Шиворот-навыворот

Департаментский курьер Михеев сидел в полутёмной передней и читал газету. Во время чтения — иностранные слова пропускал, к петиту относился с нескрываемым пренебрежением, а из объявлений просматривал только такие, где писалось о колясках, так как сам Михеев до курьерства служил в извозчиках. Вольнонаёмный писец Бутылкин вбежал в переднюю, сбросил калоши и, спустив с одного плеча пальто, внушительно сказал:

— Брось газету! Возьми и повесь!

Михеев солидно взглянул поверх газеты на чиновника и громко проворчал:

— Ты чего расскакался, сорока! Много тут вашего брата, чинодралов, ходит. И что это за народ такой охальный пошёл… Никакого до сторожов уважения нет.

— Как ты смеешь мне это говорить?! — вспыхнул Бутылкин.

— А что же вы за птица такая,— пожал плечами Михеев.— Видали мы вашего брата! Проходи, пока по затылку не попало… Скорпиён тупоухий!

Бутылкин потупил глаза, пробормотал какое-то извинение и, повесив на вешалку пальто, на цыпочках прошёл мимо курьера Михеева. Когда писец Бутылкин сел за стол, к нему подошёл столоначальник Седалищев и положил на стол пачку бумаг.

— Вот, перепиши, братец.

— Много вас тут найдётся братцев,— недовольно сказал Бутылкин.

— Что т-такое? — поднял брови столоначальник.

— Да то и такое! Какой я вам братец?! У меня отец был обер-офицер, а ваш отец кто был? Жулик какой-нибудь! Вас когда не подтянешь, так вы на голову готовы сесть! Благодарите Бога, что у меня настроение хорошее… А то бы я вас так разнёс, что до зелёных веников помнили бы! Буржуй паршивый!

— Но…— робко начал столоначальник.

— Без всяких но! Уходите вы от меня, пока я вас по третьему пункту не выгнал. На первый раз объявляю выговор, а если подобное безобразие повторится,— без церемонии со службы вышвырну. Ступайте на своё место.

Столоначальник Седалищев тихонько вздохнул и молча поплёлся на своё место.

— Вас его превосходительство, господин директор к себе в кабинет требуют,— доложили столоначальнику Седалищеву, после того, как он немного успокоился от разноса Бутылкина.

Седалищев нервно встал, уронил стул на пол и, взъерошив волосы, отправился в кабинет директора.

— Звали? — спросил он, садясь на письменный стол, за которым сидел его превосходительство.— Дайте-ка папироску.

— Прежде всего нужно сказать «здравствуйте»,— сухо сказал директор.

— Прежде всего,— перебил его Седалищев, сплёвывая в директорскую чернильницу,— прошу без выговоров! И потом, что это у вас за идиотская привычка, беспокоить меня и звать к себе! Если вам что-нибудь надо, можете сами придти и спросить!

— Но… я думал…— начал директор.

— Нужно, молодой человек,— обрезал Седалищев,— думать головой, а не другим каким-нибудь органом! Вы мне действуете на нервы своими оправданиями! Я не потерплю, чтобы у меня на службе были директора департаментов, которые сапоги шьют, вместо служебных занятий!! Не нравится — пожалуйста! На ваше место других найдём, сколько угодно! Шш-то-с?! Вы, кажется, забываете, что вы ещё генерал, а я уже коллежский советник! Шш-то-с?! Прошу молчать!

Седалищев бросил на директора уничтожающий взгляд и, хлопнув дверью, ушёл.

Директор остался один.

Ему было больно и обидно, что его распекли, как мальчишку, но, в то же время, он чувствовал своё бессилие.

— Проклятый вертун! — прошептал он.— Эх! Если бы ты был директором, а я столоначальником… Показал бы я тебе.

Он долго шагал по кабинету, не зная, на ком сорвать накопившуюся злость и обиду.

Потом, вспомнив о министре, облегчённо потёр руки, сел за стол, и, почти не думая, написал письмо:

— «Его высокопревосходительству, господину министру!.. Послушайте, милостивый государь… Если вы хотите работать — то работайте, а даром получать министерское жалованье — это извините-с! Я этого не позволю! Вас если не подтягивать, вы совершенно распуститесь… Чтоб этого у меня не было».

И на душе директора сделалось легче.

Он подписался, вложил письмо в конверт и отправил министру…

1914