд. Он слышал тяжелое дыхание зверя. Слышал, как он крадется по комнате. Воспоминания оживали. Далекие, но не забытые. Когда Арман еще жил с ним в доме родителей. Животный, всепроникающий трепет. Джек открыл один глаз и посмотрел на громоздкую тень, прокравшуюся по комнате. Если зверь решит убить его, то он не станет сопротивляться. Не проронит ни одного звука, чтобы не разбудить Джуд и не подвергнуть ее опасности. Но зверь просто прошел мимо и лег в кровать.
    — Арман! — тихо позвал Джек. Прислушался. Убедился, что тяжелое дыхание зверя стихло, и позвал снова.
    — Что? — так же тихо, почти шепотом спросил Арман.
    — Ты в порядке?
    — А что?
    — Да, так… — Джек поднялся и сел на диване.
    — Я что кричал?
    — Кричал?
    — Ну, да. Кажется, мне приснился сон. — Арман поднял голову и посмотрел на друга горящими глазами. — Мой первый сон. Представляешь?!
    — Арман… — Джек нервно сглотнул. Больше всего сейчас ему хотелось соврать, оставить человеку, ставшему давно братом, ошметок мечты. Но он не мог. Не хотел давать ему эту пустую надежду. — Это был не сон, — осторожно сказал Джек.
    — Не сон? — Арман нахмурился. Кровь отхлынула от его лица.
    — Что ты видел? — спросил Джек, решив сменить тему разговора.
    — Поляну… — Арман запнулся, но потом все-таки собрался и рассказал все, что с ним произошло. — Думаешь, зверь спас меня? — спросил он в конце. Джек подумал с минуту, затем кивнул.
    — Но кем тогда были те звери? — Арман пытливо прикусил губу. — Никогда бы не подумал, что есть еще такие, как я.
    — Ну, может, не как ты.
    — Как мой отец?
    — Почему бы и нет? — Джек покосился на дверь в комнату Джуд и перешел на шепот. — Что если зверь специально привел тебя сюда? — Он нахмурил брови и уточнил. — Вас. Что если все его ночные рейды были не охотой, а поиском себе подобных?
    — Они чуть не убили меня, — выдохнул Арман.
    — Окажись они среди людей, и все произошло бы с точностью до наоборот.
    — Ты оправдываешь их?!
    — Просто пытаюсь понять.
    — Не стоит! — рявкнул Арман и напомнил о Джуд. — Ты забыл, что зверь сделал с ее семьей?
    — Он всего лишь помогал тебе.
    — Не нужна мне такая помощь!
    — Ну, не знаю. Я всего лишь хотел найти компромисс.
    — Компромисс?! — Арман наградил друга гневным взглядом. — Лучше бы они убили меня там, в лесу!
    — Не говори так.
    — Я уже сказал. — Арман отвернулся. — Сказал в тот день, когда зверь проснулся во мне и убил мать.

    35

    Джек рассказал какую-то шутку, и Джуд рассмеялась. Джуд, семью которой убил Арман. Кажется, между ней и Джеком начинала зарождаться симпатия.
    — Странная эта жизнь, — сказал Арман, вглядываясь в пустоту.
    Джуд смерила его внимательным взглядом, решила, что это очередная шутка и рассмеялась приятным сопрано. Они вышли из дома и долго гуляли по улицам города, где она прожила всю свою жизнь. Иногда Арман искоса поглядывал на своего друга. Джек выглядел влюбленным — открытый, искренний и легкоранимый, впрочем, как и всегда. А влюбленность… Она была такой же, как у большинства мальчишек в шестнадцать лет — светлая и наивная, не омраченная разочарованием и слепым удовлетворением первичных инстинктов.
    — Тебе скучно? — неожиданно спросила Джуд.
    — Мне? — Арман вздрогнул, отвлеченный от размышлений о своей природе. — Просто думал.
    — Думал? — она нахмурилась. — О чем?
    — О себе.
    — О! — Джуд поджала губы, сдерживая улыбку.
    — Ему можно, — толкнул ее в бок Джек.
    — Можно? — Она увидела улыбку на его лице и согласно кивнула. — Ладно. Тебе виднее.
    — Он особенный, — заверил ее Джек, встретился с недовольным взглядом Армана и тут же поправился. — Хотя для каждого из нас друзья всегда особенные. — Он обезоруживающе улыбнулся, и Джуд спросила, как они познакомились. Арман почти не слушал своего друга. Иногда полезно быть хорошим лжецом. А сейчас ложь из уст Джека лилась, словно журчащая вода из дивного источника.
    — А я думала, вы настоящие братья! — изумленно воскликнула Джуд.
    — Так и есть.
    — Но…
    — Пусть не по крови, но по духу уж точно, — заверил Джек.
    — Хотела бы и я иметь такую подругу, — вздохнула Джуд.
    — Ты можешь быть нашим другом.
    — Это не то.
    — Вот еще! — Джек задорно рассмеялся, вгоняя ее в краску. — Кто сказал, что если ты девчонка, то это должно что-то менять? — Он посмотрел на Армана, словно хранить тайну стало вдруг невыносимо сложно.
    — Очень жаль, что вы скоро уедете, — сказала Джуд. Джек помрачнел. В этот вечер, оставшись с Арманом наедине, он долго обсуждал возможность остаться еще на пару дней.
    — Без меня, — твердо сказал Арман. — Не знаю почему, но в этом городе мне сложно контролировать себя. Может быть, это из-за тех зверей, что живут в лесу, может быть из-за чего-то другого, но, клянусь, у меня такое чувство, что зверь может подчинить мое тело в любой момент.
    — А что если так было всегда? — предположил Джек. — Что если зверь просто выжидал? Попробуй представить себя на его месте. Что если бы вокруг были только звери? О чем бы ты тогда мечтал больше всего? — Он долго смотрел на друга, но тот так и не ответил. — Я говорю это не потому, что хочу остаться еще ненадолго с Джуд, — заверил его Джек. — Не только поэтому.

    36

    Арман не знал, куда идет автобус. Просто купил билет на самый далекий рейс и, сев в кресло, закрыл глаза.
    — Что ты поешь? — спросила старуха с соседнего кресла.
    — Ничего, — Арман тряхнул головой, стараясь не отвлекаться. Старуха наградила его недовольным взглядом и покачала головой.
    Автобус выехал за город. Дорога была ровной, и Арман почувствовал, что начинает засыпать. Тьма застлала сознание. Капельки пота скатились по его бледному лицу. Старуха отодвинулась подальше от своего соседа и вжалась в окно, решив, что у Армана начинается ломка. Его спина выгнулась. Одежда разорвалась по швам. Старуха выпучила глаза и истошно закричала, закрывая лицо морщинистой рукой. Зверь зарычал. Желтые глаза налились кровью. Никто кроме старухи не видел, как подросток превратился в зверя, но все видели монстра, грозившего забрать жизни всех пассажиров. Их крики привлекли внимание водителя. Автобус вздрогнул и завилял по дороге. Зверь снова зарычал, поднялся на задние лапы и разбил окно. Сотни маленьких осколков окатили старуху. Зверь выпрыгнул из автобуса и побежал прочь, скрываясь в золотистых колосьях пшеницы. Напуганным пассажирам оставалось лишь теряться в догадках. А зверь уже бежал в лес. В чащу. К озеру. На поляну, где все еще сохранился запах его сородичей.
    Странно, но в эту ночь Арман впервые увидел сон. Вернее не сон — нечто сочное, наполненное запахами и звуками. Словно часть воспоминаний, хранившихся в нем, вернулась из глубин беспамятства. Часть, принадлежавшая не человеку, а совершенно другой породе, на смену которой пришло человечество, заставив прятаться в лесах, избегая случайных встреч. Гордое племя вымирало, уступая место новым детям природы. Древнее и дикое, но отнюдь не безумное и подчиненное инстинктам. Арман закричал, увидев, как огонь пожирает его тело. Пламя охватило шерсть и мясо. Первобытные охотники истребляли старое племя, беря численностью и желанием остаться единственными хозяевами бескрайних лесов. И никто не мог остановить эту борьбу. Сотни, тысячи лет… А потом Арман увидел зверя, приближающегося к нему из смолистой темноты. В желтых глазах не было ненависти. Лишь обреченная безысходность. Он не хотел быть человеком так же, как Арман не хотел быть зверем. Но и компромисс они не могли найти. Поэтому оставалось только сражаться за тело, в котором обитают две жизни. Арман выхватил из костра горящую ветвь. Зверь зарычал и попятился, закрывая своим телом самку и выводок. Тьма снова стала абсолютной. Арман взмахнул веткой, но руки его уже были пусты. Он лежал голый в цветущем саду частного дома. На какой-то момент ему показалось, что это еще один сон, подаривший видение голубоглазой русоволосой девушки. Желание подойти и заговорить было настолько сильным, что Арман не мог ему сопротивляться. Он поднялся на ноги и, забыв о своей наготе, выбрался из зарослей виноградной лозы…

    37

    — И что было потом? — спросил Джек, давясь смехом. Арман нахмурился и опустил голову. — Да, ладно тебе!
    — Это не смешно!
    — Брось!
    — Вот и она так сказала.
    — Так она тоже рассмеялась?
    — Угу.
    — Класс! — Джек смахнул выступившие на глаза слезы.
    — Нет, — одернул его Арман. — По-моему, это еще одна взятка. Как с одеждой и часами, когда зверь хотел задобрить меня.
    — Может, он хочет просто подружиться?
    — Это не смешно, Джек! Он — монстр! Я видел его историю. Мы почти начали с ним сражаться за это тело… — Арман неожиданно замолчал. Вздрогнул. — А что если я мог победить? Победить и избавиться от зверя? И зверь это знал. Поэтому и испугался.
    — Ты не говорил, что сражался с ним, — нахмурился Джек.
    — Во сне, — пояснил Арман, нервно пересказывая случившееся.
    — Я думал, тебе не снятся сны.
    — Это был необычный сон. По крайней мере не один из тех, о которых ты рассказывал.
    Они разговаривали до поздней ночи, а после Арман уснул. Джек включил телевизор и стал ждать. Разговор со зверем никогда не входил в его планы, и сейчас приходилось импровизировать, но мыслей не было. Вместо решительности помочь другу пришел страх.
    — Не спится? — спросила Джуд, выходя из своей комнаты. Джек вздрогнул и посмотрел на Армана. Затем перевел взгляд на Джуд и понял, что не сможет сказать ей, чтобы она ушла. — Что смотришь? — Джуд села рядом с ним, и Джек почувствовал запах ее духов. — Я тебе мешаю?
    — Нет.
    — Почему же тогда… — Джуд неожиданно улыбнулась.
    — О чем ты подумала?
    — Ни о чем, — улыбка ее стала шире.
    — Хочешь обидеть меня?
    — Нет.
    — Тогда перестань смеяться.
    — А то что? — Джуд хмыкнула. — Арман познакомит нас со своей девушкой?
    — Ревнуешь?
    — Вот еще! — Она недовольно фыркнула и теперь смеяться начал Джек. Не долго. Потому что спустя пару секунд Арман превратился в зверя. Джек видел, как монстр открыл желтые глаза и плотоядно уставился на спину Джуд. — Что с тобой? — спросила она, не понимая, что напугало нового друга. Джек не ответил. Он напрягся, пытаясь взвесить происходящее. Успеет ли он оттолкнуть Джуд прежде, чем зверь разорвет ее спину? Сможет ли спасти ее? — Да что с тобой?! — рассмеялась Джуд. Джек на мгновение заглянул ей в глаза. Она резко обернулась, решив, что Арман собирается напугать ее. Но он спал. Зверь ушел. Джек вспомнил, что надо дышать. Закрыл глаза и повалился на диван, слушая, как бешено бьется сердце.

    38

    Идеальный лжец. Подобно фокуснику, обманывающему детей, вытаскивая у них из-за ушей сладости, Джек убедил контролера на входе в кинотеатр пропустить их на вечерний сеанс.
    — Как у тебя это получается? — восхищенно воскликнула Джуд. Джек загадочно улыбнулся и посмотрел на Лору.
    — Что? — растерялась она.
    — Все еще представляю, как ты увидела Армана нагишом.
    — О, да! — Она рассмеялась. — Лучше попытайся представить, что было бы, если вместо меня, его увидел мой отец!
    — То было бы еще зрелище! — подхватила ее смех Джуд.
    Они сели на последнем ряду и долго еще продолжали смеяться, не обращая внимания на кровавые сцены фильма. Иногда Джек искоса поглядывал на Армана, вспоминая прошлую ночь. Что это было? Желание подружиться, или же зверь просто ослаб? Что если Арман прав, и у них есть возможность избавиться от этого монстра? А если нет? Джек вздохнул и попытался сосредоточиться на фильме, но тяжелые мысли остались. Вернется ли зверь? И если да, то когда? И чего ждать от этого появления? Джек вздрогнул, почувствовав, что Джуд взяла его за руку. Он посмотрел на нее, но она притворилась, что не заметила его прикосновения. Джек хмыкнул себе под нос и снова попытался сосредоточиться на фильме. На какое-то время ему удалось отвлечься. Мысли сосредоточились на теплой руке Джуд. Зал ахнул, и ногти Джуд вонзились ему в ладонь. Она снова притворилась, что ничего не заметила. Джек посмотрел на Лору и Армана. Девчонки были старше их года на два, но ему казалось, что тайна о звере, которую ему и Арману приходится хранить, прибавляет им сразу десяток лет.
    — Спасибо, что вытащили меня из дома, — сказала Лора, когда фильм закончился.
    Они шли по освещенным фонарями улицам и разговаривали об учебе. Конечно же Джек снова врал. Возможно, деньги родителей помогали ему проще смотреть на многие вещи, но иногда Арману казалось, что его друг просто родился с талантом лжеца — настолько хорошо и гладко у него это получалось.
    — Главное запоминай, о чем я говорю, — смеялся Джек, и со стороны казалось, что все это не больше, чем подростковая забава. — Она нравится тебе? — став неожиданно серьезным, спросил Джек.
    — Лора? — Арман нахмурился. — Не знаю.
    — Как это не знаешь?! Вот я, например, когда думаю о Джуд…
    — Ну, с вами-то все понятно, — прервал его Арман и тяжело вздохнул. — Если бы я только мог понять, зачем зверь привел меня к Лоре…
    — Да забудь ты о звере! Просто скажи, она нравится тебе или нет?
    — Мне нравится, как она пахнет.
    — Пахнет?
    — Угу. Я знаю, что это странно, но она… Она напоминает мне о ком-то.
    — Ты не перегрелся?
    — Джек!
    — Что, Джек?! Я целыми днями только и делаю, что слушаю о твоем звере. Может, хватит?
    — Он может вернуться.
    — А если нет? Что если это его подарок? Ты же победил его. Разве нет?
    — Я не знаю.
    — Представь, что Лора — это всего лишь трофей.
    — А если это хитрость зверя?
    — Если! Если! — скривился Джек. — Давай рискнем. Хоть один раз. Сколько можно бояться?

    39

    Лора закрыла дверь в свою комнату и повалилась на кровать. Думала ли она, что встреча с новыми друзьями так положительно скажется на ее настроении? Наверно, нет. Джуд, Арман, Джек — все они были такими необычными. Такими новыми. Лора закрыла глаза, пытаясь понять, кто из них ей нравится больше. Наверно, Арман. Почему? Потому что она видела его без одежды. Она вспомнила его в своем саду и прыснула со смеха. Интересно, если бы на месте Армана оказался его рыжий друг, как бы сильно он покраснел? Она снова рассмеялась.
    — С тобой все в порядке? — спросил через дверь отец.
    — Я просто веселюсь.
    — Одна? — Он заглянул в комнату и кивнул.
    — Прости.
    — Ничего.
    — Я больше не буду, — пообещала Лора.
    Дверь закрылась. Перед глазами все еще витали лица новых друзей. Понравилась ли она им? Встретятся ли они снова? Конечно, встретятся. Лора вспомнила о предстоящем поступлении в колледж. Кажется, Джек знал об этом достаточно много и мог дать совет. Чем не причина для следующей встречи? В эту ночь ей приснилось, что они снова в кинотеатре. Сидят на последнем ряду и смотрят немой фильм с титрами внизу огромного экрана. Лора пыталась их читать, но язык титров оказался чужим. Лишь некоторые слова выглядели смутно знакомыми, но их, к сожалению, было недостаточно, чтобы уловить смысл. Поэтому оставалось лишь следить за игрой актеров.
    — Лора? — Мать разбудила ее, коснувшись рукой горячего плеча. — С тобой все в порядке?
    — Что?
    — Ты не заболела?
    — Нет. — Лора протерла глаза и встала с кровати. Мать выглядела не выспавшейся, словно время решило сыграть с ней злую шутку, накинув десяток лет. — Билли снова не дал тебе спать? — спросила Лора, заранее зная ответ. Младший брат родился на редкость капризным и голосистым, впрочем, как и все дети.
    — Ты тоже слышала его?
    — Нет, — успокоила Лора встревоженную мать и начала одеваться.
    День выдался жарким, и блузка почти сразу прилипла к вспотевшему телу. Майк, сидевший за соседней партой, бросил записку, предлагая встретиться вечером.
    — Я подумаю, — пообещала Лора, не желая обидеть.
    — Чертов зануда! — сказала подруга, прочитав записку Майка. Лора кивнула. Сэнди спросила ее о новых знакомых. Лора оживилась. — А этот Джек… — прищурилась Сэнди. — Он один или с кем-то?
    — Джек? — Лора вспомнила о Джуд и отчитала себя за то, что сразу забыла рассказать о ней.
    — Жаль, — поджала губы Сэнди. — По твоим словам он, кажется, ничего.
    — С ним весело.
    — Вот как? — Сэнди прищурилась, собираясь спросить еще о чем-то, но ее прервал начавшийся урок.
    Биология всегда была для Лоры чем-то непостижимым, словно глубины космоса, о которых она никогда не грезила.
    — Тебе помочь? — предложил Майк. Лора посмотрела на зародыш поросенка, которого так и не начала еще препарировать, и согласно кивнула. — Так как насчет вечера? — спросил Майк, взяв в руки скальпель.
    — Сделка, да? — поморщилась Лора, думая, что лучше уж свидание, чем вскрытие поросенка.
    — Значит, договорились. — Майк разрезал розовую кожу. Лора закрыла глаза и отвернулась. — Не думал, что боишься крови, — усмехнулся Майк.
    — Не боюсь, просто не хочу смотреть, как кто-то копается в том, что было когда-то живым.
    — Это же просто свинья!
    — И что?!
    — Ну, не знаю, — он замялся и тяжело вздохнул…
    — Если не хочешь, то никуда не ходи с ним, — сказала на перемене Сэнди.
    — Думаешь? — Лора тщетно пыталась отыскать взглядом Майка.
    — Но ты пойдешь, — скривилась Сэнди.
    Лора улыбнулась и кивнула.
    Она вернулась домой в начале шестого. Билли снова плакал, словно это было единственным, для чего он родился. Лора заглянула в детскую. Мать дремала на стуле возле кроватки, не замечая плач сына. Отца дома не было. Так же, как и обеда. Лора приняла душ и переоделась, стараясь не думать о предстоящем свидании. В конце концов, они же не будут с Майком вдвоем. У него есть друзья. Лора позвонила Сэнди и сказала, что будет лучше, если они пойдут вместе.
    — Отца не видела? — спросила вечером мать.
    — Может, его напугал Билли? — попыталась пошутить Лора. Мать устало кивнула. — Хочешь, чтобы я посидела с ним ночью?
    — Нет. Приготовь лучше ужин, — мать устало зевнула. — Отец, наверно, поздно придет.
    Но в эту ночь отец так и не пришел. Не было его и утром. Лора завтракала, наблюдая, как мать звонит ему на работу. Она не слышала разговор, но по застывшему выражению на лице матери, поняла, что отца нет и на работе. Время снова начало отбирать у матери годы. Наверху снова заплакал Билли. Мать оживилась, отвлеченная от проблем с отцом. Последние месяцы плач младшего брата раздражал больше всего на свете, но сейчас Лора была благодарна ему за эти слезы.

    40

    Газеты. Они напоминали о прошлом. Кричали о прошлом. Стучались в закрытые двери памяти. Зверь! Зверь! Зверь! Эван Бренан моргнул и недовольно посмотрел на ассистента. Девушка ожила и спешно промокнула тампоном его вспотевший лоб.
    — Извините.
    — Ничего. — Бренан заставил себя сосредоточиться на операции.
    Внутренности, кровь, зажимы… Перчатки из латекса показались слишком узкими. «Слава богу, что это не сердце», — подумал Бренан, чувствуя, как дрожь начинает подчинять себе тело. Перед глазами снова мелькнули газетные статьи. Нет. Он больше не мог это игнорировать. Закончив операцию, Бренан оставил ассистентам зашивать брюшную полость.
    Он вышел на улицу, купил пачку сигарет и закурил. Дым защекотал успевшие отвыкнуть от этой привычки легкие. Двигатель «БМВ» заурчал. Кондиционер наполнил салон холодным воздухом. Бренан включил передачу. Страх и напряжение сковывали сознание. Невозможно было думать ни о чем другом. Яркое солнце висело высоко в небе, но в голове плыли свинцовые тучи. Бренан набрал номер Эдварда Допса, но не смог дождаться даже гудков. Нет! Хватит и того, что его собственная жизнь потеряла привычный ритм. Что если все это не более чем разыгравшееся воображение? Что если он видит в газетных заголовках лишь то, что хочет видеть? Бренан закурил еще одну сигарету. Нет. Он расскажет обо всем Допсу только в том случае, если его подозрения подтвердятся. До тех пор он будет держать это в себе.
    Следуя указаниям навигатора, Бренан свернул с оживленной магистрали. Если верить газетам и своему предчувствию, то здесь зверь совершил свое первое убийство. Первое в этом городе. Бренан остановил «БМВ» возле заброшенного дома и долго вглядывался в пустые оконные глазницы. Что он хотел здесь увидеть? Что хотел почувствовать? Конечно, зверя. Казалось, что он всегда оставляет за собой незримый след, отпечаток. Стоит лишь однажды побывать на месте преступления, и это навсегда останется в голове…
    Толкнув выбитую дверь, Бренан вошел в дом. В нос ударил запах плесени и пыли. Битое стекло скрипнуло под ногами. Последнее напомнило ему дом Тесс Притчард. Когда-то он так же поднимался по лестнице. Смотрел на мать монстра. Слышал дыхание зверя за своей спиной. Холод пробежал между его лопаток. Сколько раз он заглядывал в глаза смерти? Сколько шрамов этот монстр оставил на его теле, начиная с первого дня, когда Бренан помог ему появиться на свет? Впрочем, тот шрам был намного глубже, чем царапина на хрупкой, несовершенной плоти. Сколько смертей повлекла за собой слабость Бренана? Десятки? Сотни? От осознания этого можно было сойти с ума. Возможно ли когда-нибудь простить себя? Или забыть? Или вымолить прощение у всех тех, чьи жизни разрушил зверь? И не ждать, что однажды зверь придет и за ним, и он пополнит этот список разломанных жизней.
    Бренан поднялся на чердак, минуя пустые комнаты. В газетах писали, что тело так и не удалось опознать. Кровь пропитала старые доски. Крысы прибрались за коронерами довольно неплохо, но следы все равно остались. Бренан смотрел на темные пятна и понимал, что не остановится, пока не посетит все места преступлений, о которых ему удалось узнать.

    41

    Звонок раздался в полдень. Допс поднял трубку.
    — Зверь вернулся, — тихо сказал Бренан.
    — Что? — воспоминания сорвали замки, заржавевшие за последние годы. Двери с грохотом распахнулись, разнося эхо по пустым комнатам сознания. И звук этот оживлял воспоминания, наполнял жизнью призраки всех, кто был когда-то дорог.
    — Эдвард, ты слышишь меня?
    — Да.
    — Ты понял, что я сказал? — Бренан прислушался, но в трубке лишь тихо что-то потрескивало. — Допс?
    — Что?
    — Зверь пришел в мой город. Он… Он уже убил несколько человек. Я проследил за ним. — Бренан нервно сглотнул. — Идти по кровавому следу не так сложно, как я думал. — Он достал сигарету и прикурил. — Я видел его, Допс. Видел, где он живет. Это очень странно. Кажется, он поумнел и научился притворяться. Я бы не узнал его без фотографий из детского дома. Он изменился. Стал таким человечным… И, Допс… Я думаю, он пришел за мной.
    — Что? — Вокруг ходили люди, но Допс не замечал их. Что-то красное и липкое застилало глаза. Это не могло снова происходить с ним. Это вообще больше ни с кем не могло происходить!
    — Я слежу за своей дочерью, — донесся до него далекий голос Бренана. — Кажется, зверю нужен не только я. Как с Дином, помнишь? Только сейчас зверь стал умнее и коварнее. Думаю, ему мало убить. Он хочет видеть мою боль и страдания.
    — О чем ты говоришь? — не выдержал Допс.
    — Он встречается с моей дочерью! — выкрикнул Бренан, потеряв терпение.
    — Он, что? — происходящее окончательно потеряло для Допса смысл. — Эван. Послушай меня. То, что мы пережили… — за шесть лет он так и не придумал, как объяснить это.
    — Ты не веришь мне?
    — Прости, но думаю, у тебя просто разыгралось воображение.
    — А если нет?
    — Уверяю тебя. Прими успокоительное. Отоспись. Если волнение не пройдет, забери семью и съезди куда-нибудь отдохнуть. Когда ты в последний раз брал отпуск?
    — Я не схожу с ума! — процедил сквозь зубы Бренан. — Не хочешь верить мне на слово? Хорошо. Приезжай и убедись сам.
    — В чем я должен убедиться?
    — Хватит притворяться, что ничего не было! — заорал в трубку Бренан. — Посмотри на свои шрамы! Скажешь, их тоже нет? Тогда иди на кладбище и скажи это всем, кого зверь убил в твоем городе! — Он замолчал, переводя дыхание. — Ты нужен мне, Допс. Без тебя я не справлюсь. Без тебя мне не остановить его. И один только бог знает, скольких еще убьет это исчадие ада после того, как расправится с моей семьей.
    — Я не могу, — голос Допса дрогнул. Он попытался подобрать оправдания, придумать причины.
    — Неужели все эти мелочи важнее человеческой жизни? — выплюнул в трубку Бренан. — Неужели… — он оборвался на полуслове, услышав гудки. — Черт! — Глаза закрылись, борясь с отчаянием. Никогда еще страх не был таким всеобъемлющим. Даже шесть лет назад, когда смерть смотрела на него своими желтыми глазами. — Допс приедет, — попытался убедить себя Бренан. — Он не бросит меня. Уверен, он уже в пути…

    42

    Ночь наступила как-то внезапно — подкралась к окнам, укрыла дом и просочилась сквозь стены. Допс и не заметил, как это случилось. После звонка Бренана он словно отключился, завис, замер. Вот за окнами день и светит солнце, а вот вокруг нет ничего кроме тьмы. И нужно включить свет, который разгонит осмелевших тараканов по углам убогой холостятской квартиры… Допс открыл бутылку водки и налил себе выпить.
    — Мог бы и не звонить, — сказал он старому телефону, налил себе еще стопку, долго стоял у окна, вглядываясь в темноту, стараясь ни о чем не думать, не вспоминать, не бередить зажившие раны…
    Потом выругался, собрал вещи, выгнал из гаража старый пикап.
    Бренан верит в него. Надеется… Старый, выживший из ума Бренан… Только бы доктор не наделал глупостей. Допс попытался вспомнить детали телефонного разговора… Какого черта он не бросил все и не помчался к Бренану сразу?
    Двигатель недовольно заурчал, напоминая о звере. Неужели монстр неуязвим? Но ведь старый шериф однажды убил одну из этих тварей. Убил отца, но… отец успел оставить потомство… Желудок Допса сжался, когда он невольно представил момент зачатия. Зверь и женщина. Монстр и человек. «Нет, такого не должно случаться», — подумал Допс, вспомнил молодого зверя, жизнь которого мог забрать много лет назад. Нужно было лишь жать на газ и не сворачивать, давить убийцу колесами патрульной машины, но зверь обманул его, став ребенком. Зверь притворился человеком, выжил, сбежал, заставил всех поверить, что его нет, зализал раны и снова начал убивать…
    Ребенок монстра. Ребенок человека. Нет! Допс прогнал сомнения. Это всего лишь зверь. Убийца, забравший столько жизней, что голова начинает идти кругом. Руки Допса сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев. Если бы он не отвернул в ту далекую ночь, то Тесс была бы жива и Дин, и все те, кого зверь убил после.
    — Дай мне еще хоть один шанс! — прошептал Допс, скрипя зубами.
    Страх ушел, уступив место гневу — яркому, чистому. «Только бы Бренан не наделал глупостей», — снова подумал Допс, посмотрел на часы и поклялся себе, что не сомкнет глаз до тех пор, пока зверь жив.

    43

    Зубы Бренана сжались, когда он снова увидел свою дочь в компании зверя. Имеет ли он право спасти ее, наплевав на жизни других? Имеет ли право поддаться слабости, как в тот далекий день, когда не смог убить ребенка, зверя? Теперь оставалось считать количество жизней, прерванных из-за этой ошибки. Они всегда будут на его совести… Лора звонко рассмеялась, заставив отца вздрогнуть. Смех показался ему криком. Сжав «Беретту», он готов был выскочить из машины и спасти своего ребенка.

    — Не сейчас! — остановил его Допс.
    — Я думал, ты спишь, — буркнул сквозь зубы Бренан. Рука Допса сжала его плечо.
    — Я не могу знать, что ты сейчас чувствуешь, но я знаю, что сейчас не самое лучшее время для мести.
    — А если он снова сбежит?
    — Не сбежит, — Допс сказал это с такой уверенностью, что Бренан невольно поверил ему.
    Где-то далеко снова засмеялась Лора. Фокусник Джек извлекал шутки ловчее, чем карточный шулер достает тузов из своего рукава. Они шли по улице, разбившись на пары, и летний вечер только начинался.
    — Может быть в парк? — предложил Джек и снова отпустил какую-то шутку. Лора и Джуд засмеялись. Арман остался угрюмым. В темных глазах сквозила грусть. Он нравился Лоре, чувствовал, что она нравится ему, но боялся, что ничего не выйдет. Зверь вернется. Обязательно вернется, и тогда все станет плохо. Снова плохо.
    — Эй! — Лора толкнула его в плечо. — Ты чего грустишь?
    — Я? — Арман вспомнил свою мать. Вспомнил изуродованное тело, оставленное зверем. Страдания стали невыносимы, и Арману вдруг отчаянно захотелось поверить в оптимизм Джека. — Тогда… в твоем саду… — осторожно начал Арман, вглядываясь в голубые глаза Лоры. — Почему ты рассмеялась?
    — А почему бы и нет?
    — Так я тебе показался забавным?
    — Ну, уж не ужасным, точно, — она хитро прищурилась. — А почему ты спрашиваешь?
    — Просто.
    — Ладно.
    — Угу… — Арман услышал смех Джуд и обернулся. Они сидели на скамейке с Джеком и наблюдали за ними. Лора смутилась.
    Ее отец нетерпеливо посмотрел на часы. Никогда он не ждал ночи с таким нетерпением. Зверь смотрит на его дочь. Зверь говорит с ней. Прикасается к ней. Страх придал сил и решимости. Нет. Он больше не будет колебаться. Никогда. Монстр умрет. Любой ценой. Бренан увидел, как зверь обнял его дочь за плечи. Дрожь прокатилась по его телу. Гнев придал решимости. Бренан огляделся. В вечерних сумерках было тихо и безлюдно.
    — Какого черта?! — закричал Допс, когда Бренан вышел из машины. — Нет! — Допс понял все раньше, чем успел обдумать. — Еще слишком рано! — закричал он, вглядываясь в детские лица Лоры и Джуд. — Нужно подождать!
    Но Бренан не слышал его. Не хотел слышать. Не мог.

    44

    Шутка Джека рассмешила всех. Звонкий смех поглотил грохот выстрела.

    — Как это? — прошептал Арман, прижимая руки к груди. Ярко-красная кровь заблестела на бледных пальцах.
    Бренан снова нажал на курок. Лора смотрела на отца, не понимая, что происходит. Реальность утратила стройность, превратившись в сон. Слишком быстрый. Слишком противоестественный.
    — Уйди с дороги! — заорал Бренан на Джуд. Только сейчас она увидела оружие в руках незнакомца. Страх за свою жизнь заставил ее упасть на колени и закрыть руками голову.
    — Пожалуйста, не убивайте меня! — взмолилась она.
    — Папа?! — Лора в ужасе смотрела на обезумевшего отца.
    — Зверь! — зарычал он, целясь Арману в голову. Нет. Не Арману. Сейчас перед ним был не подросток. Зверь. Монстр. Убийца.
    — Беги! — крикнул Арману Джек, пытаясь встать на пути Бренана. Сильные руки оттолкнули его в сторону.
    Ноги Армана подогнулись. Кровавая пелена застлала глаза. Реальность отступила. Он снова был в своем ненастоящем сне, на поляне, под ночным небом, и зверь опасливо смотрел на него, готовый сбежать в любое мгновение. В его желтых глазах не было ненависти. Скорее боль и понимание. Они словно говорили: теперь ты понимаешь, что чувствую я? Но Арман не понимал. Он выхватил из костра горящую ветку и, размахивая ей, начал приближаться к зверю. Зверь зарычал и попытался ударить его лапой. Воздух наполнился вонью горящей шерсти. Арман снова замахнулся, надеясь на этот раз выжечь своему противнику глаза. Дикий вой боли прорезал ночь. Пламя охватило зверя. Затрещал жир. Крик ликования вырвался из горла Армана. Он победил. Он убил зверя. Выжег его из своего тела, не смотря ни на что. И теперь он был свободен…
    А где-то далеко от этого места, в центральном парке чужого города, Бренан и Допс смотрели, как возле их ног умирает монстр в человеческом обличии. Безучастно, в каком-то отрешенном молчании. И так же, рядом с ними стоял Джек. Стоял единственный друг этого монстра, зверя, которого Джек всегда считал человеком…
    Допс и Бренан вывезли бездыханное тело зверя за город, бросили в приготовленную могилу, облили бензином и подожгли. Черный дым устремился в небо. Арман не чувствовал боли. Впервые в жизни он видел сны. Цветные и яркие в своей неповторимости. День за днем. Неделя за неделей. Пока не затянулись ожоги. Пока тело не излечило себя.
    Арман открыл глаза, пытаясь сделать вдох. В просторной комнате было свежо и тихо. Мягкий свет заливал бледно-желтые стены, дощатый пол, белые жалюзи на небольших окнах. Поднеся к лицу руки, Арман недоверчиво посмотрел на тонкую бледную кожу. Свою новую кожу. Женщина, сиделка, поднялась со стула и, цокая каблуками, подошла к нему. На ней было надето легкое голубое платье. Густые черные волосы рассыпались по плечам настырными завитушками. В шоколадных глазах блестел интерес.
    — Где я? — спросил Арман, избегая встречаться взглядом с сиделкой. Женщина подошла еще ближе. На вид ей было не больше тридцати.
    — Ты помнишь, кто ты? — спросила она, наклоняясь к Арману. В скромном вырезе платья мелькнул белый кружевной бюстгальтер. Арман отвел глаза и пожал плечами. Женщина осторожно коснулась его руки. — Не бойся.
    — Почему я здесь? — Арман почувствовал, как напряглись пальцы, сжимавшие его руку.
    — Ты здесь, потому что я спасла тебя, — осторожно сказала женщина. — Ты помнишь, что с тобой произошло?
    — Мне снились сны.
    — Сны?
    — Яркие, счастливые, — Арман смотрел в пустоту перед собой.
    — А зверь?
    — Какой зверь?
    — Твой, — женщина осторожно улыбнулась. — Не бойся. Я знаю о тебе все. Даже больше, чем знаешь о себе ты сам, Арман. Намного больше. — Она представилась. — Кейн. Милдрет Кейн. — В шоколадных глазах вспыхнул нездоровый блеск. — И поверь, ты самое невероятное, что случалось со мной в жизни.

    45

    Ей было двадцать пять, когда факты сложились так, что не замечать связь между ними стало невозможно. Десятки убийств, совершенных по всей стране, собрались фотографиями и газетными вырезками на одном столе. Понимание пришло как-то внезапно. Среди ночи. Когда Милдрет лежала в холодной кровати и настырно пыталась заснуть. Сбросив одеяло, она вскочила на ноги и побежала к столу и трясущимися руками начала перекладывать вырезки из газет. «Господи! — вертелось у нее в голове. — Неужели никто не смог заметить этого?! Не смог собрать воедино?!» Она считала количество жертв. Пятьдесят? Пятьдесят пять? И это только те, что она смогла найти. Близость пулитцеровской премии вскружила голову. Милдрет попыталась дать имя новому серийному убийце. Чем он работает? Ножом? Крюками? Нет. Она заставила себя успокоиться. Открыла бутылку скотча и сделала несколько глотков. Дыхание перехватило, а горло обжог огонь, но натянутые нервы успокоились. Милдрет позвонила редактору и сказала, что у нее есть статья века. Он что-то буркнул сквозь сон и повесил трубку.
    — Я так и знала, что ты не сможешь отказать! — расплылась в улыбке Милдрет.
    Собрав вещи, она бросила походный рюкзак на заднее сиденье старого «Доджа» и выехала в Сиэтл. С этого города начинались странные истории, разложенные на ее столе. С этого начиналась ее собственная история. И плевать ей на коллег и сослуживцев, перешептывающихся за спиной. Она журналист, потому что родилась журналистом, а не потому, что главный редактор «Дейли-Ньюс» ее отец. Ведь никто ничего не заметил! Никто, кроме нее.
    Милдрет свернула с дороги и остановилась возле дома семьи Вайс. Вернее того, что осталось от семьи. Дверь открыла цветущая женщина лет сорока. Ее муж погиб около десяти лет назад, и никто не мог обвинить ее в попытке построить новую семью.
    — Мы можем поговорить о вашем муже? — спросила Милдрет. Женщина окинула ее внимательным взглядом. — О Джоне Вайсе, — уточнила Милдрет.
    — Ах, о Джоне! — Напряжение и атмосфера соперничества уступили место скрытому, запрятанному глубоко-глубоко страху. Женщина нахмурилась. О чем-то подумала, кивнула самой себе и пригласила гостью войти в дом. — У меня есть холодный чай.
    — Не откажусь. — Милдрет села за стол. Разложила на бледно-зеленой скатерти старую газету. Глаза бывшей миссис Вайс скользнули по фотографии мужа.
    — Почему пресса снова занялась этим? — спросила она. Милдрет пожала плечами и рассказала заранее приготовленную легенду о новом нападении хищников.
    — Я думала, это была пума, — сказала забывшая о горе вдова.
    — Или гризли, — безразлично добавила Милдрет. — В разных штатах говорили по-разному.
    — Штатах?!
    — Именно, — Милдрет прищурилась. — Попытайтесь вспомнить, не было ли тогда чего-нибудь странного? Необычного? Бросающегося в глаза?
    — Да я даже не знаю.
    — У вашего мужа были враги?
    — Враги? Я думала, мы говорим о животном.
    — Убийство можно совершить, используя разные средства.
    — Так вы думаете, что это мог быть человек?
    — А вы так не думаете?
    — Нет — Женщина недовольно поморщилась. — Если бы вы видели, что осталось от тела моего супруга, то уверена, решили бы так же. — Она залпом допила свой чай, давая понять, что разговор окончен.
    — Всего один вопрос, — примирительно сказала Милдрет до того, как перед ней закрыли дверь. — Где я могу найти коронера, делавшего вскрытие?
    — Полагаю в морге, — пожала плечами вдова. Милдрет кивнула и села в машину.
    Пит Шеффер долго рылся в пропахшем плесенью архиве, прежде чем смог найти результаты вскрытия. Открыв папку, он тряхнул седой головой и поморщился.
    — Что-то не так? — насторожилась Милдрет.
    — Я так и не смог определить, какое животное могло нанести эти раны. Слюна, шерсть, остатки когтей… Ни одна экспертиза не смогла установить принадлежность к какому-либо известному виду.
    — А это могло быть не животное?
    — Не животное? — Шеффер прищурился, награждая Милдрет подозрительным взглядом. — Могу я еще раз посмотреть ваше удостоверение?
    — Зачем?
    — Сомневаюсь, что человек, работающий на «Дейли-Ньюс», станет задавать подобные вопросы. Это скорее похоже на желтую прессу, которая снова и снова видит в небе блюдца, а в горах древних людей.
    — Дело не в этом, — призналась Милдрет.
    — Вот как? — Шеффер настойчиво протянул руку, требуя удостоверение.
    — У меня есть идея, — нерешительно начала Милдрет, выполняя его просьбу.
    — И вы действительно полагаете, что все эти раны мог нанести человек? — снисходительно улыбнулся Шеффер, выслушав ее историю.
    — А вы нет? — решила она идти до конца. Шеффер снова улыбнулся и покачал головой.
    — Этого просто не может быть, — заверил он Милдрет. — Никогда, ни при каких обстоятельствах.
    И подобный ответ был повсюду. Везде, куда бы ни приходила Милдрет, она слышала нечто подобное. История за историей. Статья за статьей. Менялись лишь цифры на одометре старого «Доджа», да таяли надежды о славе и признании.
    — Бросай все и возвращайся назад, — сказал по телефону отец. — Никто ничего не узнает. Никто не обвинит тебя в неудаче.
    — Как бы не так, — скривилась Милдрет.
    Она бросила трубку и легла в кровать. Раньше запах простыней в мотелях напоминал ей о славе, сейчас, казалось, он смеется над ней, издевается, напоминая о несостоятельности. Даже сны, рваные и беспокойные, продолжали эти истязания, воссоздавая в памяти лица сослуживцев. Милдрет просыпалась посреди ночи и заново изучала сделанные заметки, прослушивала многочисленные записи цифрового диктофона. В последнем отеле, где она остановилась, кондиционер не работал, и липкий, покрывавший тело пот, дополнял картину нестерпимого раздражения.
    — К черту! — буркнула Милдрет, сбрасывая с кровати кипу газет. — Хватит с меня! — Она заснула, думая о том, что вернется домой, но когда наступило утро, не вспомнила о своем ночном решении.
    Проехав табличку с названием небольшого городка и прочитав цифры проживающих в нем жителей, Милдрет сокрушенно вздохнула. В последнем подобном городе ее чуть не линчевали за вопросы, которые она задавала. Милдрет снова вздохнула и решила не искушать судьбу, прямиком направившись к шерифу Притчарду. Старик встретил ее усталой, но, тем не менее, добродушной улыбкой. Милдрет отыскала газету со статьей о событиях в Вудворте десятилетней давности и положила на стол. Шериф близоруко прищурился, читая заголовок. Голубые глаза подернула пелена воспоминаний.
    — Ваша дочь, — осторожно начала Милдрет, боясь, что снова ошиблась в предположениях. — Она ведь выжила, не так ли?
    — Так, — признался старик, но боли на его лице не стало меньше.
    — Можно сказать, что вам повезло.
    — Повезло?
    — Никто не выживает после подобных нападений, — Милдрет отвела глаза, смутившись прямого старческого взгляда. — У нее… она… ее разум… надеюсь, она в порядке? — спросила Милдрет, глядя себе под ноги. — Вы же понимаете, прошло уже много лет, и я бы хотела встретиться и поговорить с единственным свидетелем.
    — Нет.
    — Но…
    — Если у вас есть хоть немного сострадания, то вы не сделаете этого.
    — Вы не понимаете…
    — Нет! Это вы не понимаете! — вспылил шериф. — Вы думаете только о своей работе. Вам важна только ваша статья, и нет никакого дела до судьбы человека. Думаете, ей приятно вспоминать? Думаете, так легко возвращаться в самую ужасную ночь в своей жизни?
    — А что если он жив? — выпалила Милдрет, устав от бесконечных обвинений в свой адрес. — Что если прямо сейчас тот, кто превратил вашу дочь в калеку, выбирает себе новую жертву?
    — Это невозможно.
    — Почему? — Милдрет заставляла себя замолчать, но за последние недели негатива накопилось слишком много. — Не стоит считать себя особенным, шериф! Вы не единственный в этом списке. И поверьте мне, быть прикованным к инвалидному креслу намного лучше, чем лежать в земле!

    46

    Нет. Милдрет так и не получила благословление шерифа на свидание с его дочерью. Снова нужно было врать и притворяться. Впрочем, как и всегда. Остановившись возле пары прохожих, Милдрет узнала, где живет шериф. Прокатилась по городу, делая не важные для статьи заметки о жизни местных жителей, и подъехала к старому дому. Темно-зеленая краска на деревянных стенах давно начала слезать. Ступени рассохлись. Белая дверь почернела от тысяч прикосновений за свою долгую жизнь. Забор покосился. Но газон перед домом пострижен, а в клумбах цветут белые розы, неестественные в своей нежности для этого места, где время, казалось, остановилось. Милдрет выключила диктофон и перешла через дорогу. Старая лестница устало скрипнула. Милдрет постучала в дверь. В глубине дома что-то загудело.

    — Открыто! — услышала Милдрет женский голос, открыла записную книжку и проверила имя, сравнивая с тем, что вертелось в голове. — Открыто! — снова услышала она женский голос. — Можете входить!
    — Тесс? — Милдрет осторожно толкнула дверь и перешагнула через порог. Дочь шерифа сидела в кресле-каталке наверху лестницы, и тщетно пыталась прицепить трос лебедки, чтобы спуститься.
    — Никак не могу привыкнуть, — сказала Тесс, смутившись своей неловкости.
    — Могу помочь, — дружелюбно предложила Милдрет.
    — Лучше уж поднимайтесь, раз вошли, — сказала Тесс, награждая лебедку недовольным взглядом.
    Ступени снова скрипнули. Мягкий старый ковер напомнил лужайку у дома. Тесс развернулась и, толкая коляску руками, покатилась в дальний конец коридора. Милдрет поразила неестественно бледная кожа своей новой знакомой. Выходит ли она когда-нибудь на улицу? Дверь в комнату Тесс открылась. Колеса перевалились через старый порог. Женщина подъехала к окну и развернулась.
    — Так чем обязана? — голос у нее был усталый и немного раздраженный, словно она всегда была недовольна чем-то.
    Милдрет почему-то вспомнила приют для старых дев, о которых писала пару лет назад. Их лица, их взгляды, голоса, комнаты — все это было таким же, как то, что сейчас видела Милдрет. Даже запахи. Она почему-то запомнила их очень хорошо. Иногда, долгой одинокой ночью, Милдрет настороженно принюхивалась к запахам в своей квартире, пытаясь уловить сходство с теми, что наполняли приюты для старых дев. Теперь воспоминания усилились. Стали четкими. Эта комната не напоминала Милдрет комнату старой девы. Она и была такой.
    — Не стоит, — недовольно сказала Тесс. — Не жалейте меня. Калеки этого не любят.
    — Простите, — выдавила Милдрет, открыла папку с бумагами и протянула Тесс газету.
    — Что это? — женщина посмотрела на жирный заголовок. Милдрет ожидала увидеть слезы, но слез не было. Скорее тоска.
    — Простите, что приходится напоминать об этом…
    — Так вы из газеты?
    — Дейли Ньюс.
    — Дейли Ньюс?
    — Это в Нью-Йорке. — Милдрет увидела, как кивнула Тесс.
    — И как вы думаете, что здесь случилось?
    Женщины встретились взглядом. Милдрет поджала губы, пытаясь подобрать слова. Что сказать живому свидетелю случившегося кошмара? Чем объяснить свой интерес? Соврать? Но как сделать это, глядя в глаза тому, кто знает правду?
    — Вы видели его, не так ли? — спросила Милдрет, но Тесс не ответила. — Почему вы никому ничего не рассказали?
    — Не о чем рассказывать.
    — Вы могли помочь поймать того, кто превратил вас в калеку.
    — Его уже поймали.
    — Вот как? — необъяснимая ярость подступила к горлу Милдрет. — Тогда что это? — Она вытащила из папки десятки газетных вырезок и бросила их на колени Тесс. — Большинство из них погибли уже после нападения на вас! — Тесс молча взяла измятые клочки, близоруко вглядываясь в заголовки. Милдрет не хотела заставлять страдать эту женщину, но понимала, что по-другому ничего не выйдет.
    — Я не знала, — тихо прошептала Тесс, спустя четверть часа. — Отец сказал мне, что все кончилось. Сказал, что убил его.
    — Убил? — Милдрет почувствовала, как подпрыгнуло сердце, но тут же заставила себя успокоиться. Все это на проверку может оказаться бредом свихнувшейся женщины. Ее фантазией. Ее способом сбежать от реальности. — Что значит, убил? — осторожно спросила Милдрет.
    — Застрелил. — Тесс пожала плечами. — Так, по крайней мере, он мне сказал.
    — Сказал? — Разочарование застлало сознание Милдрет. Ну, конечно! Отец просто хотел успокоить дочь, прогнать ее страхи.
    — Я видела его могилу, — сказала Тесс, словно прочитав мысли своей гостьи.
    — С телом? — Милдрет смущенно кашлянула. — Вы видели тело того человека, который сделал с вами такое? — Она увидела удивление в глазах Тесс и предположила, что высказать теорию о том, что убийцей является не животное, а человек — было правильно и безжалостно верно. Словно удар ниже пояса в боксе — в случае чего всегда можно сказать, что это была случайность. Милдрет облизнула губы и приготовилась выслушать откровение о случившимся.
    — Человек? — переспросила Тесс. — Вы сказали человек? — Ее губы изогнулись в ироничной улыбке. — Это был не человек, — устало качнула она головой. Тяжелые веки скрыли глаза. Дыхание участилось, реагируя на воспоминания. Время замерло. Милдрет сунула руку в карман, проверяя включен ли диктофон. Включен. Но Тесс молчала, заставляя записывать тишину.
    — Если это был не человек, то кто? — поторопила ее Милдрет.
    — Я не знаю, — устало выдохнула Тесс. — Кто-то… Что-то… — Она снова замолчала, но Милдрет не собиралась отступать. Второй такой возможности может больше и не быть.
    — Расскажи мне, кто это был, — попросила она.
    — Нет.
    — Расскажи мне, кто это был! — голос Милдрет уже не просил — он требовал.
    — Я не хочу.
    — Дело не в тебе. Дело в тех, кого еще можно спасти.
    — Но ведь я видела могилу!
    — Твой отец мог обмануть тебя. Мог сделать это для того, чтобы ушли твои страхи.
    — Нет!
    — Кто это был, Тесс? Расскажи мне о нем! Помоги мне поймать его!
    — Он мертв!
    — Он жив, Тесс! — Милдрет собрала газеты, где рассказывалось о происшествиях после трагедии в Вудворте. Тряхнула Тесс за плечи, заставляя открыть глаза. — Вот, посмотри! Это все сделал он! И он не остановится. Не остановится до тех пор, пока ты не поможешь мне остановить его! — Милдрет замолчала, увидев слезы на щеках Тесс. Не то, чтобы она их не ожидала, но на какое-то мгновение они выбили из колеи, а когда разбежавшиеся мысли удалось собрать, Тесс заговорила сама.

    47

    В лесу было тихо, и, несмотря на раннее утро, даже птицы не спешили затягивать свои трели. Милдрет остановила «Додж» у обочины и нетерпеливо забарабанила пальцами по затянутому в кожу рулевому колесу. История Тесс волновала и вселяла ужас. Зверь, насилие, ребенок… Милдрет выбила из мягкой пачки сигарету и включила прикуриватель. Образ Тесс будоражил сознание отрешенностью и безразличием. Может, она спятила, и все эти истории не более чем плод больного воображения? Милдрет попыталась вспомнить нечто подобное. Сколько женщин представляли своих насильников монстрами и чудовищами? Наполненные ужасом сказки всегда более приятны для восприятия, чем жестокая реальность. Милдрет прикурила и, закрыв глаза, попыталась собрать разбегающиеся мысли воедино. Нет. Все это не может быть правдой. Скорее всего, дело обстоит именно так, как она и думала — убийца разгуливает по стране, собирая свою кровавую жатву. Единственным недостающим звеном было отсутствие свидетелей. Если бы Тесс могла трезво взглянуть на вещи и дать описание преступника! А ее отец? Несомненно, он что-то знает, но как заставить его говорить? Раскопать могилу? Убедиться, что она пуста? Отыскать ребенка и сделать анализ ДНК? А если не поможет и это, то рассказать о внуке шерифу, заставить его говорить в обмен на собственное молчание?
    Милдрет вышла из машины и достала из багажника взятую у Тесс лопату. Описание дороги, ведущей к могиле, было настолько детальным, что Милдрет в какой-то момент подумала, что Тесс, возможно, приходит сюда довольно часто — дожидается, когда отец уйдет на работу и продирается сквозь ветви на своей инвалидной коляске, или же шериф сам привозит свою дочь к этой могиле… И снова никакого удивления. Подобное случается. К тому же Тесс считает, что в могиле лежит не только насильник, но и отец ее ребенка. Возможно, вся эта история была рассказана специально, в надежде, что Милдрет сможет сама во всем разобраться и сломать этот психологический барьер, воздвигнутый для себя Тесс. Может быть, она надеется вернуть таким образом своего ребенка. Сколько сейчас ему должно быть? Одиннадцать? Двенадцать?
    Милдрет остановилась, уставившись на старую, поросшую травой могилу. Идея о безумии Тесс пошатнулась, но устояла. Нужно было сначала раскопать могилу. Убедиться, что на дне ничего нет. Милдрет воткнула лопату в сухую землю. Железное острие с необычайной легкостью прорезало грунт. «Долгое это будет утро», — вздохнула Милдрет, налегая на черенок лопаты. Думала ли она когда-нибудь, что будет заниматься чем-то подобным? Милдрет раскопала могилу до половины и тихо выругалась, увидев свежие мозоли на своих ладонях. Зачем она это делает? Ведь на дне все равно никого нет! Милдрет закурила, убеждая себя бросить это бесполезное занятие. Вспомнила своего отца и решила, что просто обязана довести до конца хоть одно дело. Отбросив сигарету, Милдрет снова взялась за лопату. Капельки пота покрыли ее лицо. Одежда прилипла к телу. Продолжая копать, Милдрет пыталась отвлечь себя, обобщая в голове факты, собранные за последние недели. Мозоли лопнули, и черенок лопаты окрасился кровью. Милдрет убедила себя, что не видит этого. Не чувствует. Не заметила она и полуразложившуюся лапу зверя, мелькнувшую между комьев сухой земли. Лопата звякнула о крепкую кость. Милдрет вздрогнула. Воображение нарисовало изуродованное человеческое тело, которое она должна будет достать из могилы. Желудок сжался. Но не от страха. Скорее от разочарования. Так много стараний, а что в итоге? История о насильнике и разгневанном отце, пристрелившем его, как бешеного пса? На какое-то мгновение Милдрет пожелала, чтобы история Тесс оказалась правдой. Встав на колени, она начала откапывать найденное тело руками.
    — Какого черта! — прошептала Милдрет, увидев звериную лапу. Долго смотрела на нее, пытаясь определить, какому виду она принадлежит. Затем откопала морду. Хаос в голове усилился. Найденное животное не было похоже ни на одно из известных ей. — Это еще ничего не значит, — решительно сказала Милдрет.
    Выбравшись из могилы, она отыскала в багажнике «доджа» веревку и обвязала ей тело зверя. Черви и время облегчили задачу. Пыхтя и тихо ругаясь себе под нос, Милдрет вытащила найденное тело из могилы. Проделанная операция отняла у нее последние силы. Тяжело дыша и вглядываясь в чистое небо, она лежала на спине рядом со зверем и заставляла себя подняться. «Это будет сенсация!» — думала Милдрет. Перед глазами уже мелькали будущие газетные заголовки: «Найден новый вид», «Новый вид животного открыл охоту на человечество». Милдрет вздрогнула, вспомнив ребенка Тесс. «А что если и это окажется правдой?» — Желудок снова предательски сжался. Повернув голову, Милдрет посмотрела на зверя. Неужели он похож на человека больше, чем можно представить? Выходит, что так. Иначе как смогла бы забеременеть Тесс? Милдрет призвала на помощь все свои антропологические знания. Что если этот монстр на проверку окажется лишь тупиковой ветвью человеческой эволюции? Она вспомнила остальные убийства. Сомнений не было. Зверь, лежавший сейчас рядом с ней, не был единственным представителем своего вида. Есть и другие. Сердце Милдрет возбужденно забилось. Если ей удастся разобраться во всем этом, то слава и подпись в истории будет обеспечена. Весь мир будет говорить о ее открытии. Милдрет закрыла глаза и хрипло рассмеялась.

    48

    Джулиан Гефорд подошел к зеркалу и поправил черный галстук. Карлотта умерла три года назад, а он так и не научился хорошо завязывать галстук. Сложно, наверно, в пятьдесят семь лет начинать новую жизнь, потеряв близкого человека. Дети дарят внуков и обещают приехать на рождество, но дом постоянно пустует. Гефорд завел двигатель нового черного седана и подумал, что Карлотте он пришелся бы по вкусу. Включив СД проигрыватель, Гефорд попытался прогнать нахлынувшее на него уныние. Фрэнк Синатра пел «Незнакомые люди», и Гефорд танцевал под этот мотив с Карлоттой. Воспоминания были настолько четкими, что он чувствовал запах волос своей жены. Темные, рассыпанные по плечам они обрамляли бледное, женственное лицо с волевым подбородком в центре которого красовалась небольшая ямочка. Джулиан вздохнул и заставил себя вернуться в реальность. Воспоминания рассыпались, оставив лишь чувства. Тоска уступила место нежности, одиночество — теплу прожитых лет. Включив передачу, Гефорд выехал на дорогу. Кротчайший путь до работы занимал не более пятнадцати минут, но он всегда добирался в объезд, неосознанно повторяя маршрут, преодолеваемый каждый будничный день, когда была жива Карлотта.
    Свернув на стоянку, Гефорд занял отведенное ему место. Крохотная птица чирикнула, перелетая с ветки на ветку. Старый дуб устремлялся своей кроной, казалось, в самое небо. Он был здесь такой же неотъемлемой частью, как и само здание. Приземистое и безвкусное. Гефорд вошел в просторный, пропахший бетоном холл и, достав из кармана бейдж, пристегнул его к отвороту своего черного пиджака. «Доктор Джулиан Гефорд», — гласила черная надпись на белом фоне. Охранник в отутюженной униформе приветливо кивнул ему. Гефорд поднялся по лестнице и заглянул в класс математики. Полтора десятка мальчишек сидела за партами, внимательно выводя в тетрадях простейшие формулы, копируя их с доски. Миссис Ремси терпеливо прохаживалась между парт, наблюдая за работой. Царившая в классе тишина настораживала, но Гефорд знал, что стоит только уроку подойти к концу, и класс наполнится веселым гвалтом.
    Пройдя в свой кабинет, он сел за стол и, открыв ежедневник, убедился в том, что помнит все, что должен сделать сегодня. Семейная фотография двенадцати летней давности снова напомнила о Карлотте. Странно, но Гефорд помнил каждую минуту до и после снимка. Не помнил до тех пор, пока не умерла жена, а после взглянул на фотографию и вспомнил все до мелочей. Яркое солнце, голубое небо, яблоневый сад, приехавшую в гости с парой близнецов дочь, жену, Бренана. Последний не попал в кадр, но он был именно тем, кто сделал снимок. Друг детства, с которым так и не развела его судьба. По крайней мере Гефорд надеялся, что именно так оно и есть. Надеялся и после того, как Бренан привез ему грудного младенца, сказав, что нашел его на пороге своего дома. Гефорд хорошо помнил, как протянул руки и взял ребенка. Мальчик выглядел здоровым и полным сил, но Бренан смотрел на него, как на исчадье ада.
    — Наблюдай за ним, — сказал он.
    — Ты уверен, что не хочешь мне еще о чем-нибудь рассказать? — спросил Гефорд, пристально вглядываясь в глаза друга. Бренан выдержал этот взгляд и качнул головой.
    — Думаешь, это его ребенок? — спросила Гефорда жена.
    — Навряд ли, — сказал он, вспоминая странный взгляд друга.
    — А имя он ему дал?
    — Арман.
    — Почему Арман?
    — Не знаю. Кажется, сказал, что так было написано в записке.
    — Которую ты, конечно же, не видел?
    — Нет.
    На следующий день, придя на работу, Гефорд долго смотрел на младенца, невольно пытаясь отыскать сходство с Бренаном.
    — Не хочешь навестить его? — спросил он друга, когда мальчику исполнился год.
    Ответ Бренана был уклончивым, но Гефорд и без подробностей смог понять, что встречаться с ребенком — это последнее, чего хочет Бренан. Он боялся его. Бежал от него. Но почему?
    — Что в тебе такого особенного? — спросил Гефорд, не отрываясь, наблюдая за темноволосым мальчиком. На детской площадке играли дети. Веселые и счастливые. Их звонкие голоса эхом разносились по двору приюта. Арман развернулся и побежал к ним, пытаясь складывать бессвязные звуки в слова. Гефорд вернулся в кабинет и заставил себя не думать об этом ребенке. В конце концов, каждый имеет право на свою маленькую тайну. Даже Бренан. Даже бывший лучший друг. Несколько раз Карлотта приходила в приют, смотрела на мальчика, и Джулиан знал, что она, так же, как и он, пытается найти в нем схожие с Бренаном черты.
    — Я хочу попросить тебя лишь об одном, — сказал по телефону Бренан. — Мальчик должен находиться в приюте так долго, как только можно, — эти слова лишний раз выступили доказательством, что у ребенка есть другая история, отличавшаяся от той, что рассказал Бренан.
    — Не нужно ничего объяснять, — сказал Гефорд. — Можешь просто время от времени приходить и навещать ребенка… — Но Бренан уже повесил трубку.
    — Дай ему время, — попросила мужа Карлотта. Джулиан кивнул и устало пожал плечами. В ту ночь они зачли своего последнего ребенка. Мальчика, которого Карлотта смогла выносить лишь первые шесть месяцев. Он умер, несмотря на все старания врачей. Трагедии не было, но Карлотта начала все чаще и чаще навещать Армана. Гефорд наблюдал за ней, сначала радуясь, что жена так быстро смогла оправиться от потери ребенка, затем как-то отрешенно, устав от бесконечных визитов и перешептываний персонала и, наконец, потеряв терпение, решился дать разрешение на заявление об усыновлении.
    Молодой семье было около тридцати, и они нравились Гефорду. Сара и Джозеф Крамп. В них сочеталось нечто среднее между сдержанностью и оживленностью, улыбкой и поджатыми губами. Такими, по мнению Гефорда, и должны быть родители. По крайней мере те, кто собирается усыновить ребенка. Он привел в свой кабинет Армана и напряженно наблюдал примет ли он своих новых родителей.
    — Господи! — всплеснула руками Сара, поворачиваясь к мужу. — Как же он похож на тебя!
    — На меня? — Джозеф нахмурился, разглядывая ребенка.
    Мальчик обернулся, запрокинул голову и посмотрел ему в глаза. Джозеф смутился, попытался отвернуться, но затем неожиданно просиял и улыбнулся. «Это хорошо», — подумал Гефорд, вспомнил Карлотту и убедил себя, что так будет лучше всем. Заполнив необходимые документы, Крампы забрали ребенка на выходные. Новость об этом расстроила Карлотту, но не повергла в уныние.
    — Очень жаль, — тихо сказала она, стоя возле окна. — За последнее время я сильно привязалась к нему.
    — Я знаю. — Гефорд почему-то решил, что сейчас она заплачет. Тихо и беззвучно. Но вместо этого она спросила о Крампах. Выслушала десяток качественных прилагательных и наградила мужа жизнерадостной улыбкой.
    — Надеюсь, Арману они понравятся, — сказала она. Джулиан кивнул и поймал себя на мысли, что тоже искренне хочет этого. Бренан не звонил около полугода, и сдерживать данное ему обещание теряло всякий смысл. Гефорд почувствовал некую обиду на бывшего друга. Что за детский покров тайны? Неужели, так сложно рассказать правду? Обида медленно переросла в раздражение, особенно после того, как Гефорд так и не смог дозвониться до Бренана. Вернее смог, но Джесс сказала, что мужа нет дома, хотя Гефорд мог поклясться, что слышал его голос. Уверенность в правильности поступка усилилась. Отыскав в записной книжке телефон Крампов, он позвонил им. Голос Сары звучал громко и жизнерадостно. Он напоминал ему голос Карлотты, когда она родила своего первого ребенка.
    — А как Арман? — осторожно спросил Гефорд. Вместо ответа Сара вышла во двор, позволив ему услышать звонкий детский смех. Гефорд улыбнулся. Посмотрел на жену и увидел, что она тоже улыбается.
    — С ним все будет хорошо, — сказала Карлотта не то мужу, не то самой себе.
    — Хотите, чтобы мы подготовили документы на усыновление? — предложил Саре Гефорд.
    — Да, — ответила она сразу и без раздумий.
    Сейчас, когда воспоминания о жене снова стали навивать скуку и одиночество, Гефорд сходил в архив и принес папку с личным делом Армана. Так было проще отвлечься. Если невозможно не вспоминать, то пусть хотя бы воспоминания будут хорошими. Гефорд положил папку на стол и открыл первую страницу. Застывшая на лице улыбка медленно сошла с губ.
    — Как это? — шепотом спросил он, глядя в пустую папку… И где-то, в далеких воспоминаниях, Карлотта снова грустила, стоя возле большого окна, за которым шел дождь.

    49

    Волнение. Милдрет отодвинула край занавески и проследила, как уходит Арон. Сев в пикап, он включил зажигание и уехал, подняв облако пыли. Машина подпрыгнула на ухабе, и Арон тихо выругался. Страх снова подступил к горлу. Не такой, как в прошлую ночь, но все-таки страх. Достав из бардачка сигареты, Арон прикурил и выпустил дым в открытое окно. Страх отступил, оставив лишь липкое, пронизывающее до костей волнение. Остановившись возле бара, он выпил пару бутылок пива. Знакомый бармен рассказывал что-то о вчерашнем бейсбольном матче, но Арон не слушал его. Вспоминая Милдрет, он убеждал себя, что эта женщина не может представлять опасность. Богатая и красивая. Скорее всего, она просто ищет своего ребенка, которого родила еще девчонкой и отдала в приют, испугавшись ответственности. За последние три года работы Арон не в первый раз сталкивался с подобным. Женщины. Они приходили к доктору Гефорду. Плакали, умоляли сообщить сведения о приемных родителях их родных детей. Обычно, проходя мимо них, Арон старался не смотреть в их заплаканные глаза. Просто отворачивался и продолжал делать свою работу. Но в случае с Милдрет все было иначе. Ни слез, ни стенаний, ни обещаний привлечь на свою сторону адвокатов, и всех вытекающих отсюда угроз — ничего этого Арон не слышал. Не видел он Милдрет и в приемной кабинета доктора Гефорда. Предполагал, что, скорее всего она позвонила по телефону и, получив отказ, решила действовать другим путем. Арон не знал, был ли он первым, кому Милдрет предлагала деньги за сведения о своем сыне, но отказать он не смог. Тогда эта идея показалась ему чертовски хорошей. Нужно лишь выбрать момент, зайти в архив и забрать папку с личным делом Армана. «В конце концов, кому от этого будет плохо?!» — подумал Арон. Дождавшись обеденного перерыва, он взял ключи от архива, спустился в подвал и отыскал нужную полку. На какой-то момент им снова овладели сомнения. Открыв папку, он прочитал сведения о ребенке, чью тайну собирался продать.
    — Мне было шестнадцать, — сказала Милдрет.
    Арон невольно улыбнулся, представив преуспевающих родителей, которым дочь решила преподнести такой сюрприз. Потом вспомнил, как Милдрет сказала, что больше не сможет иметь детей, и окончательно сдался. Спрятав содержимое папки под рубашкой, он поставил папку на место и убедил себя, что делает это не столько из-за денег, сколько из-за желания помочь. Правда, страх вернулся сразу, как он совершил обмен, но пути назад не было…
    Выкурив сигарету, Милдрет начала собирать вещи. В последние дни она приучила себя не размышлять о смысле происходящего, не искать логику и здравый смысл. События развивались слишком стремительно и совершенно не поддавались контролю. Единственное, в чем все больше и больше убеждалась Милдрет — Тесс была права. Доказательства ее безумия, в которые так сильно хотелось верить, развалились под натиском фактов и неопровержимых доказательств правдивости ее слов.
    Сара Крамп встретила журналиста приветливой улыбкой и гостеприимным предложением войти в дом. Милдрет не знала с чего начать, поэтому решила сразу перейти к делу.
    — Мать?! — опешила Сара. — Вы мать Армана?! — Губы ее задрожали. В глазах заблестели слезы.
    — Мне было шестнадцать, — сказала Милдрет, повторяя историю, рассказанную Арону. Сара слушала молча, лишь изредка качая головой.
    Милдрет чувствовала, как нарастает нетерпение. История Тесс подтверждалась. Оставался еще один шаг. Милдрет вспомнила останки зверя, найденные в могиле, и сердце ее замерло.
    — Какой он? — спросила она Сару.
    — Как и все мальчишки, — Сара устало пожала плечами. — Может быть, немного замкнутый, но в остальном самый обыкновенный.
    — Обыкновенный, — слово ударило сознание, подобно хлысту. Разочарование застлало глаза. Сара ахнула, решив, что Милдрет сейчас заплачет.
    — Обыкновенный для других, — поправилась она. Милдрет кивнула. Кажется, ей невольно удалось разжалобить приемную мать Армана. Как просто иногда обмануть. Как просто убедить.
    — Могу я увидеть его? — Милдрет в мольбе сложила на груди руки.
    — Ты хочешь забрать его? — с болью в голосе спросила Сара.
    — Пока просто посмотреть.
    — Но он любит нас.
    — Я знаю. — Милдрет взяла Сару за руку и попыталась успокоить. — Я просто хочу посмотреть на него. — Сара не поверила. Не смогла поверить, хотя очень хотела. — Пожалуйста, — Милдрет вложила в эту просьбу все свое нетерпение, все свои амбиции. Около минуты Сара смотрела ей в глаза, затем кивнула и, тяжело вздохнув, повела ее сквозь дом во двор.
    Зеленые пластиковые качели были установлены под старым дубом. Темноволосый мальчик сидел на них, болтая ногами. Милдрет смотрела на него, не веря, что этот ребенок может принадлежать существу на дне могилы. Нет. Такого не бывает. Старый шериф, скорее всего, обманул свою дочь. Бросил в могилу какое-то животное и… Милдрет поняла, что и эта версия не имеет права на существование. Зачем шерифу было делать это? Да и животное. Милдрет не сомневалась, что ни один зоолог не сможет определить его вид.
    — Могу я поговорить с ним? — спросила она Сару. Словно услышав ее голос, Арман обернулся и посмотрел на женщин. Сара вздрогнула.
    — Иди уж, — сказала она, прикрывая глаза. Страх и отчаяние забрали остаток сил. Единственное, на что сейчас была способна Сара — так это стоять и смотреть, как женщина, которую она видит первый раз в жизни, подходит к ее сыну. Темные глаза мальчика смотрят на нее. Слушают. Сара сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
    — Ты помнишь свою мать? — осторожно спросила Милдрет, вглядываясь в глаза Армана. Мальчик обернулся и посмотрел на Сару. — Не эту, — уточнила Милдрет. В темных глазах Армана мелькнуло сомнение. — Ее зовут Тесс. — Милдрет пожалела, что не взяла фотографию этой женщины. — Она живет в Вудворте… — Милдрет подавила в себе желание тряхнуть Армана за плечи, заставив показать хоть что-то, что поможет ей поверить в историю Тесс. Или же она уже верит? — Ты знаешь, кем был твой отец? — решила она не тратить время. Мальчик молчал. Терпеливо. Внимательно наблюдая за странной гостьей. — Я недавно видела его, — сказала Милдрет. — Он… он был не таким, как обычные люди. — Милдрет протянула ему сделанную фотографию зверя. Мальчик не испугался. Взял фотографию и смотрел на нее, словно это очередная картинка какого-нибудь дьявольского комикса. — Это он — твой отец, — пояснила Милдрет, но эти слова не тронули мальчика, не напугали. — Он был не человеком, понимаешь? — упорствовала Милдрет. — И теперь его часть принадлежит тебе. Не бойся. Я твой друг. Со мной тебе не нужно притворяться. Можешь рассказать мне обо всем. — Милдрет сделала паузу, давая мальчику возможность обдумать услышанное. Оторвав взгляд от фотографии, Арман посмотрел в глаза Милдрет. — У твоей матери такие же глаза, — сказала она. — У твоей настоящей матери. А у отца… — Милдрет сделала паузу. — У отца были желтые. Так сказала мне твоя мать. — Она поджала губы, сдерживая раздражение, вызванное молчанием мальчика. «Он издевается надо мной! — думала Милдрет. — Или это я сошла с ума!» Она улыбнулась и взяла Армана за руку. — Ты хочешь встретиться со своей матерью? — Милдрет снова заметила, как Арман искоса поглядывает на Сару. — Со своей настоящей матерью.
    — Ну, хватит! — потеряла терпение Сара. Она не слышала, о чем говорит Милдрет, но эта женщина не нравилась ей.
    — Запомни о том, что я тебе сказала. — Милдрет улыбнулась Арману и поднялась на ноги, закрывая его от Сары. Приемная мать наградила ее недовольным взглядом. Так много хотелось сказать. Теперь Сара жалела, что впустила Милдрет в дом. Поджав губы, чтобы не наговорить при Армане лишнего, она кивком головы велела Милдрет следовать за собой.
    — Я смогу зайти еще раз? — спросила Милдрет, зная, каким будет ответ. Сара качнула головой и открыла входную дверь. — Позвоните, если передумаете. — Милдрет достала визитку и протянула ее Саре. Женщина сжала кулаки, прижав их к бедрам. — Я положу ее на порог, — улыбнулась Милдрет. Сдерживая негодование, Сара смотрела, как уходит не прошеная гостья. Оставленная визитка резала глаз, заставляя вспоминать разговор биологической матери и приемного сына. Раньше Сара никогда не думала об этом.
    «Додж» Милдрет, скрипнув резиной, сорвался с места. Сара метнула в его сторону негодующий взгляд, наклонилась и подняла визитку, намереваясь ее выбросить. «Милдрет Кейн. Корреспондент Дейли-Ньюс», — прочитала Сара, и кровь в ее жилах похолодела. Мысли разбежались, оставив пустоту и растерянность. Осторожно, словно ребенок делает первые шаги, Сара начинала медленно соображать. Ее страх… Страх, что Милдрет заберет у нее ребенка, отступил, оставив лишь гнев, словно Бог услышал ее немые молитвы. Подняв голову и расправив плечи, Сара вышла во двор. Яркий румянец окрасил ее щеки. Арман все так же сидел на качелях, но фотографии в его руках уже не было.
    — Эта женщина, — вкрадчиво начала Сара. — Что она тебе сказала?
    — Ничего, — соврал Арман. Сара прищурилась, пытаясь разоблачить обман ребенка, но его взгляд остался прямым и уверенным в себе. Незнание снова вызвало тревогу. «Милдрет Кейн, — повторила в своей голове Сара. — Что же ей нужно?». Желание позвонить и спросить напрямую стало настолько сильным, что Сару остановило лишь отвращение снова слушать этот лживый голос.

    50

    Арман лежал в своей кровати, не в силах заснуть. Воспоминания о странной женщине, посетившей его днем, ушло, как только ушла она сама. Единственным, что его беспокоило, была фотография, которую дала Милдрет. Вот он держит ее в руках, а минуту спустя она исчезает. После он нашел обрывки фотографии в своих карманах. Странно. Арман выбросил их в урну и постарался больше не думать об этом. Воспоминания стерлись из сознания, оставив лишь странное чувство пресыщенности и наполненности, словно в голове вдруг стало критически тесно для его мыслей. Они метались, пытаясь вырваться наружу, вызывая боль. Все это напомнило Арману какую-то передачу, просмотренную с приемным отцом. На экране была картинка заполненной людьми Земли. Они стояли плечом к плечу, и это бесконечное море уходило за горизонт, сливаясь с небом. Кажется, там еще был голос за кадром, обещавший, что перенаселение произойдет, если люди перестанут умирать. Сейчас Арману казалось, что в его голове происходит нечто подобное — глобальное перенаселение мыслей. Словно раньше они исправно умирали, а сегодня вдруг решили остаться, и теперь в его голове не было свободного места.
    Повернувшись на бок, Арман попытался заснуть. Может быть, темнота и тишина, которые он видит каждую ночь, смогут помочь? Он лежал, настырно ожидая, когда мир без снов заберет его в свое беззвучное царство, но вместо этого почувствовал, как что-то подхватывает его и несет куда-то прочь от дома и приемных родителей. Нет. Полет не пугал Армана. Он завораживал и обещал незабываемые ощущения. Арман успел подумать, что, возможно, это и есть один из тех снов, о которых так часто рассказывают его друзья. А потом он погрузился во тьму — густую, непроглядную, где не было ничего: ни звуков, ни мыслей, ни чувств. После этого обычно наступало утро. Арман открыл глаза, но вместо теплого солнца за окном и улыбчивого лица Сары увидел залитую лунным светом поляну и крохотный, почти прогоревший костер. Старые, высокие деревья окружали его со всех сторон, уходя в небо необъятными стволами. Арман чувствовал запах дыма. Слышал шорохи. Он обернулся, но за спиной была все та же ночь. Арман вздрогнул, услышав, как хрустнула ветка. Темноту за деревьями прорезали два желтых глаза. Они смотрели на Армана, очаровывали, словно змея мышь. Их взгляд… Казалось, что он струится по воздуху, проникая в сознание своей жертвы, подавляя ее, подчиняя себе ее волю…
    Дверь в комнату приемного сына хлопнула, оборвав неспокойный сон Сары Крамп. Тревога, и без того не оставлявшая в покое после визита Милдрет Кейн, усилилась. Разыгравшееся воображение нарисовало ей, как эта женщина крадется по коридору, чтобы проникнуть в детскую. В какой-то момент Саре показалось, что она слышит шаги.
    — Джейкоб! — позвала она своего мужа. Он проворчал что-то сквозь сон и перевернулся на другой бок. — Джейкоб! — Сара тряхнула его за плечо, заставляя проснуться. — Кажется, в доме кто-то есть! — пролепетала она и поднялась с кровати. — Помнишь, я рассказывала тебе о женщине из газеты? — Сара внимательно посмотрела на мужа, заставляя окончательно проснуться. — Я думаю, это она. Там. В коридоре. — Сара увидела, как нахмурился Джейкоб, но не придала этому значения.
    — Пойду, посмотрю, — недовольно буркнул он и вышел из комнаты.

    51

    Вернувшись в свой номер, Милдрет приняла душ и попыталась решить, что ей делать дальше. Мальчик выглядел самым обычным. Просто ребенок. Может быть, немного застенчивый, но в остальном, как и все дети. Милдрет вспомнила, как передала ему фотографию зверя на дне могилы и устыдилась своего собственного поступка. Неужели безумие Тесс передалось и ей? Милдрет накинула халат и купила в автомате черный кофе и пачку крепких сигарет. Что же такое на нее нашло, черт возьми?! Она лежала на кровати, выпуская в потолок кольца синего дыма. Хотелось напиться до беспамятства, утопив в стакане стыд и разочарование. Но еще больше хотелось сесть в машину и вернуться в Нью-Йорк. Эти два желания были настолько сильными, что Милдрет могла лишь лежать и курить, не осуществляя ни одно из них. Кажется, она ненадолго заснула, потому что когда в дверь кто-то постучал, сигарета в ее руке превратилась в оплавившийся фильтр.
    Встав с кровати, Милдрет открыла дверь. На пороге стояла Сара Крамп. Бледная, как первый снег. Дрожащая, как последний лист на старом дереве, готовый в любой момент сорваться и улететь, подхваченный порывами ветра. В ее стеклянных глазах, казалось, все еще стоят картины пережитого ужаса…
    Зверь, монстр, чудовище — никогда прежде она не испытывала такого всепоглощающего страха. Он подчинял, заставляя сердце прекращать свой размеренный ритм. Когда Джейкоб открыл дверь и вышел в коридор, когда Сара услышала грозный звериный рык и увидела желтые глаза — все это было лишь первым шагом на пути к всепоглощающему ужасу, пережитому, когда она вспомнила во что был одет зверь, вспомнила жалкие лохмотья, покрывавшие его тело. Входная дверь с треском разлетелась, и зверь уже пересекал лужайку перед домом, когда Сара смогла осмыслить происходящее. Набрав полные легкие воздуха, она закричала.
    — Сара! — позвал ее Джейкоб из пустой комнаты приемного сына. — Сара, его здесь нет!
    — Я знаю, — она смотрела супругу в глаза и не находила в себе сил сказать то, о чем думала.
    — Сара! — Джейкоб тряхнул ее за плечи, пытаясь прогнать оцепенение.
    Она не ответила. Спустившись и вывалив на пол содержимое мусорного ведра, нашла визитку Милдрет Кейн. На другой стороне шариковой ручкой был написан телефон отеля, где она остановилась и номер комнаты. Набрав указанный номер, Сара узнала от управляющего адрес и вызвала такси.
    — Куда ты? — крикнул ей вслед Джейкоб, но она снова ничего ему не сказала. Не смогла сказать. Даже когда Милдрет открыла ей дверь и предложила войти, слова все еще стояли поперек горла.
    — Кто он? — Сара словно выплюнула из себя этот вопрос. — Скажи мне! — Милдрет невольно вздрогнула под этим натиском.
    — Он ушел? — только и смогла сказать она.
    — Ушел?! — Сара вспомнила зверя в лохмотьях, оставшихся от детской пижамы Армана. Страх, гнев, ненависть, отчаяние — все чувства сплелись в ней, и она разревелась, задыхаясь, рассказывая, что произошло после того, как Милдрет ушла.

    52

    Секретарша состроила недовольную мину, но Джейкоб Крамп не обратил на это внимания. Толкнув дверь, он вошел в кабинет Джулиана Гефорда и устремил на доктора свой негодующий взгляд. Хотелось так много сказать, предъявить столько обвинений, но вместо этого он лишь шумно выдохнул и устало опустился на стул. Дверь за спиной открылась, и секретарша предложила доктору вызвать охрану.
    — Думаю, это лишнее, — сказал Гефорд, не взглянув в ее сторону.
    Странно, но, несмотря на то, что его зрительная память никогда не была достаточно хорошей, чтобы запоминать кого-то кроме соседей и сослуживцев, он хорошо помнил Джейкоба Крампа. Скорее всего, виной тому был Арман, ребенок, усыновленный этой семьей, и который всегда ассоциировался у Гефорда со своей женой и не рожденным сыном. К тому же была еще эта пропавшая папка с личным делом мальчика, которую Гефорд так и не смог найти. Теперь беспокойство из-за пропажи усилилось. Халатность превратилась в кражу, а от кражи подобных документов не стоило ждать ничего хорошего.
    — Что… Что случилось? — спросил Гефорд, не переставая вглядываться в бледное лицо Джейкоба.
    — Случилось? — Джейкоб нервно сглотнул, воссоздавая в памяти минувшую ночь. Страх и воспоминания, не позволявшие закрыть глаза после увиденного, утром утратили свою ауру зла…
    — Возможно, это был костюм, — говорил жене Джейкоб. — Возможно, воображение сыграло с нами злую шутку…
    Но Сара не слушала его. Тогда гнев Джейкоба обрушился на женщину, приходившую к Арману. Позвонив в полицию, он сообщил о случившемся, умолчав, правда, о звере, которого встретил, выйдя из спальни. Он назвал детективу Клэю Джефферсону имя женщины, представившейся родной матерью Армана.
    — Могу я поговорить с вашей женой? — спросил детектив, уточнив детали случившегося и просмотрев документы на усыновление.
    — Она уехала, — сказал смущенно Джейкоб.
    — Уехала? — Клэй удивленно поднял левую бровь. Какая убитая горем мать, хоть и приемная, уезжает куда-то в тот самый момент, когда ее ребенку угрожает опасность?
    — Думаю, Сара поехала к той женщине, которая приходила днем, — поспешил объяснить Джейкоб.
    Детектив вспомнил свое последнее дело и недовольно хмыкнул. Понять причины, побуждавшие многих женщин нарушать закон, иногда просто невозможно. Не строя никаких предположений, Клэй позвонил в участок и проверил, существует ли загадочная женщина по имени Милдрет Кейн. Странно, но подтвердилось не только имя, но и должность, и место работы. Оставив в доме Крампов криминалистов, детектив Джефферсон попросил Джейкоба оставаться в доме, а сам отправился в отель, где остановилась Милдрет.
    Услышав стук в дверь, Сара вздрогнула и наградила Милдрет подозрительным взглядом. Воображение мгновенно нарисовало увиденного ночью монстра. Сердце сжалось. Доводы, перечисленные Милдрет в свое оправдание, мгновенно показались вымыслом и обманом. Немота сковала тело. Сара вжалась в стул, на котором сидела, понимая, что если сейчас придется бороться за жизнь, то у нее не найдется для этого сил. Этот страх, казалось, передался и Милдрет. История Тесс, история, которую она так и не решилась рассказать Саре, оживала на глазах, распускаясь, словно чудовищный плотоядный цветок, в способность жизни которого никто не верил. Детектив Джефферсон во второй раз постучал в дверь — громко, настойчиво.
    — Пойду, открою, — глуповато сказала Милдрет.
    Достав значок, Клэй представился и вошел в номер. Сара Крамп, фотографию которой показал ему Джейкоб, сидела на стуле и смотрела на детектива большими, напуганными глазами. История Милдрет снова становилась для нее понятной и доступной. Лучше уж верить, что ее приемный ребенок сын калеки и серийного убийцы, чем, что он — чудовищная тварь, представшая перед ней в эту ночь.
    — И вы не задержали ее? — спросил Джейкоб детектива Джефферсона, когда он привез его жену домой. По его глубокому убеждению Милдрет Кейн заслуживала как минимум пожизненного заключения. Джейкоб долго сверлил своим негодующим взглядом детектива, затем переключил свое внимание на Сару.
    — Милдрет просто пишет статью, — тихо сказала супруга. Так же тихо, переходя иногда на шепот, Сара рассказала ему историю Тесс. Историю, приготовленную для любопытных Милдрет. Молча, почти не дыша, Джейкоб слушал рассказ жены, и негодования в нем становилось все больше и больше. Почему доктор Гефорд ничего не сказал им о том, кем были родители их приемного сына? Почему не предупредил? Гнев поднимался, застилая глаза.
    — Все это может быть вымыслом, — сказал детектив Джефферсон.
    — Вымыслом?! — Джейкоб презрительно скривился. — У вас есть дети, детектив? — Клэй кивнул. — Скажите тогда, что вы почувствуете, если отцом одного из них окажется маньяк и убийца? — Детектив не ответил.
    Джейкоб хмыкнул и начал собираться.
    — Куда ты? — спросила Сара.
    Он промолчал. Заглянул ей в глаза и, погладив по щеке, ушел…
    — Вы знали, кем были родители ребенка, которого мы усыновили? — спросил он доктора Гефорда.
    — Родители? — Джулиан снова вспомнил пропавшую папку. Вспомнил свою усопшую жену. Вспомнил тайну своего давнего друга. Чувство тревоги, нараставшее в последние минуты, словно снежный ком, сброшенный с высокой горы, усилилось. Понимать намеки не хотелось. Догадываться. Додумывать. Нет. — Что вы имеете в виду? — напрямую спросил Гефорд.
    — Этот мальчик. Арман, — Джейкоб сверлил его своим негодующим взглядом. — Почему вы не сказали нам, что его отец был серийным убийцей?
    — Убийцей?! — Гефорд не поверил ни одному слову. Нет. Дело не в пропавшей папке, благодаря которой настоящая мать нашла своего ребенка и теперь грозилась подать в суд на его приемных родителей. Все намного-намного хуже. — Не понимаю, о чем вы, — сказал Гефорд. — Этого мальчика… — Он нервно сглотнул. — Армана. Мы нашли его у дверей нашего приюта. С ним была лишь записка, сообщавшая его имя. Это все. Клянусь вам.
    — Все? — Джейкоб недоверчиво вглядывался ему в глаза. Сведения о биологических родителях Армана повергли его в шок, но, тем не менее, он все еще любил этого мальчика. — Могу я увидеть папку с его личным делом?
    — Что? — голос доктора предательски дрогнул, дав возможность Джейкобу усомниться в его словах.
    — Послушайте, доктор! Ребенок пропал, вам не кажется, что одного этого достаточно, чтобы отказаться от всех этих секретов?
    — Пропал? — Старое сердце неприятно заныло в груди. Неужели именно эту тайну и скрывал от него Бренан? Или же он и сам ничего не знал? Лишь догадывался и не хотел портить ребенку жизнь необоснованными подозрениями. Все факты говорили в пользу первого, но верить хотелось второму. — Могу я узнать, кто рассказал вам о родителях мальчика?
    — Покажите мне его личное дело!
    — Сначала ответьте мне. — Гефорд вздохнул. — Это важно, — он опустил голову, чтобы не встречаться с Джейкобом взглядом, услышал ни о чем не говорящее ему имя Милдрет Кейн, услышал о «Дейли-Ньюс».
    — Она сказала, что пишет об этом статью! — гневно добавил Джейкоб.