Арабские сказки

Осень — время грибное.

Весна — зубное.

Осенью ходят в лес за грибами.

Весною — к дантисту за зубами.

Почему это так — не знаю, но это верно.

То есть не знаю о зубах, о грибах-то знаю. Но почему каждую весну вы встречаете подвязанные щёки у лиц, совершенно к этому виду неподходящих: у извозчиков, у офицеров, у кафешантанных певиц, у трамвайных кондукторов, у борцов-атлетов, у беговых лошадей, у теноров и у грудных младенцев?

Не потому ли, что, как метко выразился поэт, «выставляется первая рама» и отовсюду дует?

Во всяком случае, это не такой пустяк, как кажется, и недавно я убедилась, какое сильное впечатление оставляет в человеке это зубное время и как остро переживается самое воспоминание о нём.

Зашла я как-то к добрым старым знакомым на огонёк. Застала всю семью за столом, очевидно, только что позавтракали. (Употребила здесь выражение «на огонёк», потому что давно поняла, что это значит просто без приглашения, и «на огонёк» можно зайти и в десять часов утра, и ночью, когда все лампы погашены.)

Все были в сборе. Мать, замужняя дочь, сын с женой, дочь-девица, влюблённый студент, внучкина бонна, гимназист и дачный знакомый.

Никогда не видела я это спокойное буржуазное семейство в таком странном состоянии. Глаза у всех горели в каком-то болезненном возбуждении, лица пошли пятнами.

Я сразу поняла, что тут что-то случилось. Иначе, почему бы все были в сборе, почему сын с женой, обыкновенно приезжавшие только на минутку, сидят и волнуются.

Верно, какой-нибудь семейный скандал, и я не стала расспрашивать.

Меня усадили, наскоро плеснули чаю, и все глаза устремились на хозяйского сына.

— Ну-с, я продолжаю,— сказал он.

Из-за двери выглянуло коричневое лицо с пушистой бородавкой: это старая нянька слушала тоже.

— Ну, так вот, наложил он щипцы второй раз. Болища адская! Я реву как белуга, ногами дрыгаю, а он тянет. Словом, всё как следует. Наконец, понимаете, вырвал…

— После тебя я расскажу,— вдруг перебивает барышня.

— И я хотел бы… Несколько слов,— говорит влюблённый студент.

— Подождите, нельзя же всем сразу,— останавливает мать.

Сын с достоинством выждал минуту и продолжал:

— …Вырвал, взглянул на зуб, расшаркался и говорит: «Pardon, это опять не тот!» И лезет снова в рот за третьим зубом! Нет, вы подумайте! Я говорю: «Милостивый государь! Если вы…»

— Господи помилуй! — охает нянька за дверью.— Им только дай волю…

— А мне дантист говорит: «Чего вы боитесь?» — сорвался вдруг дачный знакомый.— «Есть чего бояться! Я как раз перед вами удалил одному пациенту все сорок восемь зубов!» Но я не растерялся и говорю: «Извините, почему же так много? Это, верно, был не пациент, а корова!» Ха-ха!

— И у коров не бывает,— сунулся гимназист.— Корова млекопитающая. Теперь я расскажу. В нашем классе…

— Шш! Шш! — зашипели кругом.— Не перебивай. Твоя очередь потом.

— Он обиделся,— продолжал рассказчик,— а я теперь так думаю, что он удалил пациенту десять зубов, а пациент ему самому удалил остальные!.. Ха-ха!

— Теперь я! — закричал гимназист.— Почему же я непременно позже всех?

— Это прямо бандит зубного дела! — торжествовал дачный знакомый, довольный своим рассказом.

— А я в прошлом году спросила у дантиста, долго ли его пломба продержится,— заволновалась барышня,— а он говорит: «Лет пять, да нам ведь и не нужно, чтобы зубы нас переживали». Я говорю: «Неужели же я через пять лет умру?» Удивилась ужасно. А он надулся: «Этот вопрос не имеет прямого отношения к моей специальности».

— Им только волю дай! — раззадоривается нянька за дверью.

Входит горничная, собирает посуду, но уйти не может. Останавливается как завороженная, с подносом в руках. Краснеет и бледнеет. Видно, что и ей много есть чего порассказать, да не смеет.

— Один мой приятель вырвал себе зуб. Ужасно было больно! — рассказал влюблённый студент.

— Нашли что рассказывать! — так и подпрыгнул гимназист.— Очень, подумаешь, интересно! Теперь я! У нас в кла…

— Мой брат хотел рвать зуб,— начала бонна.— Ему советуют, что напротив по лестнице живёт дантист. Он пошёл, позвонил. Господин дантист сам ему двери открыл. Он видит, что господин очень симпатичный, так что даже не страшно зуб рвать. Говорит господину: «Пожалуйста, прошу вас, вырвите мне зуб». Тот говорит: «Что ж, я бы с удовольствием, да только мне нечем. А очень болит?» Брат говорит: «Очень болит; рвите прямо щипцами».— «Ну, разве что щипцами!» Пошёл, поискал, принёс какие-то щипцы, большие. Брат рот открыл, а щипцы и не влезают. Брат и рассердился: «Какой же вы,— говорит,— дантист, когда у вас даже инструментов нет?» А тот так удивился. «Да я,— говорит,— вовсе и не дантист! Я — инженер».— «Так как же вы лезете зуб рвать, если вы инженер?» — «Да я,— говорит,— и не лезу. Вы сами ко мне пришли. Я думал, вы знаете, что я инженер, и просто по-человечеству просите помощи. А я добрый, ну и…»

— А мне фершал рвал,— вдруг вдохновенно воскликнула нянька.— Этакий был подлец! Ухватил щипцом, да в одну минутку и вырвал. Я и дыхнуть не успела. «Подавай,— говорит,— старуха, полтинник». Один раз повернул — и полтинник. «Ловко,— говорю.— Я и дыхнуть не успела!» А он мне в ответ: «Что ж вы,— говорит,— хотите, чтоб я за ваш полтинник четыре часа вас по полу за зуб волочил? Жадны вы,— говорит,— все, и довольно стыдно!»

— Ей-богу, правда! — вдруг взвизгнула горничная, нашедшая, что переход от няньки к ней не слишком для господ оскорбителен.— Ей-богу, всё это — сущая правда. Живодёры они! Брат мой пошёл зуб рвать, а дохтур ему говорит: «У тебя на этом зубе четыре корня, все переплелись и к глазу приросли. За этот зуб я меньше трёх рублей взять не могу». А где нам три рубля платить? Мы люди бедные! Вот брат подумал, да и говорит: «Денег таких у меня при себе нету, а вытяни ты мне этого зуба сегодня на полтора рубля. Через месяц расчёт от хозяина получу, тогда до конца дотянешь». Так ведь нет! Не согласился! Всё ему сразу подавай!

— Скандал! — вдруг спохватился, взглянув на часы, дачный знакомый.— Три часа! Я на службу опоздал!

— Три? Боже мой, а нам в Царское! — вскочили сын с женой.

— Ах! Я Бэбичку не накормила! — засуетилась дочка.

И все разошлись, разгорячённые, приятно усталые.

Но я шла домой очень недовольная. Дело в том, что мне самой очень хотелось рассказать одну зубную историйку. Да мне и не предложили.

«Сидят,— думаю,— своим тесным, сплочённым буржуазным кружком, как арабы у костра, рассказывают свои сказки. Разве они о чужом человеке подумают? Конечно, мне, в сущности, всё равно, но всё-таки я — гостья. Неделикатно с их стороны».

Конечно, мне всё равно. Но тем не менее всё-таки хочется рассказать…

Дело было в глухом провинциальном городишке, где о дантистах и помину не было. У меня болел зуб, и направили меня к частному врачу, который, по слухам, кое-что в зубах понимал.

Пришла. Врач был унылый, вислоухий и такой худой, что видно его было только в профиль.

— Зуб? Это ужасно! Ну, покажите!

Я показала.

— Неужели болит? Как странно! Такой прекрасный зуб! Так, значит, болит? Ну, это ужасно! Такой зуб! Прямо удивительный!

Он деловым шагом подошёл к столу, разыскал какую-то длинную булавку,— верно, от жениной шляпки.

— Откройте ротик!

Он быстро нагнулся и ткнул меня булавкой в язык. Затем тщательно вытер булавку и осмотрел её, как ценный инструмент, который может ещё не раз пригодиться, так чтобы не попортился.

— Извините, мадам, это всё, что я могу для вас сделать.

Я молча смотрела на него и сама чувствовала, какие у меня стали круглые глаза. Он уныло повёл бровями.

— Я, извините, не специалист! Делаю, что могу!..

* * *

Вот я и рассказала.

1911