Крылья

Вере Зайцевой

Она вошла на своих тонких, как шпилька, кривых ногах, села, подкрючила левую ногу под стул, скосила глаза козлом и заскрипела:

— Я ему говорю, если ты не будешь думать о семье, то кто же будет? Нужно платить femme de ménage¹, он прекрасно это знает, а вчера вместо того, чтобы ловить Панкова и вытянуть у него хоть двадцать франков, изволил полупить на какую-то дурацкую лекцию. Панкова проморгал, три франка на ерунду извёл и считает, что прав. Его, мол, интересует этот вопрос, он, мол, сам над ним работал. Мало ли, что работал! Теперь пора забыть об этом. Верочке нужны туфли, прачка пристаёт со счётом, бельё драное. Нужно непременно хоть две наволочки купить, если не полдюжины. И при этом ненавидит Панкова. Он, мол, морально грязный человек и вор. Мало ли, что вор. Всё-таки это единственный человек, у которого в настоящее время можно ещё призанять. На всех фыркать — недолго протянешь. Все эти барские традиции хороши были, когда деньги в банке лежали и когда он профессором был. А теперь ни денег, ни профессорства, так и надо соображать, а не фыркать на нужных людей…

Она скрипела долго. Какая-то птица скрипит так по ночам — цесарка, что ли?

Розы в бокале потемнели и скрутили лепестки. Каминное зеркало замутилось. Посреди оконного стекла заплясал паук и выпустил длинную серую паутину. На столе ярким пятном вырисовывался неоплаченный счёт…

Она скрипнула в последний раз и, попросив пять франков на метро, зашагала на своих кривых шпильках к двери. Но дверь распахнулась, и влетел в неё смех. Золотистые кудерьки, радость, серые чулки на стройных ногах, мохнатое пёрышко на шляпе, пёстрая подкладка, поцелуи, губная помада — вихрь.

— Милая! Ну до чего же я рада! Хохочу с утра. Андрей — вы ведь знаете, это замечательный человек! — он сегодня тоже в городе. Ха-ха-ха! До чего смешно! Пришлось из танюшкиной копилки мелочь выковыривать. Понимаете? Собрались в город, а ни у меня, ни у него ни сантима! Милая! До чего смешно?

— Отчего же это у вас так? — спросила я.— Неужто так-таки ничего?

— Да это случайно так вышло. У нас ещё двести франков было. Как раз хватило бы дотянуть, пока Андрей заказ сдаст. Ах, если бы видели его работу! Понимаете — закат и берёзки молодые! А небо, небо — ну словно у нас в Варваркином! Ей-богу, я обревелась! Как прохожу мимо — так реветь. Сяду на полено — у нас в мастерской полено вместо стула — сяду на полено и реву. Андрей говорит: «Хорошо, что я маслом пишу, а если бы акварель была, так давно бы вся картина поплыла». Вчера заказчик приходил. В восторге. Чудный человек этот заказчик. Попросил, чтобы Андрей под берёзами белых грибов понасажал. Белые-то под березами не растут, ну да ведь можно же немножко и фантастического элемента… Ах, простите,— заметила она мою гостью.— Позвольте познакомиться: жена художника Борисова. Милая! — снова кинулась она ко мне.— Совсем и забыла, вам Раиса Исаковна кланяется. Ах, какой она чудесный человек! Это прямо святая. Что это у вас — розы? Ах, нужно было вам розу принести…

— Подождите, вы начали рассказывать, куда вы двести франков девали.

— Ах да! Ха-ха-ха! Вы себе представить не можете! Приходит вчера утром к Андрею какой-то совершенно неизвестный господин. Говорит, что знал какого-то нашего друга, не то Семёнова, не то Петрова,— очевидно, от смущения фамилию спутал, потому что у нас таких-то и не было. Ну, и значит, просит у Андрея денежной помощи. Я из другой комнаты слышу и думаю: наверное, Андрюшка ему сотню отвалит. Слышу, тот благодарит, уходит. Как вы думаете? Андрей-то ведь ему все двести и отдал! Ну, подумайте только! Всё, всё, что в доме было. Ну, не прелесть ли он! Ей-богу, вот не поверите — пятнадцать лет мы женаты, а я в него влюблена, как в первый день. Ведь, правда, чудесный какой? Замечательный человек! Ах, милая, я ведь только на одну минутку. Дайте я вас поцелую! Лечу дальше!

Мохнатое пёрышко на шляпе, золотые кудерьки, золотой смех, поцелуи, губная помада — вихрь!

Дверь захлопнулась. На полу осталась перчатка и кусочек пёрышка от шляпки.

Моя гостья, молчавшая всё время, посмотрела на меня растерянно и виновато. Хотела что-то сказать, раскрыла рот, набрала воздуху, но так и не сказала. Только подняла с полу обломанное пёрышко, благоговейно положила его на стол и молча вышла, подгребая своими кривыми шпильками.

Ветерок распахнул окно, сдунул неоплаченный счёт со стола прямо в корзину. Задрожали розы в бокале. Паук побежал боком-боком и спрятался. Во дворе запела шарманка.

Я взяла сломанное пёрышко, подошла к окну и, дунув, пустила его по воздуху. Оно поплыло, подхваченное ветром, полетело, понеслось прямо к небу, маленькое серое — золотое в солнце…

1924

1. …femme de ménage… — домработнице (фр.).