Пловец на большие расстояния

I

Дело было зимой в Петербурге, в трескучие морозы, когда термометр показывал 22° — вот почему никто не мог поймать и уличить во лжи этого проклятого мошенника Новаковича.

Мы оказались в совершенно беспомощном положении, а Настасья Николаевна не придумала ничего лучшего, как прийти в восторг от подвигов Новаковича.

Мы четверо составляли свиту Настасьи Николаевны — женщины, которая была более умна, чем проницательна, и более красива, чем умна. Из нас четверых — трое были скромные, простодушные, честные люди, а четвёртый — Новакович.

Перед камином в гостиной Настасьи Николаевны разостлали пушистый ковёр, поставили на двух томах энциклопедического словаря бутылку бенедиктина и рюмки, легли на животы все, не исключая Настасьи Николаевны, и, примостившись поудобнее, стали говорить о том, что кому приходило в голову.

— Интересно: какой вкус имеет человеческое мясо? — щурясь на огонь, промямлил молодой Шмидт.

— Не пробовал,— ответил Новакович, как будто бы спрашивали об этом именно его,— лгать не буду: что не пробовал — то не пробовал…

— А вот,— сказала Настасья Николаевна,— вас здесь четверо мужчин: были ли у кого-нибудь из вас в течение вашей жизни обагрены руки человеческой кровью?

— Не могу похвастаться,— отвечал опять назойливый Новакович.— Чего не было — того не было.

— У меня были обагрены,— признался молчаливый Работорговцев, обращая к нам расширившиеся от ужасных воспоминаний глаза.— Однажды я наклонился зашнуровывать ботинок, а кровь так и хлынула из носу на руки. Я, видите ли, полнокровный.

— Вы, видите ли, не полнокровный, а глупый,— возразила Настасья Николаевна.— Ну, хорошо… если вы не совершали преступления, то, может быть, на вашей совести, господа, есть какие-нибудь подвиги?

Подвиги оказались у Новаковича.

— Есть подвиги! — заявил он.— Два. Однажды я, раздеваясь в купальне, услышал крики. Оказалось, что кто-то тонет… Я, как был в ботинках, в белье, бросился в воду и вытащил несчастного.

— А второй подвиг? — спросил Шмидт.

— Да это и есть второй. Первый — когда я бросился одетый в воду, а второй — когда я вытащил утопающего.

— А кто, господа, из вас самый лучший пловец? — спросила Настасья Николаевна.

— Я! — сказал Новакович.

— Ну это уж слишком! — возмутился я.— Откуда вы знаете, как плаваем мы: Шмидт, Работорговцев и я?! Может быть, мы трое плаваем как рыбы!

— Хорошо,— язвительно засмеялся Новакович.— Сколько вы можете проплыть без отдыха?

— Полверсты,— подумав, отвечал Шмидт.

— А я версту,— заявил я.

— И я,— заявил Работорговцев.

— Версту?! — засмеялся Новакович.— Это у них называется «как рыбы»!.. Ха-ха! Знаете ли вы, милые мои, что я проплывал по шести вёрст!

Если бы в то время было лето, я схватил бы Новаковича за шиворот, потащил бы к морю и, швырнув его в воду, заставил бы проплыть на моих глазах эти шесть верст.

Но он, чувствуя себя хозяином положения, перевернулся на спину, засвистал и потом небрежно продолжал:

— Да… А как я ныряю! Боже ты мой!.. Однажды, купаясь в реке, я нырнул на глазах публики и исчез. Искали меня до самого вечера. А я преспокойно вынырнул на другом берегу, потихоньку оделся и ушёл.

— Во что же вы оделись, если ваша одежда была на другом берегу?

Новакович посмотрел на меня, скосив свои холодные глаза.

— У меня была заготовлена другая. На втором берегу…

Мы трое скрипели зубами, грызли края рюмок с бенедиктином, но ничего не могли с ним поделать.

А он рассказывал Настасье Николаевне:

— Прыгать в воду нужно умеючи. Если прыгать с большой высоты неумело — можно разбиться о воду… я прыгал однажды с самой верхушки мачты корабля… Сажень десять… Море внизу кажется маленьким-маленьким.

— Как же вы могли,— спросил методичный Шмидт,— прыгать с мачты прямо в море, если на вашем пути встречается борт корабля? Он должен далеко выдаваться за линию полёта.

— Да,— согласился Новакович, целуя руку Настасьи Николаевны.— Он и выдавался.

— Ну?! Так как же…

— Да так,— усмехнулся Новакович.— Я прыгал во время волнения, когда была качка. Я выжидал наклона корабля в мою сторону и прыгал. Промедли я несколько секунд — моё тело безжизненной массой ударилось бы о борт корабля…

— Вы, значит, очень ловки? — любуясь им сквозь опущенные веки, спросила Настасья Николаевна.

Новакович, охорашиваясь, сложил руки на груди, вытянул ноги и хладнокровно кивнул головой.

— Да, я очень ловкий.

— Да уж ловкий, нечего и говорить,— проворчал Шмидт.

— Ловкий парень! — усмехнулся Работорговцев.

— Я ловкий! — засмеялся Новакович.

— Ловкий,— подумал я.— Ловкий, чтоб ты пропал.

— Ловкий,— подтвердил ещё раз Новакович.— Не пропаду. Я, можно сказать, вырос на море.

— Как же вы говорили раньше, что ваша родина Москва? — спросил я, подмигнув Шмидту.— Как же так?

— Да, Москва!.. Что ж из этого? — удивился Новакович.

— Как же так: то — Москва, то — вырос на море?

— Ну да — что ж из этого?

— Какое же в Москве море?

— В Москве моря нет. Но что ж из этого следует?

Его наглый, какой-то хладнокровно-стальной тон смутил меня.

— Как же… вы… росли?..— пробормотал я.

— Так и рос. Не оставаться же мне ради вашего удовольствия всю жизнь маленьким ребёнком.

Настасья Николаевна засмеялась.

Лучше бы она меня ударила.

II

22 градуса мороза, Петербург, пылающий камин, пушистый ковёр и бенедиктин на энциклопедическом словаре — всё это осталось далеко позади.

Было жаркое, летнее утро, был севастопольский бульвар, тихое море и нагретая солнцем скамейка, на которой я еле мог усидеть.

Сзади меня послышался скрип песка под чьими-то ногами и мелодичный свист. Я оглянулся и бросился вдогонку за промелькнувшим человеком.

— Новакович! — крикнул я.— Эй, Новакович! Стойте!

Приветствовал он меня равнодушно, без особенной радости.

— Очень рад видеть вас, Новакович,— сказал я, зловеще улыбаясь.— Посостязаемся! Надеюсь, вы помните, что говорили зимой на пушистом ковре? Хе-хе! Это редкое зрелище — видеть, как человек переплывает расстояние в шесть вёрст.

— А разве я говорил шесть? — осведомился, чертя палкой по песку своё имя, Новакович.

— Шесть.

— Да, но в речной воде. Речная легче морской.

— Хорошо,— согласился я.— Пусть. Положим на морскую воду половинное расстояние: три версты. Идёт?

Он о чём-то думал.

— Пожалуй. Когда?

— Завтра.

Он мог удрать из Севастополя сегодня же вечером. Поэтому я решил не спускать с него глаз и увязался за ним обедать. После обеда мы ужинали, а потом, поздно вечером, я под каким-то предлогом напросился к нему ночевать.

Было ясное, жаркое утро. Держа Новаковича под руку, я вёл его в купальню, а он вперемешку со свистом рассказывал:

— Теперь нет хороших пловцов… Помню, лет семь тому назад я плавал в Одессе с одним английским матросом… Вилли Сандерсом. Отплыли мы так, что берегов не видно. Что делать? Куда возвращаться?.. Компаса нет… «Плывём,— говорит Сандерс,— сюда». «Как — сюда? А вдруг берег останется сзади, и мы поплывём в открытое море»… Положеньице! Поплыли на авось…

— Ну? — мрачно спросил я.

— В десяти верстах пароход нас подобрал. Что смеху было!

— Вот и купальня,— сказал я.— Ну-с, разденемся.

Мне казалось, что я припёр Новаковича к стене. Выхода ему не было… В его плаванье я верил так же, как в философский камень.

К моему удивлению, он бодро разделся, натянул купальный костюм и вышел на лестницу.

— Вот что…— обратился он ко мне.— Я поплыву, и если через два часа не вернусь — значит, что-нибудь меня задержало. Тогда вы не ждите — можете, идти домой. Завтра увидимся.

— Ладно, ладно… Лезьте в воду.

— Сейчас полезу. Как вы думаете — холодная вода?

— 20 градусов.

— Ага… 20. Сейчас… сейчас полезу.

Он опустил одну ногу в воду и вдруг, вздрогнув, обернулся ко мне. На лице его была написана гадливость и отвращение, будто бы он наступил на лягушку.

— Что с вами? — удивился я.

Он взял меня за руку, отвёл в сторону и шепнул, брезгливо выпятив губы:

— Я не могу лезть в воду.

— Почему?!

— Тот вон толстый человек, который за канат держится, сейчас плюнул в воду.

— Эка важность! Не в ванну же он плюнул, а в море. Море велико.

Не слушая меня, он стянул купальный костюм и с дрожью отвращения стал одеваться…

— Какая гадость! И как это позволяют плеваться?.. Фи! Только вспомню об этом — с души воротит! А вы…— обратился он ко мне, брезгливо всматриваясь в моё лицо,— неужели вы бы купались в такой заплёванной воде?

— Дело не в этом,— угрюмо возразил я.

— Завтра встанем пораньше и придём, когда никого не будет. Ладно?

— Вот это — другое дело. Сделайте одолжение!

III

Когда мы пришли на другое утро — в купальне не было ни души. Только в соседней женской купальне слышался чей-то разговор, взвизгивания и плеск воды.

Новакович опять быстро, с готовностью, переоделся в купальный костюм, вышел на лестницу, потом сейчас же вернулся и, смущённо смеясь, подошёл ко мне.

— Ну? Что ещё? — нервно спросил я.

— Там… женщины,— сконфуженно прошептал он.

— Да! Женщины. А вы что,— злобно прошипел я,— стесняетесь их?!

Он застенчиво провёл пальцем по шву купального костюма.

— Они… смотрят… Я почти… голый. Как же так?

— Подумаешь, Иосиф Прекрасный! — разозлился я.— Лезьте в воду! Плывите!

Он тихо смеялся, подкатывая глаза, будто бы его щекотали.

— Ах, что вы, что вы!.. На виду у женщин… С голыми ногами… Ах! Мне, право, так неловко…

— Хорошо! закричал я.— Хорошо! Мы возьмём лодку, отплывём в открытое море, и вы там поплаваете, чёрт возьми. Вам ведь всё равно?!

— И прекрасно! — оживился он.— Лучше этого и придумать нельзя… Хоть сейчас.

— Ладно,— усмехнулся я.— Сейчас — так сейчас.

Через двадцать минут мы в четыре весла неслись из бухты на большом, просторном ялике.

— Ну вот, здесь хорошо,— сказал я, искоса поглядывая на него.— Ни души не видно, и всюду открытое море. Глубина здесь аршин сорок-пятьдесят.

— Средняя глубина,— кивнул головой Новакович.— На такой глубине я в молодости доставал со дна ракушки.

Он разделся, взял купальный костюм, завёрнутый в газетную бумагу, и стал его разворачивать. Скользя глазами по газете, он вдруг наклонился, впился в неё взглядом и тихо выругался.

— О, чёрт возьми! Вот не везёт — так не везёт!

— Что?!! — крикнул я, сжимая кулаки.

— Оказывается, в открытом море нельзя купаться. Вот постановление градоначальника, напечатанное в газете: «Во избежание несчастных случаев, запрещается купальщикам выезжать в открытое море»…

— Вздор! — сказал я.— Нас здесь никто не увидит, а яличнику я дам за молчание пять рублей! Лезьте в воду.

Новакович обиженно пожал плечами.

— Как! Вы хотите, чтобы я нарушил приказ начальства, того начальства, которое поставлено над нами самим Богом, которое заботится о нас и которое знает лучше: что хорошо, что плохо?! Никогда я себе этого не позволю… Э, нет… Плохо же вы знаете Новаковича!

Я действительно плохо знал Новаковича.

Когда мы возвращались, я устало, апатично смотрел на далёкий горизонт, а Новакович оживлённо рассказывал:

— Помню, в Красном море был со мной случай: нырнул я, вижу — акула… Я как крикну на неё…

1912