Каштаны всё сочней развёртывают лапы.
Вдали всё голубей сереющая мгла.
Стою столбом без шляпы
У людного угла.
А воробьи на зелени газона,
Дурея от весны, топорщатся-пищат.
Глотай волну озона
И думай с ветром в лад…
В кафе у стойки жадно смотришь в стёкла,
Прильнув к прохладному пивному янтарю.
За стойкой нос, как пламенная свёкла…
Благодарю!
Так хорошо с газетою под мышкой,
Качаясь на носках, старинный марш свистать,
Переглянуться с крохотным мальчишкой,
Язык ему лукаво показать…
Он поражён, он тянет мать за юбку:
Смотри!
А я, серьёзно сжавши губы в трубку,
Считаю фонари.
От Триумфальной арки вдаль лучами
Струятся светлые аллеи и дома.
Плывут автомобили за плечами…
Какая стройная густая кутерьма!
Дыра metro. Газетчица в сторонке.
Ныряю в пёстрый вал.
Какой-то хлыщ прилип губой к девчонке —
И засосал.
Афиши — лестницы — привратницы — афиши…
В коричневые клетки влез народ.
Вдали, как мак, глазок алеет в нише.
Вперёд!
Горят огни, пылают краской губы,
Переливаются с улыбками глаза,
Вдоль стёкол вьются провода и трубы.
Качаюсь, как лоза…
Солидный негр блестит в углу очками,
Уткнув в газету маслянистый нос.
Две девушки тихонько каблучками
Аккомпанируют мелодии колёс.
Где выйти? Всё равно… Как загнанную лошадь,
Одышка двинула на лестнице в ребро.
Толкаю дверь: неведомая площадь
И серых сумерек густое серебро. 1924, апрель
Париж | 