Неоконченный военный рассказ

В бригаде нас было четверо. И у каждого в кармане лежал литер. «Требование на воинскую перевозку людей. Перевезти одного человека-писателя». И только один из литеров был составлен несколько иначе и предписывал «перевезти одного человека-художника».

Человек-художник, подобно остальным участникам бригады, был в лёгкой штатской одежде; однако через плечо у него висела полевая сумка. Сумка вызывала уважение, словно бы хранила в себе секретные карты и приказы. На самом же деле там помещались чёрные и цветные карандаши, несколько кусков рисовальной бумаги, бутылочка с тушью и почему-то компас с синей стрелкой, на который художник часто и без надобности поглядывал. Один из человеков-писателей тоже настроился на военный лад и всю дорогу напевал:

Если ранен очень сильно,
Отделённому скажи.

Авторы этих летучих воспоминаний не пели. Их страшило предположение, высказанное пугливым художником.

— Смотрите, с вами обязательно произойдёт недоразумение. Ведь вы всегда пишете вдвоём, так что формально вы не два писателя, а один. Вот вас и зачислят на довольствие, как одного человека. И обмундирование выдадут на одного. Покрутитесь тогда. В армии на этот счёт строго.

На пересадочной станции светился мокрый асфальт. Станция ревела. Надсаживались все паровозные и деповские гудки, создавая пугающую симфонию газовой тревоги. Из билетной кассы выбежал железнодорожник в жёлтой маске с хоботом и стеклянными очами. Противогаз был похож на голову мухи под микроскопом.

Тревога сразу же передалась дальновидному художнику.

— Смотрите,— сказал он предостерегающе,— мы уже в районе тактических занятий. Тут придётся бросить эти штатские замашки — болтать с первым встречным о чём попало. Не забывайте о военной тайне. В армии на этот счёт строго. Решительно всё должно быть засекречено.

Решено было быть поосторожнее в разговорах.

Как назло, к бригаде, которая, нахохлившись, стояла возле своего вагона, сразу же подошёл очень подозрительный гражданин в бобриковом пальто и блеклой кепке. Для отвода глаз он держал в одной руке тяжёлый чемодан, а в другой — подушку и одеяло, стянутые ремнём.

— Скажите, это поезд на Кременчуг? — спросил он.

— Может быть,— заметил один писатель, значительно глядя на другого писателя.

— А ваш поезд куда идёт?

— Какой поезд? — сказал художник, спасая положение.

— Вот этот.

— Поезд? Не знаю. Где поезд?

— Да вот же, позади вас.

— Разве это поезд?

— А что же это, по-вашему? Сберкасса?

— Может быть, всё может быть.

— Вот народ! — с тоской сказал подозрительный гражданин.— Надерутся с утра и шляются по вокзалам. Что же я, впрочем, время теряю! Ясно написано на вагоне: «Ленинград — Кременчуг»…

Тут бригада увидела, что оплошность железнодорожного начальства может испортить всю конспирацию. Нужны были отчаянные меры.

— Где написано? — торопливо закричали все.— На этой табличке? Разве можно доверять каким-то табличкам! Понавесили табличек, а зачем — и сами не знают! Написано «Ленинград — Кременчуг», а поезд может быть, идёт «Владивосток — Сызрань».

— Да ну вас всех! — слезливо сказал гражданин.— Пойду на всякий случай к дежурному. Узнаю у него.

И он побежал по асфальту, качаясь под тяжестью своего багажа.

— Здорово мы его отшили! — радовалась бригада.— В другой раз не сунется с расспросами.

И только несколько дней спустя, когда пиджаки и туфельки были заменены военной формой и когда штатская нервозность и страстность в обсуждении военных вопросов сменились крупицами знания, возникло опечалившее всех предположение: не был ли подозрительный субъект обыкновенным пассажиром?

Короткая и бурная пора воинственного дилетантизма даже оставила след в записной книжке одного из участников бригады. Это был фрагмент рассказа, где военная тайна охранялась с поистине материнской заботливостью.

«Ревность мучила командира Н-ского взвода товарища Н. Он нежно любил активистку НН, но ревновал к командиру Н-ского артдивизиона в котором подозревал самца. И теперь, сидя на опушке редкого берёзового Н-ского лесочка и глядя на излучину реки Н, товарищ Н…»

Рассказ, конечно, не был окончен. Никогда мир не узнает о том, что же в конце концов произошло между товарищем Н и активисткой НН и был ли действительно бездушным самцом командир Н-ского артдивизиона.

Вместо всей этой военизированной, не в меру засекреченной половой проблемы, в записной книжке было записано совсем другое:

«Курсант 3-го эскадрона синего полка товарищ Колпан был в разведке. Обнаружив противника, начальник разведки послал Колпана с донесением в часть. Добравшись до реки, курсант увидел, что мост уже занят красными. Тогда Колпан отъехал в сторону, привязал лошадь в кустах и переправился через реку на бревне. Он выполнил поручение, потом снова оседлал бревно и, переправившись обратно, нашёл свой разъезд, чтобы предупредить его об опасности. В этот день, как и в предыдущие дни, шёл холодный дождь, вода была ледяная, бутылочного цвета…»

Рядовой красноармейский материал оказался интересней богато орнаментированного сочинения о неведомом самце. И если уж особенно отчаянные любители военного колорита потребуют от нас более точных сведений, то можем им сообщить:

— Дело происходило в Н-ском полку Н-ской дивизии, входящей в состав Н-ского корпуса.

1931